Осколки памяти

Проходили дни, превращаясь в недели, и пропасть между ними только росла. Изуку стал мастером по избеганию Кацуки: стоило блондину войти в общую гостиную или попытаться сократить дистанцию в коридоре, как Изуку, не поднимая взгляда, просто растворялся в пространстве. Его молчание было громче любых криков — это была вежливая, холодная стена, которую Кацуки сам же и помог возвести. Началась учеба. Изуку посещал занятия вместе со всеми, но на тренировках был лишь зрителем. Вместе с памятью он потерял и причуду — от «Одного за всех» остались лишь крошечные, едва тлеющие угольки где-то глубоко внутри. Врачи и учителя молчали об этом, боясь, что осознание потери сделает только хуже. Кацуки знал правду. По ночам он до боли сжимал кулаки, думая о том, что его заносчивый, самоотверженный и вечно рвущийся вперед друг потерял всё: и прошлое, и силу, и даже веру в тех, кто был рядом. Популярность «Героя Изуку» никуда не исчезла. У ворот академии порой собирались толпы фанатов. Изуку выходил к ним, кротко улыбался, жал руки и фотографировался. Люди хвалили его, называли героем, а он лишь кивал, чувствуя себя актером, играющим роль человека, которого он никогда не знал. Одноклассники пытались помочь. Они возили его по значимым местам: в парки, где они тренировались, в разрушенные районы города, где шли сражения. Кацуки всегда был поблизости — темной тенью он стоял в отдалении, не решаясь подойти. Иногда у Изуку перед глазами вспыхивали заблюренные кадры, похожие на старую пленку в плохом качестве: крики, пыль, чья-то рука, тянущаяся к нему... Но картинка не складывалась. Память оставалась запертой дверью. Наконец, класс 1-А собрался на совет. Надежда таяла на глазах. — Нам нужно обратиться к Бакуго, — Шото Тодороки обвел всех спокойным, но серьезным взглядом. — Он рос с Изуку. Между ними связь, которой нет ни у кого из нас. Возможно, только рядом с ним воспоминания сдвинутся с мертвой точки. — Согласен, — поддержал Киришима. — У нас просто не осталось других вариантов. Миссия «переговорщика» легла на плечи Шото. Он поднялся на этаж Кацуки и постучал. Дверь открылась не сразу. Кацуки выглядел паршиво: лицо осунулось, глаза были опухшими и покрасневшими от вечного недосыпа. — Что надо? — хрипло бросил он. — Надо поговорить. — Да говори уже. — Насчет Из... — Нет, — Кацуки попытался закрыть дверь, но Тодороки не сдвинулся с места. — Только ты сможешь вернуть ему память, — Шото чеканил слова. — По крайней мере, мы так думаем. Помоги нам... и своему другу. Кацуки горько усмехнулся. — И как вы его заставите? Он на одном гектаре со мной не сядет, если узнает, что идти нужно именно со мной. Понятно? — Я попробую поговорить. — Тц... Ладно. Согласен, возможно, — Бакуго захлопнул дверь прямо перед носом Шото. Тодороки воспринял это как «да» и направился к комнате Изуку. Два коротких стука. — Кто там? — голос Изуку из-за двери звучал тихо. — Шото Тодороки. Можешь открыть? Дверь приоткрылась лишь на узкую щелку, из которой выглянул Изуку. — Да? — Нужно поговорить. О нашем плане по возвращению твоей памяти. Изуку заметно помрачнел. — А что с ним? Всё ведь бесполезно. — У нас есть идея... Она связана с Бакуго. Послушай, — Шото перехватил его взгляд, — может, он и сказал тебе что-то обидное, но он такой человек. В любой момент может ляпнуть то, что заденет. Но на самом деле он заботится о тебе. Больше всех нас. — Заботится? — Изуку горько улыбнулся, и эта улыбка была совсем не похожа на прежнюю. — Наверное, ты шутишь. Он же ясно дал понять, кто я для него. — Я серьезен как никогда. Просто дай ему шанс помочь тебе. Изуку долго молчал, глядя на свои руки. — Хорошо. Если решишься — мы все ждем внизу. Дверь закрылась. Изуку остался в тишине своей комнаты, глядя на плакаты Всемогущего, которые всё еще казались ему чужими, и думая о блондине, чей голос в воспоминаниях всегда был самым громким, но чьи мотивы теперь казались самой сложной загадкой в его жизни.

