Осколки памяти

После этого происшествия весть разлетелась мгновенно: о случившемся узнали все, кто хоть раз пересекался с ним. Дни потекли однообразной чередой визитов. Знакомые приходили по одному, приносили неловкие улыбки, цветы и обрывки новостей, стараясь заполнить звенящую тишину палаты. Физически Изуку шел на поправку. Раны постепенно затягивались, тело крепло, а движения становились увереннее, но память оставалась глухим, безмолвным туманом. Друзья и близкие очень переживали; в их разговорах то и дело проскальзывал страх перед худшим исходом, хотя на людях они отчаянно старались мыслить позитивно и подбадривать друг друга. Сам Изуку, наблюдая за этим со стороны, чувствовал, как его захлестывает волна глухой тоски. Ему было невыносимо видеть каждого входящего таким: тревожным, осунувшимся и каким-то внутренне вялым. В их глазах он читал не только сочувствие, но и ожидание того, прежнего Изуку, которого он сам совершенно не помнил. Внутри начало разрастаться пугающее осознание, которое давило на грудь сильнее любой травмы. Он видел, как сильно они хотят вернуть старую версию его самого, и это рождало ядовитый вопрос: а что, если он никогда не станет прежним? Что, если тот человек, которого они так любят, исчез навсегда, оставив вместо себя лишь пустую оболочку? Эта ответственность за чужие надежды ощущалась непосильным грузом. Он чувствовал себя виноватым за собственную амнезию, боясь, что новая версия него — настоящая и единственная на данный момент — окажется для них недостаточно хорошей. К Изуку заходили все: одноклассники, герои-профессионалы, сам Всемогущий и Айзава-сенсей. Каждый визит оставлял после себя новый слой тихого напряжения, но тяжелее всего было отсутствие того, кто, казалось, должен был быть здесь первым. Кацуки перестал заходить. Он решил дать Изуку пространство, рассудив, что бесконечная давка из лиц и одинаковых вопросов только сделает хуже. Пока остальные изводили Изуку своим присутствием, Кацуки планировал. Он составлял в голове маршруты, вспоминал места, которые могли бы отозваться в душе Изуку знакомым теплом, — те самые точки на карте их общего прошлого, которые могли бы стать ключами к закрытым дверям его памяти. Он не хотел просто сидеть рядом; он хотел вернуть Изуку его самого, но понимал, что сейчас тишина — лучшее лекарство. В самой же палате сегодня было людно. После долгих уговоров и почти молитв к медперсоналу, Ииде, Тодороки и Урараке разрешили зайти втроем. Это были самые близкие друзья, те, кто прошел с ним через огонь и воду, хотя сейчас Изуку знал об этом только из их рассказов. Шото и Очако сидели по обе стороны от кровати, осторожно сжимая его ладони. На белом гипсе, который уже почти полностью был покрыт разноцветными пожеланиями от всего класса, добавилось несколько новых штрихов — ребята выводили буквы медленно, словно это могло как-то помочь костям срастись быстрее. — Надеюсь, скоро ты вернешь воспоминания. Но главное... пожалуйста, не забывай нас снова, — прошептала Урарака. Ее голос дрогнул, и на глаза снова навернулись слезы, которые она безуспешно пыталась скрыть. Тодороки, сохраняя внешнее спокойствие, лишь крепче сжал его пальцы: — Тебя скоро выпишут. Мы постараемся быть рядом каждую минуту. Тебе не придется проходить через это в одиночку. — Главное — отдыхай, — добавил Иида, поправляя очки и стараясь говорить тише, чем обычно. — Мы, наверное, тебя совсем загрузили своими разговорами... Просто знай, что мы ждем тебя любым. Изуку смотрел на их лица, на разрисованный гипс, на искреннюю печаль в глазах Очако и чувствовал, как в груди разливается странное тепло, смешанное с горечью. Он не помнил их имен еще неделю назад, но сейчас, глядя на эту троицу, он понимал: кем бы он ни был «до», эти люди были его опорой. И хотя отсутствие Кацуки ощущалось странной, тянущей пустотой, поддержка друзей давала ему силы не сломаться под весом собственной амнезии.

***

После визитов Инко, одноклассников и Всемогущего дни тянулись однообразной чередой, пока медсестра не передала вердикт врача: выписка через день или два. Восстановление шло на удивление быстро — тело заживало, обгоняя прогнозы, чего нельзя было сказать о разуме. Врачи настояли на возвращении в общежитие Юэй. Знакомая обстановка могла стать триггером для памяти, но одноклассников строго предупредили: никаких расспросов, никакого давления. Лишняя нагрузка сейчас — верный способ разрушить хрупкий прогресс. Ночи для Изуку превратились в пытку. Стоило сомкнуть глаза, как сознание подкидывало один и тот же образ: размытая фигура блондина на земле. Сон наполняли обрывки криков, чей-то плач и отголоски голосов, которые он не мог узнать. Из-за вечного недосыпа он проваливался в тяжелую дрему днем, из-за чего время посещений пришлось сократить. Кацуки ждал. Стиснув зубы, он подавлял в себе жгучее желание ворваться в палату. Он знал: сейчас его появление не поможет, а лишь сделает хуже. Наступил день выписки. Больничный холл заполнился шумом: цветы, яркие улыбки, громкие поздравления одноклассников и вспышки камер журналистов за окном. Но в центре этого праздника жизни Изуку выглядел чужим. Он лишь молча кивал и вымученно улыбался, стараясь казаться «собой». Но изможденное лицо, залегли тени под глазами и пустой, лишенный искры надежды взгляд выдавали его с головой. Кацуки стоял поодаль, наблюдая за этой сценой через головы толпы. Он видел, как Изуку похудел, как поникли его плечи. Того самого блеска, который всегда раздражал и одновременно восхищал Кацуки, больше не было. Когда суматоха утихла и лишние разошлись, остались только самые близкие. Инко вышла на улицу подышать свежим воздухом, оставив сына под присмотром друзей. В палате воцарилась относительная тишина. Тодороки и Иида старались говорить мягко, рассказывая о новостях из общежития, пытаясь вернуть Изуку ощущение нормальности. Они выглядели куда бодрее, чем в первый визит, но в воздухе всё равно висело плотное облако тревоги. Кацуки стоял в стороне, буравя взглядом пол и дожидаясь момента. Наконец, не выдержав этой вежливой дистанции, он произнес нехарактерно спокойным и сдержанным голосом: — Дайте мне с ним поговорить. Друзья переглянулись. Без лишних слов, будто всё понимая, они попрощались с Изуку и вышли, плотно прикрыв за собой дверь. Кацуки подошел к кровати и сел на край стула. Его взгляд, обычно колючий и резкий, сейчас был полон непривычной нежности и какой-то бесконечной усталости — будто он годами вел войну и, наконец, сложил оружие. — Как себя чувствуешь? — спросил он первым, нарушая тишину. Изуку поднял на него глаза, пытаясь отыскать в памяти хоть какую-то зацепку, связанную с этим голосом. — Уже лучше... — тихо ответил он. — Получается, я сегодня поеду в общежитие, где жил с вами? — Да, — Кацуки едва заметно кивнул. — Приедешь и всё сам осмотришь. Торопиться некуда. В палате повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Кацуки смотрел в окно, стараясь не встречаться взглядом с этим «новым» Изуку, который сидел перед ним — непривычно спокойный, тихий и пугающе отстраненный. Тишину разрезал голос Изуку. Он звучал ровно, без того знакомого заикания, которое всегда сопровождало их разговоры. — Кацуки, — позвал он, и блондин вздрогнул от того, как официально прозвучало его имя. — Раз мы дружили с самого детства... каким я был на самом деле? Кацуки застыл. В голове пронеслись сотни картинок: сопливый мальчишка на