Осколки памяти

Когда Изуку вернулся в комнату, в дверь тихо постучали. На пороге стоял Шото. В руках он держал две чашки горячего чая. — Не спишь? — спросил он со своим обычным невозмутимым видом. Они устроились у окна. Тодороки долго смотрел в свою чашку, прежде чем заговорить. — Я видел вас на крыше с Бакуго. Не хотел мешать. — Всё хорошо, Шото, — улыбнулся Изуку. — Мы просто... разговаривали. — Это хорошо. — Тодороки сделал глоток. — Знаешь, когда я потерял левую сторону — фигурально, когда я отказывался от неё — я тоже чувствовал себя сломанным. Я думал, что моё прошлое — это стена, которую нельзя пробить. Но ты был тем, кто сказал мне, что это моя сила, а не его. Шото поднял взгляд на Изуку. — Сейчас у тебя забирают причуду. Но причуда — это не ты. Я долго определял себя через ненависть к отцу, а ты — через восхищение Всемогущим и эту силу. Но посмотри на нас теперь. Мы здесь не из-за своих «генов» или «даров». — Ты думаешь, я смогу быть героем без этого? — с надеждой и страхом спросил Изуку. — Я думаю, ты уже им являешься, — ответил Тодороки. — Ты объединил этот класс, даже когда сам себя не помнил. Ты заставил Бакуго извиниться — а это сложнее, чем победить злодея экстра-класса. Твоё прошлое может быть болезненным, Изуку, но оно сделало тебя тем, кто ты есть. Не бойся вспоминать. Даже если там будет больно — мы все здесь, чтобы разделить эту боль с тобой. Изуку допил чай, чувствуя, как внутри него окончательно успокаивается буря. Мама внизу, Кацуки за стеной, друзья в соседних комнатах. Его огоньки гасли, но мир вокруг него впервые за долгое время стал по-настоящему светлым. — Спасибо, Шото. Шото поставил пустую чашку на тумбочку, но уходить не спешил. Он заметил, как Изуку расслабился после разговора, и решил, что небольшая порция обычных, приземленных тем поможет закрепить это состояние. — Знаешь, — Шото чуть склонил голову набок, — Бакуго теперь каждое утро допрашивает Сато на кухне, сколько калорий в твоей порции риса. Он выглядит при этом так, будто планирует убийство, но на самом деле просто пытается высчитать идеальный баланс белков для твоего восстановления. Изуку тихо рассмеялся, представив эту картину. — Это так похоже на него. Он всегда был... экстремальным в своей заботе. — Это точно, — уголки губ Тодороки едва заметно дрогнули. — А еще Денки и Минета вчера пытались составить список «Вещей, которые Изуку обязан вспомнить». На первом месте там было «Кто задолжал Каминари пятьсот иен за газировку». На самом деле, никто ему ничего не должен, он просто надеется, что твоя амнезия сработает ему на пользу. — Я это запомню, — улыбнулся Изуку. — Значит, долг Денки — это ложное воспоминание. Вычеркиваем. Они просидели так еще долго. Разговор перетекал с одной темы на другую: Шото рассказывал о том, как Фуюми пытается научить Старателя готовить что-то, кроме простого набэ, и как это заканчивается сожженными прихватками. Изуку в ответ делился своими ощущениями от утренней тренировки — о том, как странно и в то же время правильно чувствовать вес собственного тела без поддержки причуды. — Шото, — вдруг серьезно произнес Изуку, глядя на свои руки. — Ты когда-нибудь боялся, что если ты изменишься слишком сильно, люди перестанут тебя узнавать? Тодороки задумался, глядя на свои ладони — огонь и лед. — Постоянно. Когда я начал использовать пламя, я боялся, что стану похож на отца не только силой, но и характером. Но потом я понял: нас узнают не по способностям, а по тому, как мы заставляем других себя чувствовать. Ты можешь потерять причуду, можешь даже не вернуть все детали памяти, но то, как ты бросаешься на помощь, не думая о себе... это твоя «подпись». Её ни с чем не перепутаешь. Изуку кивнул, обдумывая эти слова. В комнате было тепло и уютно. Ночной воздух из открытого окна приятно холодил кожу, а присутствие друга создавало ощущение нерушимой безопасности. — Кажется, я начинаю понимать, — прошептал тот. — Я всё пытался найти того «Изуку» из рассказов, героя №1... А нужно было просто посмотреть на тех, кто рядом. Вы и есть моя память. — Именно, — Шото поднялся, видя, что Изуку уже окончательно клонит в сон. — Ладно, засыпай. Завтра Кацуки обещал «адский завтрак», так что тебе понадобятся силы, чтобы это съесть. — Шото... — позвал его Изуку, когда тот уже был у двери. — Спасибо, что остался. Тодороки коротко кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Изуку лег на подушку, и в этот раз тьма перед глазами была не пугающей, а ласковой. Он чувствовал, что его «огоньки» почти погасли, но внутри него затеплилось что-то другое — ровный, спокойный свет, который не зависел от «Одного за Всех». За стеной послышался негромкий шорох — Кацуки, видимо, тоже укладывался. Изуку улыбнулся этой мысли и наконец уснул.