***

Следующие несколько дней превратились для Изуку в бесконечную осаду. Одноклассники заходили к нему один за другим, мягко, но настойчиво уговаривая наконец помириться с Кацуки. Они говорили о старых временах, о том, как важно держаться вместе, но Изуку лишь устало отвечал, что ему нужно подумать, и закрывал дверь, отсекая себя от их надежд. После уроков он больше ни с кем не заговаривал. Сразу уходил к себе, запирался и проводил остаток дня в четырех стенах, вглядываясь в постеры героя, которого не узнавал. В конце концов, терпение Кацуки лопнуло. Он не стал стучать — просто толкнул дверь и ворвался в комнату, заставив Изуку вздрогнуть. — Может, ты меня послушаешь наконец? — голос Кацуки вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Послушать что? — Изуку даже не поднялся с кровати. — Ты уже всё сказал. Хватит пытаться что-то исправить, это бессмысленно. — Я не это имел в виду! — Кацуки рвано выдохнул, его пальцы судорожно сжались в кулаки. — Ты... ты мне д-друг... — это слово далось ему с огромным трудом, застряв комом в горле. — Просто... тот твой вопрос... он был слишком неожиданным. Изуку поднял на него тяжелый, прямой взгляд. В нем не было ни капли прежнего тепла. — Ясно. Что-то ещё? — С завтрашнего дня позволь мне тебе помочь. Изуку помолчал, разглядывая блондина так, словно видел его впервые. — Помочь... Ладно. Я согласен только потому, что хочу вернуть свои чертовы воспоминания. Больше нипочему. — Я понял, — коротко бросил Кацуки. — Завтра после уроков. Ему было физически больно видеть Изуку таким. Никакой неловкости, ни одного заикания, ни той яркой улыбки, которая когда-то так бесила. Только холод и пустые, безжизненные глаза.

***

На следующий день занятия отменили из-за отсутствия нескольких преподавателей. Кацуки не стал терять времени. Он нашел Изуку в классе, когда тот меланхолично перекладывал учебники. — Ну что, идем? — Да... идем, — Изуку накинул легкую спортивную куртку и молча последовал за ним. Они шли пешком по улицам города, которые для Кацуки были пропитаны историей, а для Изуку оставались лишь набором зданий и дорог. Кацуки шел чуть впереди, то и дело бросая косые взгляды на Изуку, пытаясь уловить хоть малейшую искру узнавания. Но лицо Изуку оставалось бесстрастным. Они подошли к небольшому парку, где через узкую речушку был перекинут старый мостик. Кацуки решил спуститься к воде по склону, но трава была предательски скользкой после росы. Его нога поехала, и он с глухим всплеском повалился прямо в неглубокую речку. Изуку среагировал мгновенно. Инстинкт, который жил в его теле глубже, чем память, сработал сам собой. Он тут же сбежал вниз по склону и, не заботясь о том, что его кроссовки и брюки мгновенно промокли, протянул руку Кацуки. Оба застыли. Кацуки смотрел на эту протянутую ладонь, и в его голове с оглушительным звоном отозвался момент из далекого детства. Тот самый мост, то же бревно, та же рука... которую он тогда с ненавистью оттолкнул. А Изуку... в его сознании вдруг взорвалась ослепительная вспышка. Заблюренные кадры внезапно обрели четкость и цвет. Он увидел маленького блондинистого мальчика с высокомерным взглядом. Увидел себя — такого же маленького, напуганного, но протягивающего руку помощи. И увидел, как этот мальчик со злостью бьет его по руке, выкрикивая что-то обидное. В голове загудело, в ушах раздался невыносимый звон. Изуку судорожно схватился за виски и покачнулся, едва не упав в воду вслед за Кацуки, но тот вовремя перехватил его. — Ты в норме?! — Кацуки крепко сжал его предплечья, вытаскивая на берег. Они обессиленно опустились на ближайшую лавочку, промокшие и тяжело дышащие. — Я