детской площадке, избитый, но не отступающий; нелепый фанат с копной спутанных волос; герой, ломающий кости ради спасения других. Он глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь в пальцах. — Тебе прямо в лицо сказать? — буркнул он, пряча взгляд. — Я что, был настолько плохим человеком? — В голосе Изуку промелькнула слабая тень беспокойства. — Ты был плаксой, — резко начал Кацуки, но тут же осекся. Голос невольно смягчился. — Но... ты всегда лез защищать тех, кого обижали. Даже если сам огребал больше всех. Ты был слишком добрым. Тупо до безумия добрым. И... ты слишком много болтал. Кацуки на мгновение замолчал, глядя на свои ладони. — Иногда я даже скучаю по этой болтовне, — сорвалось с губ прежде, чем он успел выставить внутренний фильтр. Изуку удивленно моргнул, но промолчал, давая ему продолжить. — Еще ты был ужасным ботаником, — Кацуки попытался вернуть себе привычный колючий тон. — У тебя были эти чертовы дневники. Ты записывал туда всё про героев: причуды, имена, приемы, даже самые мелкие особенности. Ты жил этим. — Мы были близки? — Резкий вопрос Изуку разрезал воздух, как лезвие. У Кацуки в горле застрял комок. Он тяжело сглотнул, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Как ответить на это? Сказать, что они были связаны судьбой, кровью и общим секретом? Или признать, что долгие годы он сам делал всё, чтобы между ними была пропасть? — Не сильно, — хрипло выдавил он. — Ты просто всегда ходил за мной по пятам. — И это тебя бесило? — Изуку смотрел прямо на него, пытаясь поймать малейшее изменение в выражении лица. — Не... — Кацуки запнулся, чувствуя, как к лицу приливает жар. — Что за вопросы, Де... Изуку? Он едва не сорвался на старое прозвище. Видеть Изуку таким — рассудительным, холодным, задающим неудобные вопросы вместо того, чтобы просто улыбнуться и извиниться за всё на свете — было невыносимо. Это был не тот Деку, которого он знал. Но в то же время, это был он. И Кацуки понимал: теперь ему придется заново учиться разговаривать с этим человеком, который больше не помнит, почему когда-то считал Кацуки своим героем. Изуку отвел взгляд, словно потеряв интерес к разговору. — Ничего, — коротко бросил он и, поднявшись с кровати, принялся медленно собирать свои немногочисленные вещи. Кацуки чувствовал, как внутри него закипает глухая ярость, густо замешанная на острой, режущей боли. Видеть Изуку таким — лишенным эмоций, холодным, механически собирающим сумку — было невыносимо. Бакуго лишь коротко цыкнул и, не говоря ни слова, вырвал из рук парня пакет, помогая запихивать туда одежду. Помощь была грубой, но молчаливой. Снаружи их ждал Всемогущий. Он заранее договорился с другими героями, чтобы те оцепили выход: журналисты и фанаты облепили больницу, словно стервятники. Когда двери распахнулись, гул толпы на мгновение оглушил, но охрана сработала четко, оттесняя людей. Кацуки шел впереди, нагруженный вещами, а Изуку тенью следовал за ним, стараясь не смотреть по сторонам. Всемогущий подлетел к ним так, будто увидел родного сына. Он сжал Изуку в таких крепких объятиях, что тот едва не задохнулся, а бледные щеки слабо порозовели. — Мальчик мой! Я так рад, что ты поправился! — голос бывшего героя дрожал от искреннего облегчения. — Спасибо... — Изуку натянул фальшивую, пустую улыбку. Тошинори заметил это притворство, и его сердце болезненно сжалось, но он не подал виду. Он лишь молча пообещал себе, что сделает всё, чтобы его преемник снова научился улыбаться по-настоящему.

***

Дорога до Юэй заняла считанные минуты — машина Всемогущего не знала пробок. Как только они припарковались у общежития, в воздухе сразу разлился густой аромат свежей выпечки и сладостей. Даже за несколько метров было слышно, как за окнами кипит жизнь: мелькали разноцветные шары, а тени одноклассников носились туда-сюда, заканчивая последние приготовления к празднику. Но едва они подошли к двери, как всё произошло слишком быстро. Стоило порогу открыться, как на Изуку обрушился хаос: взрывы хлопушек, каскад разноцветных конфетти, крики «С возвращением!», яркий торт со свечами и десятки сияющих лиц. Ребята искренне хотели как лучше. Но для Изуку этот шум превратился в кошмар. В ушах возник невыносимый, ультразвуковой звон. Перед глазами вспыхнули рваные кадры: грохот разрушений, крики боли, звуки хлопков, похожие на выстрелы. Сознание предательски подкинуло обрывки воспоминаний, которые он не мог осознать. Изуку рухнул на пол, до боли зажав уши ладонями. Он съежился, превратившись в беззащитного ребенка, пытающегося спрятаться от мира. Радостные крики мгновенно стихли. Воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, сбивчивым дыханием Изуку. — Изуку! Что с тобой?! — одноклассники бросились к нему, окружая плотным кольцом. Кацуки первым оказался рядом, крепко схватив его за плечи, пытаясь удержать в реальности. — Эй! Дыши! Слышишь меня?! Но Изуку не слышал. Он видел только вспышки и чувствовал дикий, первобытный страх. Следом в холл вошел Всемогущий. Оценив ситуацию за секунду, он мягко, но решительно отстранил ребят, подхватил дрожащего ученика на руки и, не говоря ни слова, понес его наверх, в его комнату. Когда Всемогущий скрылся на лестнице с Изуку на руках, в гостиной воцарилась гробовая тишина. Праздничный торт, еще минуту назад казавшийся символом триумфального возвращения, теперь выглядел нелепо и даже пугающе в окружении разбросанных конфетти. Все стояли, опустив головы, пока Кацуки не нарушил молчание. Его едва сдерживаемая ярость физически ощущалась в воздухе. Он редко показывал, что ему не плевать, но сегодня его защитный барьер треснул. — Вы что, совсем тупые? — прошипел он, обводя класс тяжелым взглядом. — Вам же, идиотам, родным языком сказали: никакой нагрузки, никаких резких звуков! Я понимаю, что у вас вместо мозгов сахарная вата от радости, но думать-то надо было. — Прости... — Мина шмыгнула носом, ее плечи поникли. — Это я виновата. Я так обрадовалась, что он возвращается, что просто... совсем забыла. Остальные виновато молчали, не решаясь поднять глаз. Тягостную паузу прервал Шото, чей голос звучал как всегда ровно, хотя в глазах читалось беспокойство. — Все увлеклись, — негромко произнес он, глядя на Кацуки. — Думаю, такого больше не повторится. Сильно винить никого не надо, это не поможет. Главное сейчас — дать ему отдохнуть. Когда он придет в себя, может, спустится вниз, и мы сможем поговорить по-человечески. — Да всё уже, — огрызнулся Кацуки, разворачиваясь к лестнице. — Развели тут сопли. Я пойду к нему, проверю. Он начал подниматься наверх тяжелыми, но на удивление размеренными шагами, стараясь не шуметь. — Что-то намечается, а? — Денки, пытаясь разрядить обстановку, криво ухмыльнулся и обвел взглядом присутствующих. — Наш взрывной бро прямо-таки превратился в няньку. — Заткнись, — коротко отрезала Джиро, ткнув его наушником-разъемом под ребра. — Сейчас не время для твоих шуток.