***

Шото прикрыл дверь комнаты Изуку и обернулся. Кацуки стоял в паре метров от него, прислонившись спиной к стене. В его позе не было прежней агрессии или желания наброситься с криками. Он просто стоял, скрестив руки, и задумчиво смотрел на стакан воды, в котором подрагивали блики от ночника. — Засиделся ты, — негромко сказал Кацуки. В его голосе не было привычного рычания — только усталость и какое-то странное, взрослое спокойствие. Шото остановился, слегка кивнув. — Да. Ему нужно было выговориться. Он много думает о том, кем он станет, когда последние искры причуды исчезнут. Кацуки медленно поднял взгляд на Тодороки. Раньше он бы взорвался, услышав, что Изуку доверяет свои страхи кому-то другому. Но сейчас он лишь тяжело вздохнул и отвел глаза. — Он всегда слишком много думает, — тихо отозвался Кацуки. — Даже когда памяти нет, эта привычка грызть самого себя изнутри никуда не делась. Шото сделал шаг ближе, изучая профиль Кацуки. — Ты пришел проведать его? — Принес воды. И хотел убедиться, что его не лихорадит после вчерашнего. — Кацуки посмотрел на закрытую дверь, за которой остался Изуку. — Слушай, Половинчатый... Он запнулся, подбирая слова. Называть Тодороки по имени всё еще было выше его сил, но тон был почти миролюбивым. — Спасибо, что посидел с ним. Я знаю, что я... не самый легкий собеседник для него сейчас. Моё присутствие слишком сильно давит на его пробелы в памяти. С тобой ему, наверное, проще. Шото удивленно приподнял брови. Слышать признание собственной уязвимости от Кацуки было сродни чуду. — Не думаю, что это так, — спокойно ответил Тодороки. — Со мной ему спокойно, это правда. Но когда ты входишь в комнату, он начинает «просыпаться». Ты для него — не просто друг, ты его связь с реальностью. Он тянется к тебе, даже если боится обжечься. Кацуки слабо, почти незаметно усмехнулся краем губ. — Обжечься... Я больше не хочу его обжигать. Хватит с него. — Я знаю, — кивнул Шото. — И он это чувствует. Просто дай ему время. И не пытайся нести этот груз в одиночку. Мы все здесь ради него. Кацуки промолчал, но в этом молчании чувствовалось согласие. Он больше не отталкивал помощь класса так яростно, как раньше. Война научила его, что иногда стоять плечом к плечу — это не слабость, а единственная возможность выжить. — Иди спать, — бросил Кацуки, отрываясь от стены. — Я сам проверю его и отдам воду. — Спокойной ночи, Бакуго, — тихо произнес Шото и направился к своей комнате. Кацуки постоял в пустом коридоре еще мгновение, собираясь с мыслями. Он поправил стакан в руке, глубоко вдохнул, усмиряя остатки внутреннего беспокойства, и тихо толкнул дверь в комнату Изуку. Кацуки вошел в комнату почти бесшумно, стараясь не скрипнуть половицами. В помещении было прохладно, в открытое окно заглядывал бледный свет луны, рисуя на полу длинные тени. Он сразу заметил, что Изуку уже спит. Тот свернулся калачиком, уткнувшись носом в подушку. Его дыхание было ровным и глубоким, а на губах застыла едва заметная, слабая улыбка — редкое зрелище в последнее время. Видимо, разговор с Шото действительно принес ему долгожданное облегчение. Глядя на эту мирную картину, Кацуки почувствовал, как всё напряжение, копившееся в нем за день, медленно уходит. Его лицо смягчилось, и на губах появилась та самая редкая, почти незаметная улыбка — не дерзкая и колючая, как обычно, а тихая, наполненная странной нежностью, которую он позволял себе проявлять только в такие моменты. Он аккуратно поставил стакан воды на прикроватную тумбочку, стараясь не стукнуть стеклом по дереву. Присев на край кровати, Бакуго замер, просто глядя на Изуку. Тот казался таким маленьким и хрупким под слоем одеяла, лишенный своей геройской брони и причуды. Кацуки медленно протянул руку. Его пальцы, привыкшие к грубым тренировкам и взрывам, сейчас коснулись лба Изуку с невероятной осторожностью. Кожа была прохладной — жара не было. Кацуки облегченно выдохнул. Затем он потянул край одеяла повыше, укутывая Изуку поплотнее, чтобы тот не замерз до рассвета. Его рука невольно задержалась. Кончики пальцев коснулись щеки Изуку. Она была такой мягкой, что Кацуки на мгновение замер, не в силах отстраниться. Ему хотелось просто коснуться этой мягкости, убедиться, что он здесь, что он дышит. Взгляд Кацуки упал на нераспечатанную упаковку витаминов и таблеток на тумбочке. — Таблетки не выпил... — едва слышно прошептал он, качнув головой. Его голос был полон не раздражения, а какой-то по-отечески ворчливой заботы. Он не стал его будить. Сейчас крепкий сон без кошмаров был для Изуку куда более важным лекарством, чем любые аптечные препараты. Кацуки еще несколько минут посидел в темноте, слушая мерное дыхание друга. Он чувствовал, как внутри него что-то окончательно встает на свои места. Им обоим предстоял долгий путь, возможно, Изуку так и не станет больше тем великим героем, которым должен был быть... но сейчас, в этой тихой комнате, это не имело значения.

