Осколки памяти

Инко стояла посреди холла, и её сердце обливалось кровью. Она позволила убедить себя. Она слушала Тошинори, слушала учителей, которые в один голос твердили: «В общежитии, среди друзей, ему будет лучше. Привычная среда поможет вернуть память». Она кивала, сглатывая слезы, и отпустила его, надеясь на чудо. Но чудо не произошло. Кацуки медленно спускался по лестнице, и каждый его шаг казался Инко ударом колокола. Когда он увидел её, он замер. В его позе не было привычного вызова — только бесконечная, выматывающая усталость и вина, которую он больше не пытался скрыть. — Тетя Инко... — его голос прозвучал так тихо, что она едва расслышала его в пустом холле. — Кацуки, — она сделала шаг к нему, её голос дрожал от сдерживаемого рыдания. — Я звонила... он не отвечал. Я не выдержала. Мне говорили, что здесь ему станет легче, что он поправится, но... почему ты так на меня смотришь? Где он? Кацуки не ответил сразу. Он лишь отвел взгляд в сторону, и Инко почувствовала, как по спине пробежал холод. Она, не дожидаясь приглашения, бросилась вверх по лестнице. Тот не пытался её остановить, он лишь молча последовал за ней, чувствуя себя конвоиром на собственной казни. Она влетела в его комнату. Запах карамели и горького пота — типичный запах Кацуки — смешивался здесь с тяжелым, спертым запахом болезни. Изуку лежал на его кровати, укрытый по самый подбородок. Инко замерла. Её мальчик, её Изуку, который всегда был полон жизни, сейчас выглядел как восковая фигура. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, а ключицы остро проступали под кожей. — О боже... — она упала на колени у кровати, закрывая рот ладонью, чтобы не закричать. — Изуку... что с тобой? Она обернулась к Кацуки, который застыл в дверном проеме. — Мне говорили, что так будет лучше! — её шепот был страшнее крика. — Тошинори-сан говорил, что он восстановится! Но он же... он же тает! Кацуки, он совсем не ест? Почему он в твоей комнате? Что произошло сегодня? — Ему стало плохо, — хрипло отозвался Кацуки, впиваясь пальцами в косяк двери. — Память начала возвращаться слишком быстро. Его мозг... он будто не справляется. Я принес его сюда, потому что... — он запнулся, не в силах признать, что просто побоялся оставлять его одного в той пустой комнате. Инко снова посмотрела на сына. Она гладила его по спутанным волосам, и её слезы капали на подушку. — Я зря это сделала, — прошептала она, обращаясь скорее к себе, чем к Кацуки. — Я зря послушала всех вас. Вы видите в нем героя, которому нужно «вернуть форму». А я вижу своего ребенка, который просто хочет, чтобы его перестали мучить. Кацуки молчал. Ему нечего было возразить. Он видел то же самое, но в отличие от Инко, он был частью той силы, которая продолжала давить на Изуку, даже желая ему добра. — Я забираю его, Кацуки, — Инко поднялась, её взгляд стал твердым, каким бывает только у матерей, защищающих своё дитя. — Завтра утром. Мы уедем. Ему плевать на Юэй, ему плевать на причуды, если он при этом умирает. В этот момент Изуку, который всё это время лежал неподвижно, медленно приоткрыл глаза. Голоса матери и Кацуки доносились до него словно сквозь слой воды, но смысл сказанного постепенно проникал в сознание. Он видел Инко — её заплаканное лицо, её решимость защитить его от всего мира — и видел Кацуки, который стоял в дверях, словно тень, готовая исчезнуть по первому приказу. — Мама... — его голос был тихим, похожим на шелест сухой листвы. Инко мгновенно припала к нему, снова хватая его за руку. — Изуку! Ты проснулся... Слава богу. Не волнуйся, милый, я здесь. Мы сейчас же