***

Кацуки замер перед дверью, подавляя желание развернуться и уйти. Тишина внутри была плотной, почти осязаемой. Он осторожно толкнул дверь и вошел. В комнате в полумраке сидел Всемогущий. Он только что подал Изуку стакан воды и теперь внимательно наблюдал за его состоянием. Изуку выглядел спокойнее, чем десять минут назад, но в его позе — сгорбленных плечах и опущенной голове — читалась бесконечная усталость. Заметив Кацуки, Тошинори поднялся. Он не произнес ни слова, лишь обменялся с Кацуки коротким, тяжелым взглядом, который красноречивее любых фраз говорил: «Оставляю его на тебя. Поговорите». Дверь за ним плотно закрылась. Кацуки подошел ближе. На этот раз он не стал держать дистанцию, как в больнице, а сел почти вплотную. Его самого будто лихорадило изнутри; не отдавая себе отчета в действиях, он потянулся вперед и взял холодные ладони Изуку в свои. Изуку вздрогнул. Он поднял глаза на Кацуки — в них не было страха, лишь бесконечное, мучительное непонимание. В голове Изуку роились сотни вопросов, но один из них, самый нелогичный и странный, сорвался с губ прежде, чем он успел его обдумать. — Мы были... кем-то большим, чем просто друзьями? — прошептал он, глядя на их сцепленные руки. — Просто глядя на то, как ты ведешь себя сейчас... мне так кажется. Или я ошибаюсь? Эти слова ударили Кацуки под дых. Воздух в легких мгновенно закончился, а сердце пропустило удар. Паника, стыд и та самая вечная, защитная гордыня взметнулись внутри него ядовитой волной. Он резко, почти грубо оттолкнул руки Изуку, словно обжегся. — Нет и никогда! — выплюнул он, даже не успев осознать, что говорит. — Я бы не стал с таким, как ты, встречаться. Никогда в жизни. Слова прозвучали чересчур резко, чересчур жестоко. Кацуки замер, глядя на свои руки, которые только что грели ладони Изуку. Он хотел защититься от этой неловкости, от правды, которую сам еще не до конца признал, но в итоге ударил по самому больному. Изуку медленно отвел взгляд к окну. Он прижал руки к груди, будто физически закрываясь от Кацуки, отодвигаясь на край кровати. — Вот как... теперь я понял. Спасибо, — голос Изуку был тихим и лишенным всяких эмоций. Но со стороны было видно, как эти слова, брошенные в запале, прошили его насквозь. Даже не помня их общего прошлого, он почувствовал этот холодный отказ всем телом. — Это не так! Я не... — начал было Кацуки, осознав, какую глупость совершил, и потянулся к нему снова. — Могу я побыть один? — перебил его Изуку, не оборачиваясь. В этом вопросе не было злости. Только глубокая, беспросветная пустота, которая испугала Кацуки гораздо сильнее, чем любые крики или взрывы. Кацуки поднялся со стула молча, без единого возражения. В его груди не было привычного желания огрызнуться или оставить за собой последнее слово — только тяжелая, свинцовая пустота. Он понимал, что каждое его движение сейчас — это шаг по тонкому льду, и одно лишнее нажатие заставит мир Изуку окончательно треснуть. Он собственноручно возвел между ними стену, которая теперь казалась выше и прочнее той, что была до войны. До амнезии. Все те недели, пока Изуку был без сознания, Кацуки пытался разобраться в себе, вытравить из сердца яд прошлого и понять, что он чувствует на самом деле. Он так ждал момента, когда Изуку откроет глаза, чтобы увидеть в них хоть искру прежней связи. И вот теперь человек, которого он хотел видеть рядом каждый день, не просто забыл его — он стал его избегать. После войны всё ощущалось иначе. Нервы были оголены, как провода под напряжением. Держать эмоции в узде, оставаться «стабильным» после всего пережитого ужаса казалось невыполнимой задачей. Они все были изломаны, но Кацуки, кажется, сломался самым уродливым образом, снова ударив того, кто меньше всего этого заслуживал. Он вышел из комнаты и закрыл дверь подчеркнуто аккуратно, стараясь не издать ни звука. Застыв в пустом коридоре, Бакуго уставился в окно, невидящим взглядом провожая уходящий день. По коридору послышались шаги. Киришима, заметив поникшую фигуру друга, подошел ближе и негромко спросил: — Бакубро? Ну как там Изуку? С ним всё в порядке? Кацуки не обернулся. Его плечи были напряжены так сильно, что казались каменными. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы заставить свои голосовые связки выдать хоть какой-то звук. — Да, — коротко бросил он, не отрывая взгляда от стекла. Голос прозвучал глухо и бесцветно, и в этом единственном слове было столько скрытой горечи, что Киришима невольно осекся, не решившись расспрашивать дальше. Кацуки продолжал стоять, глядя на свое отражение в темнеющем окне, понимая, что теперь он для Изуку — просто чужой человек, который сделал ему больно.