Между

Дом Габриэль. Терраса у бассейна. Поздний вечер. Бутылка вина опустела. Они сидели на диване — близко, бёдра касались бёдер. Её голова лежала у на плече Серхио, его рука — на её колене, чуть выше, чем обычно. Пальцы его иногда гладили, иногда просто лежали, тёплые, чуть влажные от вечерней прохлады. На террасе горели только маленькие светильники, встроенные в пол — мягкие, тёплые точки, которые не резали глаза, не выхватывали детали. Вода в бассейне блестела голубоватым светом, иногда по поверхности пробегала рябь — ветер с моря или кто-то из соседей плеснул воду. За перилами было темно, и редкие огни города казались далёкими, ненастоящими. Где-то внизу сигналила машина — коротко, один раз, и снова тихо. Пахло жасмином, хлоркой от бассейна и вином — терпким, с нотками вишни и дуба. Габриэль чувствовала тепло его тела через тонкую ткань блузки. Сердце его билось ровно — не учащённо, не тревожно. Просто… ровно. Как у человека, который сидит здесь, но мыслями где-то далеко. Она подняла голову, посмотрела на него. Он улыбнулся — но не той улыбкой, от которой у неё внутри всё сжималось. Другой. Усталой. Вежливой даже. Уголки губ дрогнули и замерли. Очки в роговой оправе блеснули в свете ламп, отразив две маленькие жёлтые точки. И взгляд его был пустым — шеф смотрел куда-то сквозь сад, сквозь ночь, сквозь неё. «Он сегодня сам не свой. Весь ужин. Думает, я не замечаю? Замечаю. Дело в Энди. Наверное в ней, в ком ещё? Она обижена, он переживает. Я понимаю. Но я тоже хочу, чтобы он был здесь. Со мной. Не с мыслями о дочери. Не с телефоном в кармане, который он проверил три раза, пока мы ели. Со мной. Сегодня я хочу быть для него не просто «тайной», которую он прячет. Хочу быть женщиной, с которой ему хорошо. Даже если для этого придётся сделать первый шаг.» Она взяла его за руку — ту, что лежала на её колене. Пальцы были тёплыми, сухими, с въевшейся кухонной солью под ногтями — она чувствовала эту шершавость подушечками своих пальцев. Женщина сжала их, потом потянула — мягко, не спрашивая. Потянула вверх, заставляя его подняться. — Идём, — произнесла она тихо. Голос её был низким, чуть хриплым — от вина, от вечера, от того, что она уже решила. Он поднял глаза. В них мелькнуло удивление — или растерянность. Брови чуть приподнялись, между ними залегла короткая морщинка. Он не спрашивал «куда». Не спрашивал «зачем». Просто встал. Позволил увести себя через стеклянную дверь в гостиную, где был приглушённый свет. В комнате горел только торшер в углу — мягкий, янтарный, он выхватывал из полумрака край дивана, журнальный столик с журналами, корешки книг на полках. Остальное тонуло в тени. За стеклянной стеной, в синеве бассейна, отражались редкие звёзды — дрожащие, размытые, как акварель по мокрому. Пахло пылью, старым деревом и ею — цветочными духами, которые она носила годами и не меняла. Габриэль толкнула его в грудь — не сильно, скорее направила. Ладонь её легла на его грудь, поверх рубашки, чувствуя, как бьётся сердце — всё так же ровно, без надрыва. Мужчина опустился на диван, откинулся на спинку. Не сопротивлялся. Только смотрел на неё снизу вверх — растерянно, устало, без той уверенности, которая обычно была в его взгляде. Руки его повисли вдоль тела — расслабленные, бессильные. Она забралась на него сверху, оседлала бёдра. Платье задралось, открывая колени — гладкие, загорелые, с тонкой золотой цепочкой на щиколотке, которая блеснула в свете торшера. Ткань платья была мягкой, тёплой, чуть шершавой — она чувствовала её прикосновение к своим бёдрам. Она провела руками по его плечам, по груди, расстегнула верхнюю пуговицу рубашки. Медленно. Пальцы её дрожали — только чуть-чуть, только в кончиках. Наклонилась, поцеловала — в губы, нежно, с языком. Губы его были сухими, почти горячими. Монтес обвела их языком, чувствуя, как он отвечает — не уклоняется, но и не втягивается в поцелуй. Просто принимает. «Целую. Он отвечает — но не так, как обычно. Не жадно. Не страстно. Просто… целует. Будто через силу. Или будто думает о чём-то другом. Не надо, милый. Не думай. Просто будь здесь. Со мной. Сегодня я сделаю всё, чтобы тебе было хорошо. Даже если сама устала. Даже если этот ритм — не мой. Сегодня — всё для тебя.» Она целовала его шею — от подбородка до ключиц, медленно, не спеша. Языком провела по пульсирующей жилке, чувствуя, как её пальцы расстёгивают пуговицы — одну, вторую, третью. Рубашка разошлась, открывая его грудь — широкую, с тёмными волосами, с капельками пота у самой шеи. Габи поцеловала ключицы, провела губами по грудине. Её ладони скользили по его коже — горячей, влажной, с лёгкой щетиной, которую она любила щекой. Руки его лежали на её талии — просто лежали, не сжимали, не гладили. Как будто он не знал, что с ними делать. Она начала тереться промежностью о его пах — плавно, ритмично, чувствуя, как ткань платья скользит по его брюкам, как тепло передаётся от тела к телу, как её собственное тело откликается — влагой, тяжестью внизу живота, сладким, тянущим ожиданием. Сквозь ткань она чувствовала его — мягкий, неподвижный, как будто он никогда не был твёрдым. Она прижалась сильнее, чувствуя, как её трусики становятся влажными. Ничего. Никакой реакции. «Не встаёт. Почему? Он хочет меня. Я знаю. Всегда хочет. Даже когда устал. А сегодня… Что с ним сегодня? Энди? Или что-то ещё? Не дави. Не спрашивай. Просто будь рядом. Пусть расслабится. Пусть почувствует меня.» Девушка оторвалась от его губ, заглянула в глаза. Провела ладонью по его щеке — по щетине, по скуле, по влажным вискам. Большим пальцем погладила скулу — нежно, успокаивающе. Шепнула тихо, почти не разжимая губ: — Расслабься, любимый. Не думай о проблемах. Я здесь. Я с тобой. «Не думай о проблемах. Она решила, что я переживаю из-за Энди. Отчасти — да. Но не только. Член ещё, сука, никак не встаёт. Какой-то заговор! Твою мать, Маркина, соберись. Она