Гравитация ненависти

Дни 121-124. Ожидание Он сказал «завтра в восемь», но утро пришло и ушло, а Вескер не появился. Джилл прождала до полудня, меряя шагами палату. Она уже могла ходить без трости, без одышки, без дрожи в коленях. Тело, напитанное сывороткой, восстановилось почти полностью — быстрее, чем она смела надеяться. Но сейчас всё это было неважно. Важно было только одно: он обещал показать небо. И не пришёл. В половине первого она не выдержала, толкнула дверь и обратилась к санитару: — Где Вескер? — Мистер Вескер занят, мэм. Просил передать: прогулка переносится на завтра. — Почему? — Не могу знать, мэм. Она закрыла дверь и села на кровать. Злость — глупая, детская, нерациональная — клокотала в горле. Она понимала, что это бессмысленно. Он не её друг, не её парень, не её кто-угодно. Он её тюремщик. Он может переносить прогулки, отменять их, вообще запереть её в палате навсегда — и это будет в рамках их отношений. Но он обещал. А она ждала. Он обещал. В этом была вся проблема. Где-то за последние четыре месяца она начала ожидать от него чего-то, чего ожидают от людей. От человека. И это злило её сильнее, чем перенос прогулки. *** Вечером дверь открылась. Вескер вошёл — всё тот же чёрный костюм, всё те же очки, всё та же непроницаемая маска. Но Джилл уже научилась читать его. Сегодня он выглядел уставшим — не физически, а глубже. Движения были чуть более резкими, плечи — чуть более напряжёнными. — Авария в западном крыле, — сказал он без предисловий. — Разгерметизация бокса с образцами Уробороса. Пришлось лично всё останавливать. Прогулка завтра. В восемь. — Ты мог бы прислать кого-то предупредить, — ответила Джилл ровно. — Я был занят. — Ты всегда занят. Но ты нашёл время зайти сейчас. Вескер поправил очки. — Ты недовольна. — Я ждала, — сказала она, и прозвучало это резче, чем она хотела. — Ты сказал «завтра в восемь». Я ждала в восемь. И в девять. И в десять. — Это было… необязательно. — Ты обещал мне небо, Альберт. Я хочу увидеть небо. Он посмотрел на неё. Долго. Изучающе. Джилл выдержала взгляд. — Хорошо, — сказал он наконец. — Завтра. В восемь. Без переносов. — Обещаешь? — Я не даю обещаний. — Тогда гарантируешь? — Гарантирую. Она кивнула. Он вышел. А она ещё долго сидела на кровати и думала о том, что только что требовала от Альберта Вескера гарантий — и он их дал. Мир определённо сошёл с ума. День 125. Подъём Утро сто двадцать пятого дня началось не так, как все предыдущие. Санитар принёс завтрак на полчаса раньше. Вместо больничной рубашки на стуле лежала одежда: простые спортивные штаны, лёгкая футболка — не её старая, но что-то новое, подобранное по размеру. И обувь. Кроссовки. Настоящие кроссовки вместо больничных тапок. Джилл посмотрела на этот набор и почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Одежда. Просто одежда. Но после четырёх месяцев в больничной рубашке это было почти как возвращение домой. Она оделась быстро. Ткань приятно легла на кожу, кроссовки были чуть великоваты, но это было неважно. Она посмотрела на себя в отражение стеклянной двери — и не узнала. Перед ней стояла не пациентка, не пленница, не сломанная кукла. Перед ней стояла Джилл Валентайн. Ровно в восемь дверь открылась. Вескер был без лабораторного халата — только чёрная водолазка и брюки. Очки на месте. Поза собранная. — Готова? — Веди. Они вышли в коридор. Санитар остался позади — сегодня сопровождение не требовалось. Сегодня был другой маршрут. Они шли через восточное крыло — то самое, где она ещё не была. Джилл смотрела по сторонам, запоминая повороты, двери, указатели. Привычка разведчика никуда не делась. Но Вескер, казалось, не обращал на это внимания. Он шёл чуть впереди, не оборачиваясь. — Это не медицинский блок, — заметила она. — Нет. — Куда мы идём? — На поверхность. — Я поняла. Но каким маршрутом? — Грузовой лифт восточного крыла. Он выходит прямо на вертолётную площадку. Медицинский лифт ведёт только на технический