соберем вещи. Мы поедем домой, и тебе больше не придется всё это вспоминать. Тебе станет легче, обещаю. Изуку перевел взгляд на Кацуки. Тот не шевелился, но его челюсти были сжаты так сильно, что на скулах играли желваки. Он ждал. Он был готов к тому, что Изуку согласится и навсегда исчезнет из его жизни. — Нет... — Изуку едва заметно покачал головой на подушке. — Я не поеду. Инко замерла, её глаза расширились от непонимания. — Что ты такое говоришь? Изуку, посмотри на себя! Ты едва дышишь. Тебя довели до этого состояния... эти стены, эти люди... — Мама, послушай, — Изуку сделал глубокий вдох, который отозвался резкой болью в груди, но он продолжил. — Дома... дома я просто буду пустотой. Я буду человеком без прошлого, который прячется в четырех стенах. Да, мне больно. Мне чертовски больно всё это вспоминать. Но сегодня... на том месте... я впервые почувствовал что-то, кроме страха. Он на мгновение закрыл глаза, вызывая в памяти закат и голос Тошинори. — Я вспомнил, что я чего-то стоил. Что я не всегда был таким... сломанным. Если я сейчас уеду, я никогда не найду того себя, который смог очистить пляж и поступить в Юэй. Я останусь тем Изуку, который умеет только страдать. Инко всхлипнула, прижимая его ладонь к своим губам. — Но Кацуки... он же... — Кацуки — часть этой памяти, — Изуку снова посмотрел на него. — Самая тяжелая и самая важная её часть. Я слышал, что он говорил, когда думал, что я сплю. Мама, он ненавидит себя за то, что делал. И если я убегу, я никогда не дам нам обоим шанса всё исправить. Кацуки резко выдохнул, его плечи мелко задрожали. Он не ожидал этих слов. Он ожидал обвинений, криков, чего угодно, но не этого тихого, измученного милосердия. — Пожалуйста... — Изуку сжал пальцы матери. — Дай мне еще немного времени. Я хочу попробовать. Не ради геройства, а ради того, чтобы снова стать целым. Я... я хочу остаться в этой комнате еще на одну ночь. Здесь я чувствую, что я не один. Инко долго смотрела на сына, пытаясь найти в его бледном лице хотя бы тень того прежнего Изуку. И она нашла её — в этом упрямом блеске глаз, в этой готовности идти до конца, даже когда тело отказывает. Она медленно поднялась, бросив короткий, тяжелый взгляд на Кацуки. — Только потому, что он сам этого хочет, — произнесла она, вытирая слезы. — Но я останусь в общежитии. Я буду в гостевой комнате. И если завтра утром ему станет хоть на каплю хуже... Кацуки, я клянусь, я заберу его, и ты меня не остановишь. Кацуки лишь молча кивнул. Когда Инко, в последний раз поцеловав сына в лоб, вышла из комнаты, Кацуки так и остался стоять в дверях. — Зачем ты это сделал? — хрипло спросил он, не поднимая глаз. — Ты мог просто уехать. Тебе было бы спокойнее без меня. Изуку слабо улыбнулся — впервые по-настоящему, хотя уголки губ едва дрогнули. — Спокойствие — это не то же самое, что жизнь, Кацуки. Я…даю тебе второй шанс. Помоги мне... помоги мне вспомнить что-нибудь еще. Только не сегодня. Сегодня я просто хочу поспать... зная, что ты рядом. Кацуки ничего не ответил. Он просто подошел, сел на пол у кровати и прислонился спиной к матрасу, охраняя сон того, кого он когда-то пытался сломать, а теперь готов был защищать ценой собственной жизни. Ночь прошла в тяжелой, вязкой тишине. Инко устроилась в гостевой комнате внизу, но вряд ли сомкнула глаза. Кацуки так и не лег — он просидел на полу, привалившись плечом к кровати, до самого рассвета, прислушиваясь к каждому вздоху Изуку. Тот спал тревожно, иногда метался, но стоило Кацуки едва коснуться края одеяла, как Изуку затихал, словно чувствуя присутствие своего «якоря».