здесь. Она хочет тебя. А ты сидишь, как бревно, и не можешь даже… Чёрт. Что со мной? Устал? Или… не могу, не могу, не могу…» Серхио закрыл глаза. И сразу — без спроса, без предупреждения — в голову полезло воспоминание. Отель. Сегодня. Обед. Красное платье упало на пол. Она на коленях. Ракель. Губы сомкнулись у основания, член утонул в её рту — глубоко, сразу. Язык скользнул снизу вверх по стволу, надавливая на вену. Её глаза — снизу вверх, блестящие, влажные, с вызовом и обещанием. Он почувствовал, как член дёрнулся — слабо, едва заметно. Но дёрнулся. Габриэль снова потёрлась о него — и он снова дёрнулся. Жёстче. Ощутимее. Он вспомнил её на четвереньках. Руки на кровати, спина выгнута, ягодицы приподняты. Он сзади, входит в неё — резко, глубоко, до упора. Шлепает по ягодице — звонко, пошло. Мурильо стонет. Шепчет: «Какая же ты ахуенная». Ещё один шлепок. Ещё один стон. Член набух, затвердел, приподнялся — медленно, с усилием, как будто просыпался после долгого сна. Шеф почувствовал, как кровь приливает, как кожа натягивается, как он упирается в ткань джинсов, приподнимая её. «Проснулся. Наконец-то. Ещё чуть-чуть. Ракель, детка, помоги. Не останавливайся. Твой влажный рот. Твой горячий язык. Твои дикие глаза. Я почти там.» Маркина медленно открыл глаза. Не сразу. Сначала просто приоткрыл, привыкая к полумраку гостиной, к мягкому свету торшера, к обстановке. Габриэль целовала его шею — медленно, нежно. Её язык проводил по ключицам, губы вбирали кожу в яремной впадине. Её пальцы расстёгивали оставшиеся пуговицы — последнюю, самую нижнюю. Она стянула рубашку с его плеч — ткань скользнула по рукам, он сбросил её на пол. Остался с голым торсом. Она провела ладонями по его груди — по волосам, по соскам, по рёбрам. Поцеловала в уголок рта — коротко, почти невесомо. — Так-то лучше, — прошептала она. — Рада, что ты наконец-то расслабился. «Спасибо, Ракель, с меня должок. Послезавтра у тебя дома.» Потом встала с него. Быстро, одним движением. Сняла платье через голову — ткань упала на пол, легла у ног, как тёмная лужа. Осталась в белье — бежевом, кружевном, том самом, которое он подарил ей около месяца назад. Кружево облегало грудь, просвечивало в свете торшера, открывало соски — уже твёрдые, готовые. Женщина подцепила пальцами край трусиков — тонкое кружево, почти невесомое. Медленно спустила их по бёдрам, чувствуя, как ткань скользит по коже, как она становится влажнее от этого движения. Перешагнула через них, бросила на диван рядом с Серхио. Ткань упала на кожаную обивку — бежевое на тёмном, влажное пятно, которое он заметил, но ничего не сказал. Просто смотрел на неё — голую от пояса до бёдер. И старался думать лишь о ней. Подошла к сумочке на журнальном столике, достала презерватив. Фольга блеснула в свете торшера. Вернулась к нему, помогла снять джинсы — сначала пуговицу, потом молнию, потом потянула ткань вниз, вместе с боксерами. Он приподнялся, помогая. Джинсы упали на пол, боксеры следом. Член стоял — твёрдый, пульсирующий, готовый. Она надела презерватив — медленно, раскатывая по всей длине, чувствуя, как он вздрагивает от её пальцев, как под кожей перекатываются мышцы. Потом снова забралась на него, опустилась на колени, раздвинула ноги шире, почувствовала, как головка упирается во влажный вход. Замерла на секунду, глядя ему в глаза. — Ты готов? — Мужчина коротко кивнул, удерживая её за талию. И медленно опустилась. Глубоко. До конца. Выдохнула — тихо, с закрытыми глазами. «Она внутри. Тёплая. Влажная. Как же хорошо… Но не так, как с Ракель. Не так остро. Не так жёстко. Чёрт, перестань. Не сравнивай. Габи здесь. Она старается. Для тебя. Будь с ней. Сейчас — только она.» Она начала двигаться. Медленно сначала — вверх-вниз, вверх-вниз. Её руки лежали на его плечах, пальцы сжимали, не впиваясь. Она смотрела на него — в глаза, не отводя. Бёдра её поднимались и опускались, задавая ритм. Медленный. Тягучий. Привычный для неё. Потом она ускорилась. Сама. Без его просьбы. Без его шёпота. Потому что знала — он любит быстрее. Потому что хотела угодить. Потому что сегодня — всё для него. «Она ускоряется. Для меня. Знаю. Сама не любит этот ритм. Но старается. Какая же она… А я не могу перестать думать о Ракель. О её руках на моём члене. О её рте. О её стоне, когда она кончает. Чёрт, опять. Не могу остановиться. Её губы. Её язык. Её «по самые яйца, шеф». Блять… Ракель…» Член пульсировал, сжимался, готовый взорваться. Серхио чувствовал, как волна неумолимо нарастает — медленно, но неудержимо. Как сжимаются мышцы внизу живота. Как дыхание сбивается. Ещё немного — и он кончит. «Не сейчас. Ещё рано. Она же тоже хочет кончить. Я чувствую. Её ритм ускорился — ей уже не терпится. Или она просто старается для меня? Не важно. Не думай сейчас о Ракель. О том, как она взяла в рот. О том, как я кончил ей в рот. Не думай, Маркина! Чёрт, сейчас… сейчас… Больше не могу!» Он кончил. С хрипом, с её именем — но каким? Габриэль или Ракель? Он не понял сам. Губы его шевельнулись, звук вырвался — сдавленный, хриплый, почти беззвучный. Имя утонуло в шее Габи, в её волосах, в её дыхании. Она не расслышала. Или не захотела расслышать. Просто почувствовала, как он пульсирует внутри, как сжимается, как выдыхает — шумно, с облегчением, с опустошением. И замерла. Не кончила. Даже близко не была. «Всё. Он кончил. А я… нет. Ничего. В следующий раз. Сегодня он устал. Сегодня всё для него. Я сама так захотела, сама спешила.» Мужчина сидел с закрытыми глазами. Дышал тяжело, как после бега. Она не двигалась — сидела на нём, чувствуя, как член затихает внутри, как их тела медленно возвращаются в реальность. Потом он открыл глаза. Посмотрел на неё — виновато, растерянно, с красными белками и капелькой пота на виске. Провёл рукой по лицу — по влажным вискам, по щетине, по закрытым глазам. — Прости, — выдохнул Маркина. Голос был чужим — сиплым, с хрипом, как будто он не пил несколько часов. — Я… слишком быстро. Ты не… Она закрыла ему рот поцелуем. Коротким. Нежным. Пальцами провела по его губам — сухим, горячим. Без упрёка. — Не важно, — прошептала девушка, отрываясь от его губ. — Главное — процесс. Ты со мной и это всё, что имеет значение. «Не важно. Она говорит — не важно. Но я знаю — это неправда. Она хотела кончить. Я чувствовал. А я… я даже не спросил. Даже не попытался продлить. Просто взял своё. Как животное. Ещё и думал о другой, чёрт. Какая же я скотина.» Он хотел сказать что-то ещё. Извиниться. Пообещать, что в следующий раз всё будет иначе. Но слова не шли. Горло пересохло, в голове было пусто — или слишком много всего. Ракель на коленях. Габи на коленях перед ним. Энди в темноте комнаты. Всё смешалось. И он молчал. Монтес встала с него. Медленно. Натянула трусики. Он снял презерватив, завязал узлом, бросил в корзину у дивана. Пластик глухо стукнул о металлический край. Начал одеваться — джинсы, пальцы дрожали, молния заела, пришлось дёрнуть. Рубашка, пуговицы не слушались, он застегнул только три из них. Она стояла рядом — в одном бюстгальтере, босая, с влажными бёдрами. Смотрела на него, ждала. Он застегнул последнюю пуговицу, которую смог найти. Подошёл к ней. Взял её лицо в ладони — пальцы его были холодными. Поцеловал — коротко, почти невесомо. В губы. Не в щёку. В губы. Но без обещания. Без тепла. Её губы были мягкими, влажными — от его поцелуя, от её собственных слёз, которые она не пролила. — Прости, мне нужно домой. Я обещал Энди завтрак. — Сказал он тихо, отстраняясь. — Увидимся. Дверь закрылась. Его шаги по каменной дорожке — сначала громкие, потом тише. Шорох гравия под подошвами. Хлопок дверцы машины. Мотор завёлся — сначала рывком, потом ровно. Машина отъехала. Свет фар скользнул по окнам, осветил гостиную на секунду — и пропал. Габриэль осталась стоять посреди комнаты. В одном белье. С пустотой внутри, которая росла, заполняла грудь, поднималась к горлу. «Увидимся. Даже не «до завтра». Даже не «я позвоню». Увидимся. Когда — неизвестно. Как всегда. Только когда ему удобно. Только когда он не занят. Только урывками. А я… я как дура. Жду. Надеюсь. Люблю. И уже не знаю — зачем.» Она постояла ещё несколько секунд. Потом повернулась, прошла на кухню, налила вина, вышла на террасу. На террасе было тихо — только вода в бассейне чуть плескалась, да где-то далеко лаяла собака, монотонно, скучно. Габриэль села в шезлонг, поджала ноги, уставилась в небо. Звёзд было мало — городская подсветка съедала их почти все. Только пара самых ярких мерцали где-то над морем, дрожали, как слёзы на ресницах. Она сделала глоток. Вино было терпким, горьковатым. Не таким, как час назад. Или просто ей казалось. За окнами гостиной горел торшер, отбрасывая тёплый свет на диван, на котором они только что сидели. На котором он кончил, а она — нет. «Когда-нибудь он уйдёт совсем. Я знаю. Чувствую. Но пока он ещё здесь. Пока приходит. Пока говорит, что хочет быть со мной. Пока разрешает себя ждать. А я жду. Потому что люблю. Потому что надеюсь. Потому что боюсь остаться одна. Дура. Какая же я дура.» Она сидела в одном белье, под ночным небом Малаги, с пустотой в груди и с мыслью, что завтра она снова скажет «да». Потому что не умеет говорить «нет». Особенно ему. --- Бокал опустел. Она поставила его на столик у бассейна — стекло глухо стукнуло о металл, остатки вина капнули на белый пластик, растеклись розовым пятном. В бассейне всё так же светилась голубая вода, отражая редкие звёзды, но Габриэль уже не смотрела на неё. Она встала, поправила бретельку бюстгальтера, которая сползла с плеча, и пошла в дом. Босая ступня ступала по тёплой каменной плитке террасы, потом по гладкому светлому паркету гостиной. Она прошла мимо дивана — того самого, на котором он кончил, а она — нет. Подушки ещё хранили форму его тела, лёгкую вмятину от его спины. Запах его одеколона смешивался с запахом вина и её духов. Она не остановилась. Не посмотрела. Просто прошла мимо. Лестница на второй этаж — широкая, с белыми ступенями и стеклянными перилами. Она поднималась быстро, держась за гладкие металлические поручни. В доме было тихо — только кондиционер гудел где-то на первом этаже, да редкие звуки улицы доносились сквозь закрытые окна. В спальне было темно. Только свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложился жёлтыми полосами на кровать, на ковёр, на стены. Она не стала включать основной свет. Подошла к туалетному столику — белому, лаконичному, с большим круглым зеркалом в тонкой металлической раме. На столешнице из искусственного мрамора стояли баночки с кремами, флаконы духов, кисти для макияжа в прозрачном стакане. Всё аккуратно, всё на своих местах. Женщина открыла выдвижной ящик. Внутри, среди зарядных устройств, старых чеков и пары неиспользованных помад, лежал он. Клиторальный вибратор — серебристый, гладкий, с одной кнопкой и изогнутым концом. Она не пользовалась им с тех пор, как начала встречаться с Серхио. Он лежал здесь, забытый, ненужный, как старая игрушка, к которой давно остыл интерес. Габи взяла его в руку. Пластик был прохладным, гладким. Она нашла провод — тонкий, чёрный, с маленькой вилкой на конце — и воткнула в розетку рядом со столиком. Красный индикатор загорелся. Вибратор заряжался. Затем прошла в ванную. Включила воду — горячую, почти обжигающую. Пар заполнил пространство, запотели зеркала, стеклянная дверь душевой кабины. Она сняла бюстгальтер, трусики — ткань была влажной, неприятно липла к телу. Встала под воду. Вода текла по лицу, по шее, по груди, по животу. Она намылила мочалку — гель пах лавандой, тот самым, который она покупала годами — и провела по плечам, по рукам, по бёдрам. Движения были механическими. Она не думала ни о чём. Не хотела думать. Просто стояла, пока вода не стала остывать. Через пятнадцать минут Монтес выключила