этаж. — Зачем ты говоришь мне это? — она удивилась. — Ты только что рассказал пленнице второй путь побега. Вескер чуть повернул голову. — Ты не сбежишь. — Откуда такая уверенность? — Потому что идёшь за мной, а не к выходу. Джилл не нашлась с ответом. Потому что он был прав. *** Грузовой лифт оказался огромным — он перевозил оборудование и контейнеры. Стены из рифлёного металла, тусклая лампа под потолком, панель с кнопками без обозначений. Вескер нажал верхнюю. Двери закрылись. Лифт дёрнулся и пошёл вверх. Они стояли молча. Джилл смотрела на сменяющиеся цифры на табло. Этаж -6. -5. -4. С каждым делением её сердце билось быстрее. Четыре месяца под землёй. Четыре месяца искусственного света, стерильного воздуха, замкнутого пространства. — Ты боишься? — спросил Вескер. — Нет. Просто… Она не закончила. Да он и не требовал. Лифт остановился. Двери открылись. День 125. Небо Сначала был свет. Он ударил в глаза — яркий, живой, настоящий. Не галогеновый, не аварийный красный, не тусклый больничный. Солнечный свет. Джилл зажмурилась, прикрывая лицо ладонью, и сделала шаг вперёд, спотыкаясь о порог. Вескер придержал её за локоть — всего на секунду, пока она не восстановила равновесие. А потом она открыла глаза. И замерла. Вертолётная площадка была вырублена в скале на вершине острова. Вокруг — ни стен, ни потолка. Только камень под ногами, бескрайний океан до горизонта и небо. Огромное, голубое, с редкими перьями облаков, подсвеченных утренним солнцем. Ветер — настоящий, солёный, сильный — ударил в лицо, растрепал волосы, наполнил лёгкие до отказа. Джилл стояла неподвижно, запрокинув голову. Просто смотрела вверх. Просто дышала. Вескер вышел следом и остановился в нескольких шагах позади. Он не торопил. Не комментировал. Просто стоял и смотрел на неё — на то, как она щурится от солнца, как раздуваются её ноздри, вбирая воздух, как дрожат пальцы, которые она прижала к груди. — Боже мой, — выдохнула она. — Я забыла, как это… я забыла… Она не договорила. Слова были не нужны. Медленно, словно боясь, что земля уйдёт из-под ног, она сделала шаг к краю площадки. Потом ещё один. Остановилась у самого обрыва, глядя вниз на океан. Волны разбивались о скалы далеко внизу, белая пена кипела на камнях, а за ней — бесконечная синева, уходящая за горизонт. Чайки кричали где-то слева. Ветер нёс запах соли и водорослей и чего-то ещё — жизни. — Это Тихий океан, — сказал Вескер, подходя ближе. — Мы примерно в трёхстах милях от ближайшей суши. Остров вулканического происхождения. Площадь — около восьми квадратных километров. Климат тропический. — Ты всегда всё превращаешь в лекцию? — спросила Джилл, не оборачиваясь. — Это факты. — Факты — это то, что у меня четыре месяца не было неба. Она повернулась к нему. Ветер трепал её волосы, солнце слепило глаза, и она улыбалась — впервые за четыре месяца, по-настоящему, не криво, не через силу. Уголки губ дрожали, на ресницах блестела влага, но это была не печаль. — Спасибо, — сказала она. Вескер чуть наклонил голову. — Это медицинская необходимость. Солнечный свет нужен для синтеза витамина D. — Заткнись, Альберт. Он замолчал. И улыбнулся — она готова была поклясться, что видела улыбку. Они стояли на краю обрыва вдвоём, глядя на океан. Ветер выл в скалах, волны бились внизу, солнце медленно поднималось над горизонтом, заливая всё золотом. И в этом было что-то правильное. Что-то, чего не должно было случиться, но случилось. Дни 126-130. Час в день После первого выхода на поверхность Джилл получила новый пункт в распорядке дня. Один час наверху. В его присутствии. Каждое утро, если позволяла погода. Она не спорила с условиями. Она бы согласилась и на пятнадцать минут, и на пять, и на одну — лишь бы чувствовать ветер на лице. Лишь бы видеть небо. Они поднимались на поверхность каждое утро в одно и то же время. Вескер был пунктуален до секунды. Иногда он просто стоял у лифта, пока она гуляла по периметру площадки. Иногда шёл