***

Кацуки продолжал сидеть в полумраке, не сводя глаз с Изуку. В этой тишине, нарушаемой лишь шелестом ветра за окном, всё казалось предельно честным. Здесь не нужно было носить маску высокомерия или скрывать свою уязвимость. Глядя на безмятежное лицо Изуку, Кацуки почувствовал, как сердце предательски сжалось. Он вспомнил всё: их детство, годы глупой ненависти, битву, где он закрыл Изуку собой, и тот момент, когда он, не сдержав слез, просил прощения перед всем классом. Кацуки медленно наклонился вперед. Его сердце колотилось где-то в горле. Он замер на мгновение всего в паре сантиметров от лица Изуку, ощущая его теплое, ровное дыхание на своей коже. С максимальной осторожностью, почти невесомо, Кацуки коснулся губами лба Изуку. Этот поцелуй был коротким, но в нем было больше чувств, чем в любом его крике или взрыве. Это была клятва, которую он давал самому себе. Отстранившись лишь на расстояние вдоха, он задержался, глядя на пушистые ресницы спящего друга. — Когда-нибудь я подберу момент для признания, — прошептал он, и его голос, обычно резкий, сейчас звучал до дрожи надломленно. — Когда ты вспомнишь меня полностью. Он не хотел, чтобы Изуку полюбил его сейчас — из благодарности за опеку или от безысходности своего положения. Кацуки был готов ждать. Столько, сколько потребуется. Ему нужно было, чтобы Изуку вспомнил их «всё»: и боль, и триумф, и ту неразрывную связь, которая всегда была между ними. Кацуки медленно поднялся. Его ладонь в последний раз скользнула по волосам Изуку, задерживаясь на кудрявых прядях. — Спи, задрот, — добавил он уже чуть тверже, возвращая себе привычный самообладание. Он вышел из комнаты, аккуратно прикрыв дверь. В коридоре он на секунду прислонился к косяку и закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Теперь он знал точно: он не даст Изуку сдаться. И сам не сдастся тоже.