***

Утро в Юэй всегда начиналось шумно, но сегодня в общежитии класса 1-А было непривычно тихо. Ребята, вернувшиеся с тренировок, уже знали от Тошинори, что произошло. Они старались не звенеть посудой на кухне и переговаривались шепотом. Когда солнце окончательно залило комнату золотистым светом, Изуку открыл глаза. Голова была тяжелой, но та острая, взрывная боль отступила, оставив после себя лишь глухое эхо. Он повернул голову и увидел Кацуки — тот спал, уронив голову на грудь, сцепив пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели. — Кацуки... — тихо позвал Изуку. Тот вскинулся мгновенно, будто его ударило током. Его глаза, красные от лопнувших сосудов, лихорадочно обшарили лицо Изуку. — Что? Плохо? Тошнит? Врача позвать?! — он уже готов был сорваться с места. — Нет... просто... помоги мне сесть, — Изуку протянул руку. Кацуки осторожно, словно Изуку был сделан из тончайшего фарфора, помог ему приподняться и подложил подушку под спину. В этот момент в дверь негромко постучали. Это была Инко. Она вошла с подносом, на котором стояла тарелка с легким бульоном и стакан сока. Её взгляд сразу упал на Кацуки, и тот невольно выпрямился, ожидая нового удара. — Изуку, милый, тебе нужно поесть, — она поставила поднос на тумбочку, игнорируя блондина. — Как ты себя чувствуешь? — Лучше, мам. Правда, — Изуку попытался улыбнуться, но взгляд его был направлен на дверь. — А где остальные? Я слышу, что внизу кто-то есть. — Весь класс там, — буркнул Кацуки, отходя к окну. — Сидят, как пришибленные. Боятся дышать, чтобы тебя не «сломать». Изуку посмотрел на бульон, затем на мать. — Я хочу спуститься. — Что?! — в один голос воскликнули Инко и Кацуки. — Изуку, ты едва на ногах стоишь! — Инко всплеснула руками. — Тебе нужен покой, врачи сказали... — Врачи сказали, что мне нужно возвращать нормальную жизнь, — перебил её Изуку. Его голос звучал слабо, но в нем прорезалось то самое упрямство, которое когда-то заставляло его лезть в драку без причуды. — Я не могу вечно прятаться в этой комнате. Если они мои друзья... я должен их увидеть. Кацуки, поможешь мне дойти? Блондин посмотрел на Инко. Та поджала губы, явно не одобряя эту затею, но видя решимость в глазах сына, лишь тяжело вздохнула и кивнула. — Обопрись на меня. — Кацуки подошел к кровати и подставил плечо. Спуск по лестнице занял целую вечность. Каждый шаг давался Изуку с трудом, ноги дрожали, а перед глазами плыли цветные пятна. Кацуки практически нес его на себе, крепко обхватив за талию, не давая упасть. Инко шла следом, готовая подхватить сына в любую секунду. Когда они наконец показались в дверях гостиной, шум (хоть и тихий) мгновенно смолк. Весь класс 1-А — Урарака, Иида, Тодороки, Киришима и остальные — замерли на своих местах. Изуку обвел их взглядом. Его мозг тут же отозвался вспышками: вот Урарака смеется, вот Иида размахивает руками, вот Тодороки протягивает ему свою порцию еды... Это были добрые воспоминания. Светлые. Но они были такими хрупкими. — Привет... — едва слышно произнес Изуку. — Изуку! — Урарака сорвалась с места, но Иида вовремя придержал её за локоть, напоминая о необходимости быть осторожными. — Мы... мы просто хотели сказать, что мы рядом, — тихо произнес Шото, внимательно глядя на Изуку. Его взгляд скользнул по Кацуки, который всё еще поддерживал Изуку, и в глазах Тодороки мелькнуло странное понимание. Изуку осторожно опустился на диван. Кацуки не отошел ни на шаг, продолжая стоять за его спиной, положив