душ, вытерлась большим мягким полотенцем. Накинула шёлковый пеньюар — бледно-розовый, почти прозрачный, с тонкими бретелями, которые норовили соскользнуть с плеч. Под ним ничего не было — ни белья, ни желания прятаться. Она села перед туалетным столиком. Включила лампочки вокруг зеркала — несколько штук, маленькие, встроенные в раму, они осветили её лицо, плечи, ключицы. Всё остальное оставалось в полумраке. Выключила вибратор с зарядки — красный индикатор погас. Распахнула пеньюар. Посмотрела на себя в зеркало. Грудь третьего размера, упругая, с бледными сосками, которые ещё не затвердели. Родинка на левой ключице — маленькая, коричневая, которую Серхио когда-то поцеловал и сказал: «Милая». И грусть в глазах. Глубокая, тяжёлая, которая не проходила уже несколько часов. «Смотрю на себя. Грудь, родинка, лицо. Та же, что и год назад. Та же, что неделю назад. Но внутри — всё по-другому. Тогда я верила, что всё изменится. Что он перестанет прятать меня. Что однажды останется. Не уйдёт. А сейчас… сейчас он уходит каждый раз. Уходит даже тогда, когда я рядом. Даже тогда, когда я призналась ему в любви. А я сижу здесь, перед зеркалом, с вибратором в руке. Дура.» Она включила устройство. Тихий, ровный гул наполнил тишину спальни. Поднесла его к соску — левому, тому, на который он любил смотреть. Водила по кругу, вокруг, касалась кончиком, надавливала. Сосок начал набухать — медленно, но верно. Потом правый. Так же. Медленно. Глаза её были открыты, но она не видела себя — видела его. «Серхио. Вспомни его руки. Его губы. Как он целовал тебя здесь, на этом стуле, когда вы возвращались с ужина. Вспомни. Ну же.» Но в сознание вплывало другое лицо. Сальвадор. Его улыбка в ресторане — открытая, тёплая, чуть насмешливая. Его руки, когда он накладывал ей салат. Крупные пальцы, длинные, с аккуратно подстриженными ногтями. Как он сказал: «Тебе идёт это платье». Не как кандидат на должность. Как мужчина женщине. «Почему он? Почему не Серхио? Не хочу его. Не хочу. Но он… он был вежлив. Он заботился. Открыл мне дверь. А Серхио… Серхио ушёл. Сказал «увидимся» и ушёл. Даже не поцеловал как следует. А этот остался. В моей голове. В моих фантазиях. Чёрт.» Вибратор скользнул ниже. По животу, по впадине между рёбрами, по пупку. Она раздвинула ноги — шире, ещё шире, открываясь себе, своим фантазиям. Одной рукой она сжимала левый сосок — сильно, больно, оттягивала, чувствуя, как он твердеет, как откликается. Вторая держала вибратор, который уже добрался до клитора. Вибрация — ровная, глубокая — массировала, дразнила. Она нажала кнопку — вибрация усилилась, стала быстрее, жёстче. «Да. Ещё. Не останавливайся.» Габи закрыла глаза. И снова перед ней возник Сальва. Она не звала его. Не хотела. Но он пришёл сам. Она вспомнила их обед в ресторане «El Muelle». Как он не позвал её. Как он улыбнулся — открыто, тепло, чуть насмешливо. Как подвинул к ней тарелку с салатом — креветки, руккола, помидоры черри, кедровые орешки. Как его пальцы касались её тарелки, её бокала, её руки, когда он наливал лимонад. «Ты выглядишь счастливее, чем вчера». Она не ответила тогда. Просто улыбнулась. А сейчас — сейчас она отвечает. В фантазии, в этом одиноком полумраке спальни. Вибратор гудел на клиторе, вибрация поднималась выше, в живот, в грудь, в горло. Она представила, как Сальва подаёт ей руку после ужина. Ладонь сухая, тёплая, с лёгкой шершавостью на подушечках пальцев. Он не отпускает сразу — держит на секунду дольше, чем нужно. Потом открывает дверь её Mini Cooper — не захлопывает перед носом, а ждёт, пока она сядет, придерживая дверь. Потом обходит машину, садится за руль своего пикапа. Поворачивается к ней. Улыбается. «Ты такая красивая сегодня». Вибратор ускорился. Женщина застонала — тихо, сдавленно, закусив губу. А теперь они уже не в ресторане. Они в её кабинете. Поздний вечер, за окном темно, в комнате горит только настольная лампа. Она сидит на диване — том самом, кожаном, где обычно сидит, когда устаёт. Он стоит перед ней. Смотрит сверху вниз. Потом опускается на колени. Не спрашивает. Не говорит ни слова. Просто опускается. Его руки ложатся на её колени. Тёплые. Уверенные. Мужчина раздвигает их — медленно, не спрашивая. Она позволяет. Не может не позволить. Вибратор гудел, вибрация стала почти невыносимой. Габи сжимала сосок до боли, оттягивала, чувствуя, как низ живота пульсирует в такт вибрации. Сальва в её фантазии целует её внутреннюю сторону бедра — сначала левое, потом правое. Губами, языком, слегка покусывает, дышит на влажную кожу. Его пальцы скользят выше, под юбку, к кружеву трусиков. Она чувствует их — горячие, настойчивые. Они гладят её через ткань, надавливают, дразнят. — Ты уже мокрая, — шепчет он. — Я чувствую. Она хочет ответить, но не может. Слова застревают в горле. Мартин отодвигает трусики в сторону — медленно, дразня, глядя на неё снизу вверх. Его серые глаза блестят в полумраке кабинета. Его пальцы касаются её влажного лобка — сначала один, проводит по складкам, собирает влагу, подносит к губам. Облизывает. — Сладкая, — хрипит он. — Как я и думал. — Потом входит внутрь. Один палец. Медленно. До второй фаланги. Габриэль в реальности вскрикнула — глухо, сдавленно, зажимая рот ладонью. Вибратор дрожал на клиторе, пальцы её сжимали сосок, ноги разъезжались по гладкой поверхности пуфика. Сальва в фантазии добавляет второй палец. Растягивает её. Входит глубже. Находит ту самую точку — ту, от которой всё внутри взрывается. И давит. Не гладит — давит. Удерживает. Не даёт ей ускользнуть. — Ты хочешь кончить? — Спрашивает он. — Кончай. Я здесь. Его большой палец находит клитор. Водит круговыми движениями — в такт пальцам внутри. Медленно. Ритмично. Не ускоряется. Не даёт ей сорваться. Держит на грани. Вибратор в её руке дрожал, вибрация заполняла всё тело. Габи чувствовала, как волна нарастает — медленно, неудержимо. Как пульсирует