видел... отрывки... — Изуку говорил с трудом, его голос дрожал. — Нет, я видел всё абсолютно четко. Это ведь был ты, верно? Кацуки напрягся, не смея отвести взгляда. — О чем ты? — Маленький мальчик на мосту. Он отбил мою руку, когда я хотел помочь. Он злился на меня за доброту. Это был ты. Кацуки опустил голову, глядя на свои мокрые ботинки. Его голос прозвучал хрипло и горько: — Да. Это был я. — Так это правда, что мы дружили с детства... — Изуку посмотрел на него со смесью удивления и какой-то новой, острой боли. — Хотя это совсем не похоже на дружбу. Разве друзья так поступают, Кацуки? Бакуго сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. — Я был глуп. Тогда я... я просто не понимал, что творю. Я ненавидел твою готовность помогать, потому что она заставляла меня чувствовать себя слабым. — Но... почему? — голос Изуку дрогнул, в нем прорезались нотки отчаяния. — Почему в голове всплывает только плохое? Что вообще происходило в прошлом, до того, как я всё забыл? Каждую ночь один и тот же сон: на земле лежит человек, вокруг всё в крови, а на фоне — еще люди... они не двигаются. Будто все мертвы. Я не могу нормально спать, Кацуки. Кацуки замер, и по его спине пробежал холод. Ему самому было невыносимо вспоминать войну. Вспоминать тот момент, когда он сам едва не переступил черту, и то, с каким выражением лица Изуку смотрел на его бездыханное тело. Он видел его гибель — и это было тем самым кошмаром, который теперь преследовал его в пустоте амнезии. — Может, это просто дурной сон, — хрипло ответил Кацуки, пытаясь придать голосу уверенности. — Всё было не настолько паршиво. Не накручивай себя. — Надеюсь... — выдохнул Изуку, вытирая влажные ладони о спортивку. — Куда мы дальше? — Знаю я одно место, — Кацуки поднялся и с силой тряхнул промокшей обувью, стараясь сбросить лишнюю воду. Изуку покорно встал за ним и пошел следом, привычно «хвостиком». В этом молчаливом шествии было что-то болезненно знакомое для обоих. Они миновали несколько переулков и вышли к старой детской площадке. Кацуки остановился, оглядывая потрепанные качели и облезшую краску на горках. На его лице на мгновение промелькнула тень улыбки — редкой, почти незаметной. — Что это за место? — спросил Изуку, подходя ближе. — Наше детство, — коротко бросил Бакуго. — Де... — Изуку не успел договорить. Перед глазами вспыхнул яркий кадр: четверо мальчишек играют в догонялки, смех, солнце... Но картинка тут же сменилась другой, более четкой и горькой. Маленький Изуку стоит перед плачущим ребенком, расставив руки в стороны. Его бьет дрожь, но он не уходит. А перед ним — Кацуки и его друзья, использующие свои причуды, чтобы проучить «бесполезного Изуку». Голова зашумела, но Изуку не схватился за нее. Он просто стоял, глядя в пустоту. «Везде одно и то же. Сплошная боль», — пронеслось в мыслях. — Ну как? — обернулся к нему Кацуки, ожидая хоть какой-то искры узнавания. — Ничего, — холодно ответил Изуку. — Странно... — пробормотал Кацуки и двинулся дальше. Он был одержим идеей вернуть «хорошего» Изуку, вернуть ту связь, которая их объединяла. Но он совершил роковую ошибку — он привел его к старому зданию детского сада. Кацуки не учел одного: именно здесь решилась их судьба. Именно здесь мир Изуку рухнул в первый раз. Они подошли к окну пустующей комнаты. Изуку замер, вглядываясь в пыльное стекло. Прошлое начало просачиваться сквозь щели в сознании. Он видел маленьких детей: вот блондин кричит от восторга, демонстрируя первые искры в ладонях, вот другие подхватывают этот триумф. А вот зеленоволосый мальчик — он ждет. Пытается вызвать в себе хоть что-то, сжимает кулаки до белых костяшек... но ничего