одну руку на спинку дивана — не столько из собственности, сколько как незримая опора, готовая в любой момент перехватить, если Изуку вдруг пошатнется. — Изу.. — Урарака подошла ближе, присаживаясь на корточки прямо перед ним. В её глазах блестели слезы, но она изо всех сил старалась улыбаться. — Ты нас напугал. Но мы... мы так рады, что ты спустился. — Простите меня, — Изуку обвел взглядом притихший класс. — Я знаю, что ничего не помню о том, как мы сражались. И я знаю, что сейчас я... не тот лидер, за которым вы шли. — Прекрати, — мягко перебил его Киришима, делая шаг вперед и сжимая кулак в привычном жесте. — Причуды, память — это всё важно, конечно. Но ты — это ты. Мы здесь не потому, что ты «символ», а потому что ты наш друг. И мы подождем столько, сколько нужно. Изуку почувствовал, как в груди разливается странное тепло. В голове снова всплыла вспышка: тот же Киришима, протягивающий ему руку в небе над Камино. «Иди!» — кричал тогда Кацуки. Память возвращалась не хронологически, а эмоционально, откликаясь на голоса и лица. — Мидория, — Иида подошел и отвесил свой фирменный резкий поклон, отчего Изуку невольно вздрогнул, а потом слабо улыбнулся. — Как староста, я официально заявляю: твое единственное задание сейчас — это отдых и восстановление. Мы распределили дежурства. Кто-то будет помогать тебе с учебой, кто-то — приносить еду... — Я буду готовить, — неожиданно отрезал Кацуки сзади. — Чтобы этот придурок снова не начал питаться святым духом и воздухом. У него желудок как у воробья стал. В гостиной раздались первые тихие смешки. Это было так привычно: ворчащий Кацуки и смущенный Изуку. Атмосфера начала разряжаться. Инко, наблюдавшая за этим с кухни, понемногу расслабляла сцепленные руки. Она видела, как Изуку, окруженный своими сверстниками, постепенно теряет ту восковую бледность. Его глаза начали оживать. — Изуку! — Асуи подошла ближе. — Мы вчера все вместе вспоминали наши первые тренировки. Помнишь, как ты сломал пальцы на первом же тесте Айзавы? Изуку моргнул. В памяти вдруг ярко вспыхнул стадион, суровый взгляд учителя и щелчок ломающегося сустава. Это было больно, но... это было по-настоящему. — Да... — прошептал он, и его улыбка стала шире. — Я помню. Это было... глупо. — Это было в твоем стиле, — вставил Тодороки, садясь рядом с ним. — Но именно тогда мы поняли, что ты не отступишь. Весь вечер прошел в тихих разговорах. Ребята не давили на него, не просили вспомнить войну или стратегии. Они рассказывали смешные случаи из общежития, спорили о том, кто съел чужой пудинг в холодильнике, и обсуждали, как Денки снова закоротило во время зарядки телефона. Изуку слушал, и понемногу пустота внутри него начала заполняться. Он чувствовал, что «огоньки» причуды всё еще гаснут, уходя навсегда, но взамен он получал что-то более прочное. Связи. Когда начало темнеть, одноклассники начали расходиться по своим комнатам, напоследок каждый по-своему подбадривая Изуку. — Пойдем, — Кацуки тронул его за плечо, когда они остались почти одни. — Тебе пора спать. — Кацуки... — Изуку поднял голову. — Спасибо. За то, что не дал маме меня увезти. И за то, что привел меня сюда. Кацуки фыркнул, отворачиваясь, но Изуку заметил, как покраснели кончики его ушей. — Просто не заставляй меня делать это снова, Изуку. У меня спина не железная — тебя таскать. Они медленно пошли к лифту. Изуку шел сам, лишь слегка придерживаясь за перила, а Кацуки шел на полшага позади, готовый подстраховать.

***

Вечером, когда общежитие погрузилось в уютный гул, Изуку незаметно выскользнул на крышу. Ему нужно было побыть в тишине. Но, разумеется, он был там не один. Кацуки сидел на самом краю, свесив ноги вниз, и смотрел на раскинувшийся внизу город. Изуку молча сел рядом. Некоторое время они молчали, слушая стрекот цикад и далекий шум машин. — Знаешь... — начал Кацуки, не оборачиваясь. — Когда ты там, на войне, передал причуду и начал исчезать в этом чертовом мареве... я думал, что это всё. Изуку затаил дыхание. Он никогда не слышал такого тона у Кацуки — лишенного ярости, честного до боли. — Я столько лет орал, что стану номером один, что превзойду тебя. А в итоге... в итоге я просто смотрел, как ты отдаешь всё, до последней капли. И я ненавидел себя. Не за то, что я слабее, а за то, что я был тем, кто заставлял тебя чувствовать себя никем все эти годы. Кацуки повернул голову, и в свете луны Изуку увидел в его глазах не привычный вызов, а глубокую, застарелую печаль. — Когда ты очнулся и ничего не вспомнил... часть меня подумала, что это справедливо. Что это мой штраф. Ты забыл меня, чтобы больше не чувствовать той боли, которую я причинил. И мне было страшно, Изуку. Страшно, что если ты вспомнишь всё — ты посмотришь на меня и уйдешь. И будешь прав. Изуку протянул руку и накрыл ладонь Кацуки своей. В этот раз тот не дернулся. Его пальцы были горячими и слегка подрагивали. — Я вспомнил твои слезы, Кацуки, — тихо сказал Изуку. — Там, на пляже. Я не помню всех твоих слов, но я помню это чувство. Ты не враг мне. Ты никогда им не был, даже когда сам так думал. Мы просто... два идиота, которые долго не могли найти дорогу друг к другу. Кацуки фыркнул, но руку не убрал. — Да уж. Два идиота. Ветер на крыше стал холоднее, но ни один из них не шевельнулся. Тишина между ними больше не была натянутой, как струна; теперь она была плотной и надежной, словно защитный кокон. Изуку чувствовал, как тепло от ладони Кацуки проникает сквозь его кожу, успокаивая внутреннюю дрожь. — Кацуки... — негромко произнес Изуку, глядя на то то, как огни города мерцают внизу. — А каким ты меня помнишь больше всего? Не в битве, не когда мы ругались... а просто? Кацуки фыркнул, но руку не убрал. Он долго молчал, подбирая слова — искренность всё еще давалась ему с трудом, как иностранный язык, который он только начал учить. — Раздражающим, — наконец выдохнул он, и в этом слове не было злости. — Я помню, как ты вечно плелся сзади и бормотал себе под нос свои чертовы разборы причуд. Ты даже когда спал на уроках, наверное, анализировал, как правильно храпеть. Это бесило до колик. Но еще... Он замолчал, и его пальцы чуть сильнее сжали ладонь Изуку. — Я помню твой взгляд. Даже когда я был полным дерьмом, когда я орал на тебя и взрывал твои тетради... ты смотрел так, будто видел во мне кого-то, кем я сам еще не был. Героя, который побеждает. Ты верил в мою победу больше, чем я сам. И это пугало меня до чертиков. Изуку слушал, прислонившись плечом к плечу Кацуки. Ему казалось, что каждое слово блондина — это недостающий кусочек пазла, который встает на свое место. — Я и сейчас в нее верю, — прошептал Изуку. — Мои огоньки гаснут, Кацуки. Я чувствую, как «Один за Всех» уходит. Скоро там останется только пустота. Но когда я смотрю на тебя... я чувствую, что мне не нужно летать или крушить скалы, чтобы быть кем-то. Кацуки резко повернулся к нему. В его глазах отражался лунный свет, делая их почти прозрачными. — Послушай меня, Изуку. Причуда была просто инструментом. Сломанным, опасным инструментом, который едва тебя не угробил. Ты — это не эта сила. Ты — это тот придурок, который полез в пекло, когда у всех остальных ноги приросли к асфальту. И если ты думаешь, что без огоньков ты станешь для меня кем-то меньшим... то ты всё еще ничего не вспомнил. Он на мгновение запнулся, а потом добавил совсем тихо, почти на грани слышимости: — Ты — мой единственный настоящий соперник. И мой лучший…друг. И если тебе придется начинать с нуля, без причуды — я буду тем, кто заставит тебя тренироваться до кровавых соплей, пока ты не станешь сильнее любого из нас. Я не дам тебе стать «просто гражданским». Понял? Изуку почувствовал, как к горлу подступил ком, но на этот раз это были не слезы боли. Это было облегчение. — Понял, — улыбнулся он, чувствуя, как тяжесть последних дней окончательно спадает с плеч. Они просидели на крыше еще час, обсуждая какие-то мелочи: старые видео со Всемогущим, которые они смотрели в детстве, вкус тех самых острых крылышек, которые Кацуки обещал приготовить. В этот вечер Изуку понял главное: память — это не только картинки в голове. Память — это люди, которые не дают тебе упасть, даже когда ты забыл, как стоять.