внутри. Как сжимается вокруг его пальцев. Как дрожат бёдра. Как ноги немеют. Как воздух заканчивается в лёгких. «Пожалуйста. Ещё. Ещё чуть-чуть. Не останавливайся. Я сейчас. Сейчас. Сейчас…» — Кончай, — молит Сальвадор. — Для меня. В реальности её тело выгнулось. Вибратор выпал из руки, упал на ковёр, откатился под стул. Но она не заметила. Потому что в фантазии она уже была на грани. И она кончила. Оглушительно, содрогаясь всем телом, вцепившись пальцами в край столика. Рот открыт, но звука нет — только хриплый выдох, только судорога, которая прошла от пальцев ног до макушки. Она чувствовала, как пульсирует клитор, как спазмы затихают, как тело расслабляется, становится тяжёлым, чужим. Вибратор валялся на полу, красный индикатор не горел — заряд кончился. Вместе с её оргазмом. Вместе с фантазией. Женщина сидела с открытым ртом, тяжело дыша, чувствуя, как последние судороги проходят по телу. Пальцы всё ещё сжимали сосок — там остались красные следы от ногтей. Кожа горела. Грудь тяжело вздымалась. Между ног было мокро, горячо, пусто. Она медленно убрала руку. Посмотрела на себя в зеркало. Распахнутый пеньюар, раскрасневшееся лицо, мокрые глаза, распухшие губы. И пустота. Габриэль выключила свет у столика. Лампочки погасли, комната погрузилась в темноту. Она встала, подошла к кровати, упала на неё лицом в подушку. Плач пришёл не сразу. Сначала — комок в горле, потом — судорожный вздох, потом — слёзы. Она плакала в подушку, тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Плечи её вздрагивали, пальцы вцепились в простыню. Она не заметила, как уснула. В распахнутом халате, с мокрыми щеками, с вибратором на полу под стулом. В комнате было тихо — только редкие звуки улицы доносились сквозь приоткрытую форточку. Где-то далеко лаяла собака. Монотонно. Скучно. Как и её жизнь без него. Но с ним — не легче. --- Квартира Ракель. Утро. Свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы — жёлтый, майский, ещё не жаркий, но уже настойчивый. Где-то за окном чирикали птицы — резко, звонко. Внизу, на улице, редкая машина проехала, и снова тихо. Ракель открыла глаза. Не от звука — от света, который упал на лицо, заставил прищуриться. Она лежала на боку, спиной к Маркосу. Его рука всё ещё лежала на её талии — тяжёлая, тёплая, пальцы иногда чуть вздрагивали во сне. Она осторожно повернула голову. Парень спал с приоткрытым ртом. Губы чуть разомкнуты, дыхание ровное, глубокое. Ресницы неподвижны. Волосы разметались по подушке, чёлка упала на глаза. Пирсинг в брови блеснул в луче света. «Спит. Как ребёнок. Рот открыл. Беззащитный. Ничего не подозревает. Не знает, что завтра здесь будет другой. Но как же он хорош. По-своему. Не так, как Серхио. По-другому. Мягче. Моложе. Свой. И пусть пока не знает. Пусть спит. Я разбужу его кофе. Потом.» Она медленно, очень медленно, приподняла его руку со своей талии. Замерла. Он не проснулся. Только вздохнул глубже и перевернулся на спину, освобождая её. Села на кровати, ноги почти сразу коснулись пола. Он был прохладным — паркет, гладкий, чуть скользкий. Нашла на полу трусики — вчерашние, бежевые, кружевные. Натянула их. Потом увидела футболку Маркоса — серую, мягкую, которую он снял вчера перед сном. Взяла, надела. Ткань пахла им — потом, стиральным порошком, чем-то ещё, молодым, свежим. Футболка едва прикрывала бёдра. Рукава сползали с плеч. Встала, бесшумно ступая босыми ногами по паркету, вышла из спальни, притворив за собой дверь — не до конца, оставив щель, чтобы слышать, если проснётся. Балкон, на который она вышла, был маленьким. Тот, на котором они вчера ужинали. Она села на стул, взяла пачку сигарет и зажигалку. Вытащила одну, прикурила. Затянулась. Дым ушёл в небо — чистое, голубое, ещё без облаков. Где-то внизу сигналила машина, кто-то разговаривал на улице — неразборчиво, далеко. Ветер с моря был слабым, почти неощутимым. Выпустила дым через нос, тяжело выдохнула. «Курить. Опять. Говорила же — брошу. Говорила Маркосу. Говорила себе. И что? Вчера курила, сегодня курю. В офисе не курю — там некуда, да и не тянет. А дома — курю. На балконе. Утром. Потому что хочется. Потому что это утро. Потому что суббота. И никто мне не указ.» Мурильо сделала ещё затяжку, выпустила дым вверх, проследила, как он растворяется. «Нравится мне моя жизнь. Всё нравится. Утром — кофе и сигарета на балконе. Потом — работа, которую я люблю. Потом мужчина: Маркос или Серхио. Или никто. Не надо ни перед кем отчитываться. Никому ничего не объяснять. Если хочу быть с Маркосом — я с ним. Если хочу быть с Серхио — я с ним. И плевать, что они об этом думают. Главное — что я думаю. А я думаю, что мне хорошо. Так, как я хочу. Так, как мне нравится. Не идеально. Никогда не бывает идеально. Но так, как я решила. И если однажды я захочу Сальву — я его трахну. И не буду думать, правильно это или нет. Правильно — то, что мне в кайф. А он будет не против. Я видела, как он смотрел. Как руку положил на спину — и не убрал. Не случайно. Ничего не случайно. Он знал, что делал. И я знаю, что сделаю, если захочу. Но пока — не хочу. Пока хватает двоих. Маркос — нежность, уют, спокойствие. Серхио — страсть, огонь, дикость. Всё, что надо. Баланс. Не надо никого третьего. Но если вдруг… Уверена, Сальва меня не разочарует.» Она усмехнулась, затушила сигарету в пепельнице. Окурок упал в стеклянную чашу. Встала, поправила футболку — она задралась, открывая живот, — и вернулась в спальню. Маркос спал в той же позе, с приоткрытым ртом. Она улыбнулась, прошла мимо него в ванную — быстро, бесшумно. Умылась, почистила зубы, расчесалась. Глянула на себя в зеркало — помятая, сонная, с его футболкой на голом теле. «Хорошо выгляжу. Для восьми утра. Для субботы.» Она вышла из ванной, прошла через спальню — мимо него, мимо разбросанной одежды, мимо сбитых простыней — и направилась на кухню. Кухня была небольшой, но уютной — белые фасады, деревянная столешница, окно выходит на восток. Солнце уже стояло выше, золотило столешницу, отражалось от чашек в сушке. Она включила кофемашину — кнопка загорелась синим. Поставила две чашки на столешницу — одну свою, белую, с тонким ободком, вторую для Маркоса, серую, грубую, которую он любил. Достала из холодильника молоко — маленький белый пакет, поставила рядом с его чашкой. Пока машина шумела, взбивая кофе, она сделала пенку для молока — в отдельном металлическом кувшинчике, маленьком, с носиком, который купила специально для него. «Он любит пенку. Я ненавижу. Он — сладкое. Я — горькое. Он — нежный. Я — не очень. И это работает. Пока работает. Не знаю, сколько продлится. Но сегодня — работает.» Кофе был готов. Она разлила — чёрный себе, в белую чашку; с пенкой ему, в серую. Поставила чашки на деревянный поднос, круглый, с ручками. И в этот момент почувствовала — тёплые руки легли ей на талию. Губы коснулись плеча — через ткань футболки, его же футболки, которая едва прикрывала её бёдра. — Доброе утро, — сказал Маркина. Голос сонный, хриплый, но в нём уже просыпалась улыбка. Она улыбнулась. Не обернулась. — Доброе утро. Кофе готов. Пойдём на террасу? — Пойдём. — Он убрал руки, взял поднос. Они вышли из кухни, прошли через гостиную — светлую, с большими окнами, выходящими на город. Стеклянная дверь вела на террасу. Терраса была просторной — жёлтый диван, столик, несколько горшков с зеленью, вид на крыши Малаги, на море вдалеке. Солнце уже поднялось выше, но всё ещё не пекло — только грело. Они сели на диван. Маркос поставил поднос на низкий столик. Ракель взяла свою чашку, сделала глоток. Горько. Горячо. Как она любит. Он взял свою. Отпил. Кожаные браслеты на его запястье звякнули о керамику. — Вкусно, — сказал он. — Знаю, — ответила она. Девушка смотрела на город, который просыпался внизу — редкие машины, редкие люди, редкие голоса. Он смотрел на неё — на её профиль, на её губы, на его футболку, которая была на ней, которая едва прикрывала бёдра. Он не знал, что сегодня вечером в этой спальне установят пилон. Что завтра сюда придёт его отец. Что она курила на балконе и думала о том, как ей нравится её жизнь. Но сейчас — просто утро. Просто кофе. Просто два человека, которым хорошо вместе. Журналистка сделала ещё глоток, откинулась на спинку дивана, положила голову ему на плечо. — Люблю субботу, не надо никуда спешить, — сказала она. — Суббота, — повторил он. И они замолчали. Потому что не нужны были слова. Потому что и так было хорошо. Потому что тишина с ним — не пустота. Пока не пустота. Но не сегодня. Сегодня — просто утро. Просто кофе. Просто счастье. Которое не ищет слов. --- Дом семьи Маркина. Утро. Солнце только начинало подниматься над пальмами, заливая кухню розоватым светом. Он был ещё мягким, нежарким и ложился на белые стены длинными, чуть наклонными прямоугольниками. Пахло морем, нагретой за ночь черепицей и цветущей бугенвиллеей, которая вилась по стене у террасы. Просторная кухня располагалась на первом этаже. Панорамные окна выходили в сад, где оливковые деревья и пальмы тянулись к небу. Стёкла были чистыми, почти невидимыми — казалось, что сад входит прямо в комнату, и пальмовые листья, которые ветер чуть шевелил, рисовали на полу подвижные, причудливые тени. Мраморная столешница острова прохладно блестела. На большой тарелке лежала глазунья — края чуть поджаристые, как любила Энди, желтки целые, ещё жидкие. Рядом — тонкие ломтики семги, розовые, с белыми прожилками, гуакамоле из авокадо и сладкого перца с лимонным соусом, подрумяненные тосты, которые хрустели, если их трогать. В кувшине — свежевыжатый апельсиновый сок, мякоть плавала мелкими вкраплениями, пахло цитрусами и сахаром. На отдельной тарелке — ветчина, нарезанная почти прозрачными ломтиками, и помидоры черри, красные, глянцевые, с капельками воды. Там же — миска с ягодами: клубника, черника, малина, ещё влажные после мытья. Серхио в белом домашнем фартуке двигался по кухне как артист балета. Плавно. Точно. Почти беззвучно. Он поправил тарелку с яйцами — чуть сдвинул влево, чтобы ровнее стояла. Проверил сок — холодный, капли конденсата на кувшине. Вытер руки о полотенце, висевшее на ручке духовки. Полотенце было льняным, крахмальным, пахло кондиционером и домом. Услышал шаги на лестнице. Лёгкие, босые. Повернулся. Андреа спускалась — сонная, в лёгком домашнем платье цвета мяты, с рукавами чуть ниже локтя. Волосы рассыпаны по плечам, влажные — видимо, только что умылась. На лице — следы от подушки, тонкие красные полоски на щеке, которые медленно исчезали. Пахло от неё яблочным шампунем. Он кинул полотенце на стул — белая ткань упала на деревянную спинку, повисла — и подошёл к ней. Вместо «доброго утра» — просто обнял. Крепко. Прижал к себе, уткнулся носом в её макушку. Она не отстранилась — замерла на секунду, потом положила руки ему на спину. «Всё. Она здесь. Вроде не злится. Не отталкивает. Обнимает в ответ. Боже, как же я боялся, что она не спустится. Что закроется в комнате. Что будет молчать. А она здесь. В моих руках. Энди, милая, прости меня. За ложь. За то, что оставил тебя одну. За то, что Маркос знал, а ты нет. Ты — моя девочка. Самая важная. И я чуть не потерял тебя. Из-за своей трусости. Из-за того, что боялся. А она… она просто ждала. Ждала, когда я перестану врать. Смотрела на меня и ждала. А я… я был с Габи. С Ракель. С кем угодно, только не с ней. Я думал, она не поймёт. А она всё поняла. И не осудила. Только попросила не врать. И я снова соврал. Сказал, что в ресторане. А сам… Чёрт, Серхио, какой же ты идиот. Как ты мог? Она — твоя дочь. Она потеряла мать. Она смотрит на тебя и верит. А ты… ты трахаешь женщину, которую даже не можешь ей представить. И другую, которая работает в журнале этой женщины. И всё это сплелось в один комок лжи, который разорвётся рано или поздно. Но не сегодня. Сегодня — только