Гравитация ненависти

Дни 181-185. Допуск На сто восемьдесят первый день Джилл Валентайн перестала быть пациенткой. Это не было объявлено официально. Не было ни церемонии, ни подписанного документа. Просто утром, когда она вышла из палаты на ежедневную прогулку, санитар не последовал за ней. Она прошла десять шагов, обернулась — он стоял на своём посту у двери и смотрел прямо перед собой. — Ты не идёшь? — спросила она. — Новые распоряжения, мэм. С сегодняшнего дня сопровождение на поверхности не требуется. — А в лабораторной зоне? — Вам разрешён доступ на восточный уровень, полигон и в столовую для персонала. Джилл медленно кивнула, не показывая удивления. Но внутри у неё всё сжалось. Не от страха — от осознания. Он расширил её периметр. Снова. Как делал это шаг за шагом последние шесть месяцев: сначала палата, потом коридор, потом поверхность, потом полигон, а теперь — столовая и восточный уровень. Это была не свобода. Это было что-то другое. Что-то более сложное. Он делает меня частью этого места, — подумала она. — Не пленницей. Частью. Она не знала, как к этому относиться. *** Вечером Вескер пришёл к ней в палату. Не для осмотра — она уже поняла, что осмотры теперь будут только раз в неделю, по вторникам. Он пришёл просто так. Она сидела на кровати с очередной книгой («Кибернетика и теория систем», фон Берталанфи, 1968). Он сел в кресло напротив. — Завтра, — сказал он. — Что завтра? — Я покажу тебе основную лабораторию. Проект «Уроборос». Джилл отложила книгу. — Полностью? — Полностью. Никто за пределами этого острова не видел того, что увидишь ты. — Почему я? Он смотрел на неё — очки на месте, лицо непроницаемо. — Потому что ты — единственный человек здесь, который способен понять масштаб и не сломаться. — Ты проверяешь меня. — Я тебя информирую, — сказал он. — Ты мне доверяешь. — Не вопрос. Констатация. Альберт поправил очки. — Возможно. В пределах допустимого. Это было настолько неожиданно, что Джилл не сразу нашлась с ответом. Альберт Вескер не доверял никому. Он сам говорил ей это — в других словах, но смысл был именно таким. Доверие — это слабость. Доверие — это уязвимость. И вот теперь он сидит в кресле напротив и говорит, что доверяет ей. Возможно, доверяет. — В пределах, — повторила она. — Разумеется. Ты всё ещё агент BSAA. Ты всё ещё веришь в человечество. Ты всё ещё хочешь меня остановить. Я знаю это. — Тогда зачем показывать мне свой главный проект? Вескер чуть наклонил голову. — Может быть, я хочу, чтобы ты поняла. А может быть, — он поднялся, — я просто хочу увидеть твоё лицо, когда ты это увидишь. Он вышел, оставив её в тишине. День 186. Основная лаборатория Утром он зашёл за ней ровно в восемь. Без халата — только чёрная водолазка и брюки. Очки на месте. Жест руки — «следуй за мной». Они шли через восточное крыло, потом свернули в коридор, которого Джилл ещё не видела. