Осколки памяти

Тошинори оставил Изуку одного, как тот и просил. Оказавшись в тишине палаты, Изуку снова взял в руки телефон. Он часами рассматривал перекинутую Тоши фотографию, пытаясь разгадать человека на экране. Тот юноша, запечатленный в моменте, казался ему чужаком: дело было не только в выражении лица, но и в самой позе, в уверенном развороте плеч, в характере, который считывался даже через пиксели. — Два разных человека... — едва слышно прошептал Изуку, и его голос утонул в стерильной пустоте комнаты. Ему отчаянно хотелось вернуть хоть что-то «нормальное». Усталость от липких, тягучих кошмаров прошлого стала почти физической. Казалось, будто вся его жизнь состояла из страданий, и это ощущение грозило стать единственной правдой. Вздохнув, он решительно открыл чат с Тошинори и быстро набрал сообщение: — Здравствуйте. Я подумал над вашим предложением... Меня выпишут через два дня. Вы сможете тогда показать мне места, связанные с хорошими воспоминаниями? Ответ пришел мгновенно. Тоши, казалось, не выпускал телефон из рук ни на секунду, преданно ожидая этого шага. — Я очень рад, сынок. Я отпрошу тебя от занятий, как только закончится выписка. — Спасибо. Изуку отложил телефон на тумбочку и уставился в стену. «Лучше вспомнить всё и сразу, чем блуждать в догадках», — думал он. — «Быстрее. Всё равно хуже уже не станет».

***

Следующие два дня в больнице прошли в томительном ожидании. Единственной целью Изуку стало подтверждение слов Всемогущего. Он хотел увидеть доказательства того, что его жизнь не была лишь чередой унижений. Когда пришло время выписки, Тошинори, как и обещал, ждал его у входа. Он планировал отвезти Изуку в общежитие, чтобы дать парню восстановиться после больничной койки, но тот был непреклонен. — Я и так два дня просто пролежал, — отрезал он, садясь в машину. — Давайте начнем. Сейчас. — Изуку, это нужно делать постепенно. Переутомление может... — Нет, прошу вас, — перебил его Изуку, и в его голосе промелькнула тень прежней настойчивости. — Мне не становится легче от ожидания. Прошлые воспоминания съедают меня изнутри. Я хочу вспомнить что-то светлое. А если оно окажется плохим... что ж, я выдержу. Тошинори молча кивнул и завел мотор. Он знал, куда ехать. Они остановились на тихой улице, зажатой между старыми жилыми домами. Солнце уже начало клониться к горизонту, заливая асфальт и стены густым, медовым закатным светом. Тошинори вышел из машины и встал перед Изуку, указывая на узкий переулок. — Закат... думаешь, совпадение? — мягко произнес тот. — Именно здесь ты плакал от счастья, когда впервые услышал слова, которые изменили всё. Ты услышал, что сможешь стать героем. Изуку замер. Он посмотрел на Тошинори — такого же худого, растрепанного и нескладного, каким тот был в день их первой встречи. Закатное небо, длинные тени, запах остывающего города — всё начало сливаться в единую картину. В голове знакомо загудело, но на этот раз боль была другой — пульсирующей, живой. «Ты сможешь стать героем...» Эти слова ворвались в его сознание, вытесняя звон школьных насмешек. Самое важное признание в его жизни, которое до того дня никто не решался произнести. — Так вот как это было... — выдохнул Изуку, и его плечи наконец немного расслабились. — Это... это лучше всего, что я вспоминал до сих пор. Необычное чувство. Я будто даже рад, что это вернулось. Тошинори почувствовал, как тяжелый камень скатился с его души. — Вот видишь. Я же говорил, Изуку. В жизни не бывает только плохого. Плохое просто громче кричит. Изуку поднял голову, и в его глазах, отражающих закат, впервые за долгое время зажегся осознанный интерес. — Отвезите меня теперь на то место, где вы меня фотографировали. На пляж. Я хочу увидеть, как я боролся.

***

Машина плавно затормозила у набережной. Пляж Дагоба встретил их прохладным морским бризом и бесконечным шумом прибоя. Изуку вышел из автомобиля и замер, глядя на чистый золотистый песок. В его нынешних воспоминаниях это место всё еще было завалено горами ржавого металлолома и старых холодильников — свалкой, которой оно являлось долгие годы. — Ты очистил его весь, — тихо сказал Тошинори, подходя ближе. — Голыми руками. Каждую железку, каждый осколок. Изуку медленно пошел по кромке воды. Песок проваливался под ногами, и вдруг... в глазах потемнело. Боль в висках вспыхнула и тут же сменилась невероятной, фантомной тяжестью. Он почувствовал, как плечи ломит от невидимой ноши, как легкие горят от ледяного утреннего воздуха, а ладони саднит от грубых цепей. Перед глазами замелькали кадры, словно ускоренная пленка: утро, день, вечер. Он увидел себя — изможденного, грязного, но с таким безумным огнем в глазах, какого никогда не видел раньше. Он увидел, как раз за разом падал в этот самый песок, но поднимался прежде, чем Тошинори успевал сделать шаг к нему. «Я должен... Я смогу...» — его собственный голос из прошлого зазвучал в ушах. Изуку зажмурился и глубоко вдохнул. Вспышка. Финальный кадр: он стоит на вершине огромной кучи мусора, залитый лучами восходящего солнца, и кричит — громко, торжествующе, во все легкие. В этом крике было всё: конец его беспомощности и начало пути величайшего героя. — Я... я помню, — прошептал Изуку, открывая глаза. Они были влажными, но взгляд стал более сфокусированным. — Это был не подарок. Я... я заслужил это. Я сам это сделал. Тошинори положил руку ему на плечо. — Именно. Ты сам выбрал этот путь. Но стоило теплу этого воспоминания разлиться по телу, как в памяти всплыл другой образ. Кацуки. Изуку вспомнил, как после очистки пляжа он пришел в Юэй. Он вспомнил первый экзамен. Вспомнил их первый серьезный бой в тренировочном корпусе. Голова разрывалась. Казалось, мозг превратился в разбитый калейдоскоп, где острые осколки воспоминаний вращались в безумном ритме. Пляж Дагоба стал катализатором: стоило одному барьеру рухнуть, как остальные посыпались по принципу домино. Изуку зажмурился, впиваясь пальцами в скальп. Перед глазами вспыхивали коридоры Юэй, первый день в классе 1-А, настороженные и любопытные взгляды одноклассников. Знакомство с Ураракой, строгость Ииды... и ярость Кацуки. — Голова... — простонал Изуку, сгибаясь пополам. В памяти всплыл тот день на испытании битвой. Лицо Кацуки, искаженное неверием и чистой, первобытной злобой. «Ты обманывал меня всё это время?!» Его взрывы, его крики о том, что он — лишь камень на его пути. Изуку вспомнил этот страх, знакомый с детства, но теперь к нему примешивалось что-то новое... осознание собственной силы. Изуку вцепился в голову так сильно, будто череп готов был расколоться изнутри. Тошинори рванулся к нему, пытаясь перехватить дрожащие руки, но парень успел выкрикнуть прежде, чем учитель коснулся его: — Нет! Не мешайте! Тоши застыл на месте, с содроганием наблюдая, как Изуку борется с вихрем обрывочных образов. Через секунду силы окончательно оставили Изуку; он рухнул на колени, опасно качаясь из стороны в сторону, словно пьяный. Тошинори среагировал мгновенно. Подхватив обмякшее тело, он дотащил его до машины и рванул с места — так быстро, будто это была карета скорой помощи, несущая умирающего.

***

Путь до академии занял считанные минуты, полные отчаянного напряжения. Вытащив Изуку из салона, Тоши, шатаясь от собственной слабости, потащил его к дверям общежития. Его собственные ноги подкашивались, руки были заняты драгоценной ношей, и, не имея возможности дотянуться до ручки, он несколько раз с силой ударил ногой в дверь. Дверь распахнулась. На пороге стоял Кацуки — в той самой простой черной майке, с непонимающим, резким взглядом. Картина, представшая перед ним, ударила под дых: запыхавшийся, едва живой Всемогущий и полубессознательный Изуку, чьи глаза закатились вверх. Не проронив ни слова, Бакуго подхватил друга и закинул его на спину. По привычке, будто ведомый инстинктом, он понес его не в комнату самого Изуку, а прямиком в свою. Тошинори, оставшись внизу, обессиленно опустился на диван. Закинув голову назад, он сверлил взглядом потолок, пытаясь усмирить бушующие мысли. Изуку был пугающе легким. Кацуки ощущал кожей, как тот похудел за это короткое время. Чудовищный стресс и отказ от еды превратили атлетичного героя в тень самого себя. Бакуго было тошно от этой мысли: на его спине лежал живой мертвец. Дойдя до комнаты, он осторожно уложил Изуку на свою кровать и укрыл одеялом. Кацуки сел рядом на край, не в силах отвести взгляда от исхудавшего, растрепанного лица. В его глазах читалось всё: и отчаянное желание вернуть прежнего Изуку, и жгучая потребность в его восстановлении. Видеть его таким было невыносимо — больнее, чем получать удары в бою. — Изу... черт, — прошептал Кацуки в пустоту комнаты. — Я так скучаю по старому тебе. Я просто хочу быть рядом, это всё, что мне нужно... Возможно, так и останется. То, что я строил годами, разрушилось в один миг. Кто бы мог подумать, что всё так обернется? Он сжал кулаки, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Я надеюсь, ты когда-нибудь впустишь меня в свой «новый» мир. Надеюсь, ты примешь меня и не будешь ненавидеть за прошлое... Знай, я и сам ненавижу себя за это. Это терзает меня каждую секунду. Еле сдерживая рвущиеся наружу эмоции, Кацуки поднялся и вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь. — Всё так запутанно... — едва слышно произнес Изуку, как только шаги Кацуки стихли. Он не спал. Он лежал с закрытыми глазами, боясь пошевелиться, и ловил каждое слово, каждое признание. Внутри него всё дрожало от искренности услышанных чувств. Но сможет ли он простить? На этот вопрос у Изуку пока не было ответа. Кацуки спустился вниз и молча сел рядом с Тошинори. Тот тяжело вздохнул, не меняя позы. — Как он там? — Пойдет. Он в моей комнате. — В твоей?.. — Тот удивленно повернул голову. — Торопился... по привычке пошел к себе, — буркнул Кацуки, отводя взгляд. — Вот как... А где остальные? — Ушли тренироваться. Кто-то просто гуляет. — А ты почему не пошел? — Не хотел, — Кацуки резко сменил тему. — Вам не пора домой? — Пора бы, пригляди за ним. Если что — звони мне сразу. Или вызывай врачей. — Когда он окончательно придет в себя, он не захочет меня видеть. И что мне тогда делать? Тошинори тяжело поднялся с дивана, чувствуя, как годы и старые раны напоминают о себе тянущей болью в груди. Он еще раз взглянул на лестницу, ведущую к комнате Кацуки, и вздохнул. — Просто будь рядом. Даже если он будет гнать тебя — не уходи далеко. Сейчас ты его единственная связь с реальностью, какой бы болезненной она ни была. В холле общежития повисла тяжелая тишина. Тошинори ушел, и Кацуки остался один на один со своими мыслями и грузом ответственности за того, кто лежал этажом выше. Он не мог найти себе места: мерил шагами гостиную, выходил на крыльцо, курил в кулак, вглядываясь в темноту, но в конце концов ноги сами привели его обратно к дверям собственной комнаты. Он зашел тихо, стараясь не шуметь. Изуку всё еще лежал на кровати, его дыхание стало ровнее, но лицо по-прежнему оставалось бледным. Кацуки присел на стул в углу, решив не смыкать глаз, пока Мидория не проснется. Внезапно внизу послышался шум подъехавшей машины и негромкие, но взволнованные голоса. Кацуки напрягся. Через пару минут в коридоре раздались быстрые, дробные шаги, которые он узнал бы из тысячи. Дверь распахнулась без стука. На пороге стояла Инко Мидория.