она. Только Энди. И её мама. Которую я не верну. Прости меня, мышонок. Я всё исправлю. Обещаю.» На глазах проступили слёзы. Он смахнул их быстро — пока дочь не увидела. Кончиками пальцев, тыльной стороной ладони. Отстранился, взял её за плечи, заглянул в глаза. Её глаза — карие, как у Крис, с длинными ресницами, ещё сонные, но уже живые. — Доброе утро, — голос чуть дрогнул. Он прочистил горло. — Доброе утро, пап, — она улыбнулась. Тихо. Спокойно. Не так, как раньше — звонко, по-детски. Но улыбнулась. Краешки губ дрогнули. — Он кивнул в сторону стола. — Давай завтракать. Всё готово. Она села за стол. Он подвинул ей тарелку с яйцами, положил ломтик семги, пододвинул тосты, налил сок. Сам сел напротив. Они ели вместе. Молча, но не тяжело — так, как едят люди, которым не нужно говорить, чтобы чувствовать друг друга. Энди отрезала кусочек семги, макнула в гуакамоле, отправила в рот. Потом взяла тост, обмакнула в желток — желток вытек, растёкся по тарелке, она собрала его кусочком тоста, не глядя. Серхио смотрел на неё. Сам почти не ел — только отпил сок, откусил маленький кусочек тоста, положил обратно. Не хотелось. Или не мог — комок в горле мешал. — Пап, ты чего не ешь? — Она подняла глаза. Взгляд — спокойный, без вызова. — Ем, — мужчина взял вилку, отправил в рот маленький кусочек яичницы. Прожевал. Проглотил. Не почувствовал вкуса. — Вкусно, — сказал он. И улыбнулся. Девочка не поверила, но ничего не сказала. Взяла ягоду — клубнику, большую, красную, с хвостиком — отправила в рот. Сок брызнул, оставил красный след на губе. Она слизнула языком, не отрывая глаз от отца. Он смотрел на её руки — тонкие, с длинными пальцами, с браслетом из бисера, который она сплела сама. Такие же, как у Крис. — Мы надолго? — Спросила она, жуя. — На сколько захочешь, — ответил Маркина. — Можем уехать сразу после ресторана. Можем погулять в Нерхе. Ты решаешь. Она кивнула. Отпила сок. Поставила стакан — капли конденсата остались на столе, она провела по ним пальцем, рассеянно, не думая. — А ты расскажешь мне что-нибудь о ней? — Вопрос, который застал врасплох. Серхио замер. Вилка застыла в руке. «Она хочет узнать что-то новое о маме. О Крис. Хочет знать, какой она была. Когда мы встретились. Как мы жили. Почему я… почему я до сих пор не могу говорить о ней без боли. Или могу — но не решаюсь. А она смотрит на меня и ждёт. Как тогда, в гостиной. Как вчера. Не отводит взгляд. Не давит. Просто ждёт. И я… я должен. Сегодня — день, когда можно. Когда нужно. У её могилы. Или сейчас. Не важно. Главное — не молчать.» — Расскажу, — пообещал он тихо. — Сегодня. Обязательно, что пожелаешь. Она подняла глаза. Посмотрела на него — долго, внимательно. Потом кивнула. И снова опустила взгляд в тарелку. Они доели молча. Энди — почти всё. Серхио — чуть-чуть, чтобы она не заметила, что он не ест. Потом она встала, отнесла тарелку в раковину. Он поднялся следом, начал убирать со стола. — Пап, не надо, — остановила она. — Я сама. Иди переодевайся. Он замер. Посмотрел на неё. «Сама. Она сказала «сама». Не «оставь», не «не трогай». Просто — сама. Помогает. Заботится. Как маленькая взрослая. Боже, как же она выросла. И когда только? Ещё вчера она не могла до крана достать. А сегодня… сегодня она моет посуду после завтрака, а я стою и смотрю, и не знаю, что сказать. Спасибо. Скажи «спасибо». Не молчи.» — Спасибо, — прошептал он одними губами. Она не ответила. Только кивнула, открыла кран, начала мыть тарелки. Он вышел из кухни. Через полтора часа шеф загружал сумку в багажник Audi. Сумка была чёрной, спортивной — той самой, что он брал в отель. Но сегодня в ней лежали две бутылки воды, пачка влажных салфеток, плед — если Энди захочет посидеть на пляже, купальники. Осталось только заехать по дороге за цветами для Кристины. Андреа уже сидела на переднем сиденье, пристёгнутая. Смотрела в окно. Отец уже садился за руль, когда услышал знакомый звук — рык мотоцикла. Поднял голову. Маркос на своём байке подъехал к дому. Заглушил мотор, снял шлем. Волосы взмокли, чёлка упала на глаза. Он смотрел на отца и сестру — не понимал, куда они собрались в такую рань. Серхио вышел из машины. Хлопнул дверцей — плотно, но не громко. Утренняя прохлада ещё держалась, но солнце уже поднялось выше, и тени от пальм на асфальте стали короче. Пахло морем, нагретой черепицей и цветущей бугенвиллеей — её запах был сладковатым, приторным, как у дорогого парфюма. Где-то за домом чирикали птицы — резко, звонко, будто спорили о чём-то. Сын стоял у байка. Шлем держал под мышкой — пластик блестел на солнце. Ключи звенели в пальцах — он крутил их на стальном кольце, машинально, не глядя. Волосы взмокли под шлемом, чёлка упала на глаза. Он сдул её — выдох получился резким, прядь подлетела, открыла лоб на секунду и снова упала. Пирсинг в брови блеснул — маленькая металлическая точка поймала солнечный луч и бросила зайчик на асфальт. — Вы куда-то собрались? — спросил он. Голос спокойный, чуть хриплый после поездки. Отец посмотрел на него. На его лицо — спокойное, без тени осуждения. На руки — расслабленные. На татуировку бульдога на голени. — Энди попросила отвезти её в Нерху, — ответил он. — На кладбище к маме. Потом пообедаем в «La Sirenita». И, возможно, поплаваем. Купальники и полотенца захватили. Маркос кивнул. Пальцы его перестали крутить ключи. Он сунул их в карман шорт — ткань натянулась, ключи звякнули в последний раз и затихли. — Поехали с нами. Маркос помолчал. Секунду. Две. Посмотрел на отца, потом на машину, где на переднем сиденье сидела Энди и смотрела в окно, не оборачиваясь. Её профиль был спокойным, отстранённым. Волосы рассыпаны по плечам, на ней был джинсовый комбинезон и белая майка на бретелях. Она ждала. — Дайте мне десять минут, я переоденусь, — попросил парень. Серхио кивнул. Маркос махнул сестре — коротко, одними пальцами, — и закатил байк в гараж. Дверь поднялась с тихим шумом — электропривод зажужжал, пластик скрипнул. Мотоцикл исчез в полумраке, покрышки чиркнули по бетону. Потом хлопнула дверь дома — он скрылся внутри. Шеф остался стоять на гравии. Кроссовки чуть утонули в мелких камнях. Провёл рукой по лицу — по бороде, поправил очки. Потом достал телефон. Солнце уже коснулось экрана — он повернул его, убирая блик. Открыл чат с Габриэль. Пустота. Ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Тишина. Она не написала после того, как он ушёл. Он не писал. Чат замер. «Надо написать. Потому что я виноват. Потому что она ждала. Потому что я испортил вечер. Обещал романтику — а сам даже не побеспокоился, чтоб она кончила. Сказал «увидимся» и ушёл. Как скотина. Она сидела на диване, в одном белье, смотрела мне вслед. Прости, Габи.» Он начал печатать. Пальцы двигались медленно, он несколько раз останавливался, перечитывал, стирал, начинал заново. Ветер шевелил его волосы, бросал их на лоб, он смахивал их, не глядя. «Прости за вчерашний вечер. Я обещал тебе романтику, а сам всё испортил. У меня был плохой день, и я перенёс это на наше свидание. Мне очень жаль. Но я хочу, чтобы ты знала: твоей вины тут нет. Просто я немного запутался из-за Энди. Сегодня везу её к Крис на кладбище. Мы не были там почти год. Завтра я тоже побуду с детьми. Увидимся в понедельник в нашем отеле в обед?» Перечитал. Нажал «отправить». Экран погас. Он ждал. Смотрел на телефон, на чёрное стекло, на своё отражение — усталое, с красными глазами, с капелькой пота на виске. Телефон завибрировал через минуту. Экран засветился. «Договорились. Я с Хорхе сегодня еду в Перьяну, проведём выходные у моих родителей. Целую.» Маркина смотрел на экран. «Целую». Одно слово. Не «люблю». Не «скучаю». Не «прощаю». Просто — целую. Как будто всё нормально. Как будто не было вчерашнего вечера. Как будто он не ушёл, оставив её одну. Он прочитал сообщение ещё раз. Потом ещё. Провёл большим пальцем по экрану, стирая невидимую пыль. Потом убрал телефон в карман. Ткань натянулась, экран погас. Он поднял голову. Маркос уже выходил из дома. Дверь хлопнула — не громко, устало. Он был в лёгких шортах цвета хаки, белой футболке, которая облегала плечи, и кроссовках — белых, но уже не новых, с потёртостями на носках. Волосы влажные — видимо, ополоснул лицо, но не вытер как следует, и капли воды стекали по вискам, падали на футболку, оставляя тёмные пятна на ткани. Рюкзак висел на одном плече — немного потёртый, с оторванным уголком на молнии, из которого торчал чёрный провод зарядки. Он поправил лямку, перекинул рюкзак на другое плечо, затянул узел. Серхио кивнул на заднее сиденье. Сын подошёл, открыл дверь — ручка была тёплой от солнца, он чуть поморщился, но ничего не сказал. Сел, пристегнулся. Ремень щёлкнул — металл замкнулся, пластик глухо стукнул о пластик. Он откинулся на спинку, положил рюкзак на колени, обхватил его руками. Закрыл глаза. Энди обернулась. Посмотрела на брата — долго, внимательно. Хотела что-то сказать — губы чуть приоткрылись, но она передумала. Только улыбнулась — краешком губ, едва заметно. И снова отвернулась к окну. Её задрался, открыл колено — маленькое, детское ещё, с царапиной, которую она вчера не заметила. Она провела по ней пальцем, рассеянно, не глядя. Отец сел за руль. Кожаное сиденье было горячим — солнце уже прогрело салон. Он поправил зеркало заднего вида — там отражалось лицо сына, спокойное, с закрытыми глазами, ресницы не двигались. Дышал ровно. Не спал — просто не хотел смотреть. Серхио завёл мотор. Двигатель заурчал — ровно, без надрыва, как всегда. Он положил руки на руль — пальцы чуть дрожали, он сжал их, успокаивая. Посмотрел в боковое зеркало — дом, пальмы, бугенвиллея на стене, ярко-розовая, почти лиловая. Ветер качнул её ветки, лепестки посыпались на землю, легли на гравий розовым ковром. — Все пристегнулись? — спросил он. Голос был ровным. — Да, — ответила Энди. — Угу, — буркнул Маркос, не открывая глаз. Он вырулил на дорогу. Колеса мягко прошуршали по гравию, потом застучали по асфальту — ровно, монотонно. В зеркале заднего вида дом становился всё меньше — сначала пропали детали, потом окна, потом и сам дом превратился в белую точку среди зелени пальм и оливковых деревьев. Андреа смотрела на него, пока он не исчез за поворотом. Потом отвернулась к окну. В машине было тихо. Только мягкий шум мотора, только дыхание детей, только ветер, который залетал в приоткрытое окно и трепал волосы Энди, откидывая их назад, открывая шею, маленькое золотое сердечко на тонкой цепочке. Иногда цепочка блестела — ловила свет, горела секунду и снова тускнела. Маркос не открывал глаз, но пальцы его лежали на рюкзаке неспокойно — иногда сжимались, иногда разжимались, будто он перебирал что-то в памяти. Серхио смотрел на дорогу. Белая разметка уходила вперёд, сливаясь с горизонтом. Слева мелькали пальмы, справа — оливковые рощи, иногда открывалось море — синее, бесконечное, с белыми барашками волн, которые сверкали на солнце. Где-то вдалеке стоял грузовой корабль — маленькая точка на горизонте, почти невидимая. Солнце поднималось всё выше, тени от пальм становились короче, и Малага оставалась позади. Они ехали в Нерху. На кладбище к Кристине. К маме, которую Энди плохо помнила, а Маркос помнил - живой, молодой, с улыбкой, которую больше не увидит. К женщине, которую Серхио похоронил три года назад и так и не научился вспоминать без боли. Он сжал руль крепче, посмотрел на дочь в зеркало заднего вида. Она смотрела в окно, на море, на проплывающие дома, на пальмы, и улыбалась — невесомо, почти незаметно. Улыбалась тому, что они вместе. Тому, что едут. Тому, что сегодня — её день. А он вёл машину и знал — этот день она запомнит. Не кладбищем. Не рестораном. А тем, что они были рядом. Все трое. Хотя бы сегодня. Хотя бы на несколько часов. Хотя бы пока солнце не сядет и не придётся возвращаться.