следом, если она спускалась по узкой тропе к берегу. Разговоры были короткими: он комментировал остров, его геологию, его историю (оказывается, здесь была японская военная база во время Второй мировой, а потом объект законсервировали). Она слушала вполуха, просто наслаждаясь звуком его голоса на фоне шума волн. Однажды она сняла кроссовки и пошла босиком по траве, росшей у края площадки. Вескер посмотрел на это с таким выражением, словно она нарушила протокол безопасности. — Трава мокрая. Ты простудишься. — Я четыре месяца не болела, хотя у меня были сломаны рёбра, позвоночник и рука. Думаешь, меня убьёт мокрая трава? — Это нерационально. — Это приятно. Он ничего не ответил, но когда она обернулась, он смотрел на её босые ноги с каким-то странным выражением. Не осуждение. Не раздражение. Что-то другое. Через пару минут он отвёл взгляд к горизонту. *** На третий день она попробовала бегать. Сначала медленно — тело помнило, как двигаться, но мышцы ещё не вошли в полную силу. Она сделала круг по площадке, потом второй. На третьем круге она ускорилась. На четвёртом — обогнала Вескера, который стоял у лифта. — Ты можешь быстрее? — бросила она через плечо. — Я не соревнуюсь, — ответил он. — Боишься проиграть? — Я не проигрываю. — Тогда докажи. Он не сдвинулся с места. Но когда она заканчивала пятый круг, запыхавшаяся и мокрая от пота, она заметила, что он смотрит на неё иначе. Не как на пациента. Не как на актив. Как на… достойного противника? Равного? Она не была уверена. Но это было лучше, чем «мисс Валентайн» ледяным тоном. Дни 131-140. Разговоры На второй неделе прогулок они начали говорить. По-настоящему. Случилось это вечером. Дневная прогулка была пропущена из-за ливня, и Джилл думала, что день потерян. Но после ужина Вескер зашёл в палату и сказал: — Дождь кончился. Закат через двадцать минут. Если хочешь — можем подняться. Она хотела. Они стояли на краю обрыва, глядя на закат. Солнце садилось в океан, окрашивая небо в немыслимые оттенки оранжевого, розового и пурпурного. Вода горела золотом. Ветер стих, и воздух был тёплым и влажным после дождя. — Красиво, — сказала Джилл. — Да. Она покосилась на него. Он смотрел на закат — или куда-то за закат, в точку, которую видел только он. В такие моменты он выглядел не как учёный и не как убийца. Он выглядел как кто-то, кто забыл что-то очень важное и не может вспомнить. — О чём ты думаешь? — спросила она. — О проекте. — Врёшь. Он повернул голову. — С чего ты взяла? — Ты не смотришь на закат, когда думаешь о проекте. Ты смотришь в монитор. Или в стену. А сейчас ты смотришь на океан. Значит, думаешь не о работе. Вескер помолчал. Потом сказал: — Ты научилась читать меня. — Ты не такой сложный, как тебе кажется. — Я сложнее, чем ты можешь представить. — Тогда просвети меня. Пауза. Долгая. Она уже думала, что он не ответит, но он заговорил: — Я думал о том, что не видел заката… очень давно. С тех пор, как начал проект «Уроборос». — Он смотрел на горизонт. — Я не замечаю таких вещей. Они не имеют значения. Но сейчас… я заметил. И я не понимаю, почему. Джилл смотрела на его профиль — острые скулы, жёсткая линия подбородка, тёмные стёкла очков, за которыми прячутся нечеловеческие глаза. — Может, потому что ты не один? — сказала она тихо. Он не ответил. Но не ушёл. Они стояли рядом, пока солнце не скрылось за горизонтом, и сумерки не накрыли остров синеватыми тенями. *** На следующий вечер Джилл решилась спросить. — Можно вопрос? — Ты всё равно задашь его, независимо от моего ответа. — Верно. — Она помедлила. — Кем ты был до S.T.A.R.S.? Вескер замер. Это было почти незаметно — доля секунды, кратчайшая заминка перед тем, как он снова зашагал по тропе. — Это не имеет отношения к текущему проекту. — Это имеет отношение к тебе. — Зачем тебе знать? — Потому что я хочу понять, — сказала она просто. — Ты — самый опасный человек на планете. Ты убиваешь без колебаний. Ты планируешь изменить мир, уничтожив миллиарды. Но ты спас меня. Ты приносишь мне книги. Ты показываешь мне закаты. Это не стыкуется, Альберт. И я хочу понять, где в этом уравнении ошибка. — Ошибка? — он повернулся к ней. — Ошибка в моих расчётах. Или ошибка в тебе. Не знаю. Поэтому спрашиваю. Они стояли друг напротив друга на узкой тропе. Сумерки сгущались, и его лицо было наполовину в тени, наполовину в последних отсветах заката. — Я был проектом, — сказал он наконец. — Таким же, как ты сейчас. — В смысле? — Программа «Вескер». Дети, отобранные по генетическим маркерам. Нас воспитывали, обучали, формировали. Нам дали лучшие гены, лучшее образование, лучшую подготовку. А потом нас заразили вирусом. Я был единственным, кто выжил. Джилл молчала. Она знала это — догадывалась, читала в разведданных BSAA. Но слышать это от него было совсем другим. — Спенсер, — продолжил Вескер, — хотел создать сверхчеловека. Бога. Меня создали, чтобы я стал богом. Но я не стал. Я стал инструментом. Потом сбежал. Потом нашёл способ переписать программу. И тогда я решил: если меня создали, чтобы я стал богом, — я им стану. Но по своим правилам. — Тебя не создали, чтобы ты стал богом, — сказала Джилл тихо. — Тебя создали, чтобы ты стал оружием. А ты решил, что это одно и то же. Вескер посмотрел на неё. Долго. Пристально. — Возможно. — А кем бы ты стал, если бы не программа? — спросила она. — Если бы тебя просто родили? Если бы ты вырос в обычной семье? Пошёл в обычную школу? Кем бы ты был? Он молчал. Ветер трепал его волосы, такие же светлые, как её, — она только сейчас заметила, что они похожи по цвету. Странное, бессмысленное сходство. — Я не знаю, — сказал он. И это было, пожалуй, самое честное, что она от него слышала. — Я тоже не знаю, кем бы я была без войны с биооружием, — сказала Джилл. — Мы оба — продукты того, что с нами сделали. Разница в том, что я пытаюсь это исправить. А ты пытаешься это повторить. В мировом масштабе. — Ты считаешь, что меня можно исправить? — Я не знаю. Но ты спас меня. Ты дал мне небо. Может быть, это начало. Он ничего не ответил. Но когда они возвращались обратно к лифту, он замедлил шаг, чтобы идти рядом с ней, а не впереди. Дни 141-150. Отец Через несколько дней она рассказала о себе. Это случилось неожиданно. Они сидели на камнях у берега — он разрешил спуститься к воде, и теперь она сидела, скрестив ноги, и кидала плоские камешки в набегающие волны. Получалось плохо — запястье ещё не до конца восстановило гибкость. — Мой отец был вором, — сказала она, глядя на воду. — Профессиональным. Он сидел в тюрьме, когда я родилась. Я его никогда не видела. Вескер стоял рядом, но после этих слов сел на соседний камень. Не близко — на расстоянии вытянутой руки. — Поэтому ты пошла в полицию? — спросил он. — Отчасти. Компенсация? Протест? Не знаю. Я хотела быть на другой стороне. Хотела доказать, что я — не он. Что я могу быть лучше. — У тебя получилось. Она повернулась к нему. — Ты правда так считаешь? — Ты была лучшим оперативником S.T.A.R.S., — сказал он без тени иронии. — Я видел твои показатели. Я видел тебя в бою. У тебя были все шансы стать капитаном, если бы не инцидент. — Если бы не ты. — Если бы не я. Повисла пауза. Джилл кинула ещё один камешек. На этот раз получилось — три «блинчика» по воде, прежде чем камень утонул. — Я не держу на тебя зла за особняк, — сказала она вдруг. — Не держишь? — в его голосе прорезалось удивление. — Ты был врагом. Война есть война. Ты предал нас, но мы были солдатами. Солдаты умирают. — Ты чуть не умерла. — Чуть — не считается. — Она повернулась к нему. — Я держу зло за другое. За Раккун-сити. За всех, кто погиб там. За миллионы жизней, которые «Амбрелла» уничтожила ради прибыли. Ты работал на них. Ты знал, что они делают. — Знал, — подтвердил он. — И да, я работал на них. Я был частью системы. Но я также уничтожил «Амбреллу», когда она перестала быть полезной. — Ты уничтожил её не из раскаяния. Ты уничтожил её, потому что она мешала тебе. — Верно. — А теперь ты хочешь построить новую «Амбреллу»? Только теперь с собой во главе? — Я хочу построить новый мир. — Ценой миллиардов жизней. — Ценой слабых. Сильные выживут. Так всегда было в эволюции. Джилл покачала головой. — Знаешь, в чём твоя проблема, Альберт? Ты думаешь, что сила — это единственное, что имеет значение. Но сила — это не только способность убивать. Сила — это ещё и способность остановиться. — Я не могу остановиться, — сказал он. — Это не в моей природе. — Природу можно изменить. Ты сам это доказал. Он ничего не ответил. Его взгляд был устремлён на горизонт — туда, где океан встречался с небом, и нельзя было разобрать, где кончается одно и начинается другое. Джилл не стала продолжать. Она достаточно хорошо его знала, чтобы понимать: он услышал. А то, что он услышал, он обязательно обдумает. По-своему. Не так, как она надеялась. Но обдумает. День 150 Последний вечер пятого месяца они снова провели на поверхности. Луна была огромной и низкой, висела над океаном, словно фонарь. Звёзды — миллиарды звёзд, невидимых из подземной лаборатории — рассыпались по небу. Ветра не было, и океан лежал гладкий, как тёмное зеркало, лишь изредка вспыхивая серебряными искрами лунного света на ленивых волнах. Они сидели на камнях у кромки воды. Джилл — обхватив колени руками. Вескер — выпрямившись, как на совещании, но без привычной жёсткости в плечах. Она заметила это. За пять месяцев она научилась замечать такие вещи. — Пятый месяц, — сказала она. — Я уже не считаю дни до побега. Раньше считала. — И что изменилось? — Не знаю. Может, привыкла. Может, перестала верить, что побег возможен. — Ты не перестала верить. Ты стала умнее. Побег с острова без подготовки — самоубийство. — Это ты меня научил, — усмехнулась она. — Рациональному мышлению. — Я научил тебя многому. — Да. Например, тому, что даже у чудовищ бывают любимые книги. Он чуть повернул голову. — Я не чудовище. — Знаю. Ты хуже. Ты человек, который решил, что он — бог. — Это оскорбление? — Это наблюдение. Он не ответил. Луна поднялась выше, и теперь её свет падал на его лицо — острые скулы, жёсткая линия челюсти, тёмные стёкла очков, за которыми пряталось что-то нечеловеческое. Или слишком человеческое. — Ты изменилась за эти пять месяцев, — сказал он вдруг. — В каком смысле? — Ты стала сильнее. Не только физически. Ты больше не смотришь на меня с ненавистью. — А как я на тебя смотрю? — Как на уравнение, которое пытаешься решить. Джилл хмыкнула. — Потому что ты и есть уравнение. И в нём пока не сходятся переменные. — Какие именно? — Ты спас меня. Ты приносишь мне книги. Ты показываешь мне закаты. Но ты по-прежнему планируешь уничтожить миллиарды людей. Как это уживается в одном человеке? — Я не человек. — Ты не бог. Ты — человек, который переписал свою генетику. А генетика — это ещё не всё. Ты не изменил себя, Альберт. Ты просто улучшил версию. Вескер смотрел на неё, и в лунном свете его лицо казалось почти обычным. Почти. — Ты пытаешься меня понять, — сказал он. — Да. — Зачем? — Потому что если я пойму, я, может быть, смогу тебя остановить. — Остановить? — в его голосе мелькнуло что-то, похожее на интерес. — А не убить? — Убить — это крайняя мера. — Ты говоришь как солдат. — Я и есть солдат. Просто сейчас у меня нет оружия. — А если бы было? — Если бы было — я бы всё равно сначала попробовала договориться. Вескер чуть наклонил голову. Пауза была долгой, но не неловкой — они уже научились молчать вместе. — Это интересно, — сказал он наконец. — Ты — интересный противник. — Я тебе не противник, Альберт. Я тебе… — она запнулась, подбирая слово. — Загадка. Которую ты не можешь решить. — Возможно, — согласился он. И это было почти признание. Они просидели так до полуночи. Говорили мало. Думали много. А когда вернулись вниз, Джилл впервые за долгое время не чувствовала себя пленницей. Она чувствовала себя кем-то, кто нашёл трещину в броне. И она знала: Альберт тоже это заметил.