Гравитация ненависти

Дни 61-67. Первые шаги Вертикализация началась на третий день третьего месяца. Вескер пришёл в палату с медицинскими ходунками — алюминиевая рама с четырьмя ножками, обрезиненными ручками и регулируемой высотой. Установил их рядом с кроватью. — Сегодня ты встанешь. Джилл посмотрела на ходунки, потом на него. — Я не смогу. — Сможешь. Твои кости срослись. Мышцы ног атрофированы, но не полностью — упражнения на сгибание, которые ты делала последние две недели, подготовили их к нагрузке. Плюс сыворотка ускоряет восстановление мышечной ткани. Вставай. — А если я упаду? — Я подстрахую. Она колебалась. Он видел это колебание — страх, смешанный с упрямством. Страх снова оказаться беспомощной. Страх боли. Страх унижения. И поверх всего этого — горячее, почти детское желание доказать, что она справится. Джилл спустила ноги с кровати. Босые ступни коснулись холодного кафеля. Она вздрогнула, но не отдёрнула ноги. Вцепилась в поручни ходунков. Медленно, мучительно медленно, перенесла вес на руки. И встала. Мир качнулся, поплыл перед глазами. Ноги дрожали, колени подгибались, вестибулярный аппарат, отвыкший от вертикального положения, посылал в мозг панические сигналы. Но она стояла. Держась за ходунки до побелевших костяшек, но стояла. — Хорошо, — сказал Вескер. Он стоял в двух шагах позади неё, готовый подхватить в любой момент. — Теперь шаг. Правой ногой. — Не командуй мной. — Шаг. Правой ногой. Она сделала шаг. Медленный, неуверенный, шаркающий. Ходунки стукнули о кафель. Затем второй. Третий. На пятом шаге колени подогнулись, и она начала заваливаться вперёд. Вескер поймал её за долю секунды до падения — его руки обхватили её под грудью, рывком возвращая в вертикальное положение. Она вскрикнула — скорее от неожиданности, чем от боли. — Я же сказал: я подстрахую, — произнёс он ей в ухо. Его голос звучал как обычно — ровно, холодно, — но дыхание чуть сбилось. От усилия? Или от чего-то другого? — Отпусти меня, — выдохнула она, вцепившись в ходунки. — Отпущу, когда будешь стоять устойчиво. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем её ноги перестали дрожать. Вескер медленно разжал руки, и Джилл осталась стоять сама. — На сегодня хватит, — сказал он. — Завтра повторим. Она не спорила. Молча позволила уложить себя обратно в постель и закрыла глаза, всё ещё тяжело дыша от напряжения. Но когда он уже был у двери, её голос остановил его: — Спасибо. Что не дал мне упасть. Это прозвучало почти против воли — коротко, скомкано, едва слышно. Вескер замер на долю секунды. Потом вышел, не ответив. Он не знал, что ответить. Дни 68-74. Трость Через неделю после первых шагов Джилл перешла с ходунков на трость. Это был прогресс, который удивлял даже Вескера — сыворотка работала эффективнее, чем он предполагал. Регенерация мышечной ткани шла втрое быстрее нормы, нервная проводимость восстановилась почти полностью. С тростью она передвигалась уже увереннее. Могла пройти от кровати до двери и обратно, не падая. Могла стоять у стены, опираясь на трость, и смотреть в никуда по нескольку минут — наверное, думала о чём-то своём. О Крисе. О BSAA. О жизни, которая у неё была до падения. Вескер заходил уже не каждый день — три-четыре раза в неделю, иногда только для того, чтобы взять анализы. Но он продолжал следить за её показателями удалённо, через систему мониторинга. И по-прежнему приходил по вечерам, когда лаборатория затихала, — просто посидеть в кресле, проверяя сводки. Однажды он застал её стоящей без трости. Она балансировала на дрожащих ногах, вцепившись взглядом в стену напротив. Лицо было сосредоточенным, зубы сжаты. Капля пота стекла по виску. Она не заметила, как он вошёл, — настолько была поглощена борьбой с собственным телом. — Неплохо для человека, который две недели назад не мог сесть без посторонней помощи, — произнёс Вескер нейтрально. Джилл дёрнулась от неожиданности и чуть не упала. Её рука метнулась к трости, но в последний момент она передумала — выпрямилась, удержала равновесие сама. И только потом повернулась к нему. — Тебе обязательно подкрадываться? — Я не подкрадывался. Ты была слишком увлечена. Она навалилась на стену и тяжело дышала от напряжения. — Зачем ты это делаешь? — спросила она вдруг. — Зачем ты вообще меня спасал? Не говори про антитела. Я не верю, что дело только в них. Вескер поправил очки. Пауза затянулась — он не спешил отвечать. — Ты нужна мне как инструмент. Не более, — сказал он наконец. — Лжец, — сказала Джилл. — Возможно, — вдруг ответил он. Это слово повисло в воздухе между ними, тяжёлое и неожиданное. Он не стал оправдываться, не стал спорить. Просто признал, что его объяснение могло быть неполным. Это было так непохоже на того Вескера, которого она знала — самоуверенного, непогрешимого, всегда имеющего ответ на любой вопрос. Джилл смотрела на него долго, очень долго. А потом отвела взгляд и сделала ещё один шаг — самостоятельно, без трости. Дни 75-83. Маршрут К концу второй недели третьего месяца Джилл уже могла ходить по палате без трости, хотя и медленно. Вескер распорядился расширить её «зону обитания» — теперь она могла выходить в коридор и прогуливаться до конца блока. Под конвоем, разумеется. Но всё равно это был первый глоток пространства за почти три месяца. Она ходила по коридору каждый день — медленно, шаркая, иногда останавливаясь, чтобы перевести дух. За ней всегда следовал молчаливый санитар-амбал, который не отвечал на вопросы и не реагировал на провокации. Джилл пробовала с ним заговорить пару раз, но быстро поняла, что это бесполезно — он был обучен игнорировать всё, кроме прямых приказов Вескера. Сам Вескер иногда присоединялся к этим прогулкам. Он шёл рядом, чуть позади, ничего не говорил. Просто сопровождал её до конца коридора и обратно. Это было странно — идти по стерильному подземному коридору в компании своего похитителя, и чтобы никто из них не произносил ни слова. Но в этом молчании было что-то почти… мирное. Однажды, когда они шли обратно в палату, Джилл остановилась у застеклённого бокса, где в зеленоватой жидкости плавал эмбрион какого-то существа. Она замерла, глядя на него. — Это то, над чем ты работаешь? — спросила она. — Один из проектов, — ответил Вескер. — Неудачный. — Что с ним не так? — Нестабильность генома. Отторгает внедрённый материал. Превращается в бесформенную биомассу через три-четыре дня после имплантации. Джилл помолчала. — Ты говоришь об этом так, будто обсуждаешь погоду. — А как я должен об этом говорить? — Не знаю. С ужасом? С раскаянием? — Ужас — это реакция на угрозу. Здесь нет угрозы, образец за стеклом. Раскаяние — это эмоция, основанная на моральных нормах, которые я не разделяю. Это просто работа. — Работа по созданию монстров. — Работа по улучшению человечества. Джилл покачала головой и пошла дальше. Разговор был окончен, но Вескер заметил, что она уже не вздрагивает, когда он идёт рядом с ней. Её плечи больше не напрягались в его присутствии так, как раньше. Он не был уверен, хорошо это или плохо. Дни 84-90. Ночной разговор На восемьдесят шестой день, глубокой ночью, Вескер застал Джилл не спящей. Было около трёх часов утра. Он зашёл в палату, чтобы проверить показатели после внеплановой коррекции гормонального фона (сыворотка иногда давала сбои в эндокринной системе). И обнаружил, что она сидит в кровати, обхватив колени руками, и смотрит в темноту. — Почему ты не спишь? — Кошмары, — ответила она коротко. Вескер помедлил, потом подошёл и сел в своё кресло. Несколько минут они молчали. — Что тебе снится? — спросил он наконец. — Падение. Оно повторяется снова и снова. Я лечу вниз, ты рядом, и я знаю, что сейчас умру. А потом просыпаюсь здесь. И это… — она запнулась. — Это почти хуже. — Хуже смерти? — Я думала, что умерла героем. А оказалась здесь. Пленницей. Подопытной крысой. Даже не знаю, жива ли я официально или числюсь в пропавших без вести. — Ты числишься погибшей, — напомнил Вескер. — Твоя жертва была признана официально. Ты — герой BSAA посмертно. — А на самом деле я здесь. С тобой. Это какая-то злая ирония. Снова молчание. Тишина в палате была почти осязаемой — такой плотной, что её можно было резать ножом. — А тебе снятся кошмары? — спросила вдруг Джилл. Вескер не ожидал этого вопроса. Он повернул голову и посмотрел на неё. В темноте её глаза блестели. — Нет, — ответил он. — Я не вижу снов. — Совсем? — Ускоренный метаболизм сокращает фазу быстрого сна до минимума. Я сплю четыре часа в сутки и не запоминаю сновидений. — Это печально, — сказала Джилл. — Сны — это единственное место, где я сейчас могу быть свободной. Даже если мне снится падение. Вескер промолчал. Что-то в её словах задело его — не в сердце, у него не было сердца в метафорическом смысле, — но в той части рассудка, которая всё ещё умела анализировать чужие страдания. Он никогда не думал о снах как о свободе. Для него свобода была в яви — в возможности перекроить мир по своему образцу. — Попробуй уснуть, — сказал он наконец. — Завтра важный день. Мы начнём подъём по лестнице. — Здесь есть лестница? — Одна. В восточном крыле. Вам пора привыкать к нагрузкам. Он поднялся и направился к двери. — Вескер, — позвала она. Он остановился. — Ничего. Спокойной ночи. Он постоял секунду, потом вышел. И только в коридоре осознал, что она впервые назвала его просто по фамилии — не «ублюдок», не «ты», а «Вескер». Как коллегу. Как равного. Он не знал, что с этим делать. Поэтому просто пошёл в кабинет и работал до утра. День 90 На девяностый день Вескер провёл полное обследование и остался более чем доволен. Джилл могла ходить без трости на расстояние до ста метров, подниматься по лестнице на один пролёт, выполнять простые физические упражнения. Её мышечная масса восстановилась на шестьдесят процентов от доболезненного уровня. Психическое состояние оценивалось как «стабильное с элементами адаптации». Она больше не отворачивалась к стене, когда он входил. Иногда они разговаривали — коротко, нейтрально, — и он ловил себя на том, что ждёт этих разговоров. Это было опасно. Он понимал это.