не происходит. И тогда начинается смех. Жестокий, детский, не знающий пощады. Отовсюду доносится одно и то же слово, бьющее наотмашь: «Беспричудный! Беспричудный!» Кацуки, который отвлекся на что-то в стороне, обернулся к Изуку спустя десять минут. Он увидел, что тот стоит неподвижно, словно статуя, а из его носа тонкой струйкой бежит кровь. — Изуку! — Кацуки рванулся к нему и схватил за плечи, начиная трясти. — Что происходит?! Эй! Изуку медленно поднял на него взгляд. Его глаза были прищурены от невыносимой боли, лицо побледнело, а кровь уже капала на воротник спортивки. Он выглядел так, будто его мозг плавился от перенапряжения. — А?.. — только и смог выдавить он, прежде чем его ноги подкосились. Кацуки, не раздумывая ни секунды, подхватил его. Он закинул Изуку себе на спину, чувствуя его тяжелое, прерывистое дыхание у своего уха. — Держись, придурок! — выкрикнул он и изо всех сил рванул в сторону ближайшей аптеки, проклиная себя за то, что заставил его вспоминать то, что Изуку, возможно, хотел забыть навсегда. Кацуки бежал так быстро, как только позволяли мышцы, игнорируя жжение в легких. Тяжелое, прерывистое дыхание Изуку у самого уха подстегивало его лучше любого стимулятора. Ворвавшись в ближайшую аптеку, он почти снес стойку с антисептиками. — Помогите ему! Живо! — прикрикнул он на опешившего фармацевта, осторожно опуская Изуку на пластиковый стул в углу. Тот выглядел ужасно: бледная кожа казалась почти прозрачной, а алая струйка крови уже испачкала светлую спортивку. Глаза его были расфокусированы, он смотрел сквозь Кацуки, сквозь стены, куда-то в ту самую пыльную комнату детского сада, которая только что выпотрошила его разум. Фармацевт быстро принес салфетки, перекись и холодный компресс. Кацуки выхватил всё это из рук мужчины и сам принялся вытирать лицо Изуку. Его пальцы, привыкшие создавать взрывы, сейчас дрожали от пугающей нежности. — Зачем?.. — вдруг прошептал Изуку. Голос был надломленным, сухим. — Зачем ты привел меня туда? Кацуки замер с окровавленной салфеткой в руке. — Я думал... я хотел, чтобы ты вспомнил что-то хорошее. Начало. — Хорошее? — Изуку горько усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. Он наконец сфокусировал взгляд на Кацуки. — Там не было ничего хорошего. Я вспомнил, как ты смотрел на меня. Как вы все на меня смотрели. «Беспричудный». Это было моим именем, да? Кацуки почувствовал, как внутри всё заледенело. Он хотел вернуть Изуку память, но забыл, что их общее прошлое — это не только геройские подвиги, но и годы его собственного высокомерия и жестокости. — Изуку, послушай... — начал он, но тот резко отстранился, едва не упав со стула. — Не трогай меня. — Изуку прижал ладонь к носу, останавливая новое кровотечение. Его взгляд стал острым и холодным. — Ты врал мне. В больнице, в общежитии... Ты говорил, что мы были друзьями. Но ты был моим кошмаром, Кацуки. Весь мой путь — это попытка доказать тебе, что я чего-то стою. — Это было раньше! — взорвался Кацуки, не выдержав давления правды. — Да, я был придурком! Но всё изменилось! Мы сражались плечом к плечу, ты спасал меня, я спасал тебя... — Я этого не помню, — отрезал Изуку. Он поднялся, пошатываясь, и оперся о витрину. — Я помню только боль. И то, как ты отбиваешь мою руку на мосту. И то, как ты смеешься над тем, что я «пустое место». Он развернулся и направился к выходу из аптеки, оставляя Кацуки стоять посреди торгового зала с окровавленными салфетками в руках. — Изуку, стой! Тебе нельзя одному, у тебя голова кружится! — Кацуки бросился за ним, но на пороге остановился. Изуку шел по улице, обняв себя руками, словно пытаясь защититься от всего мира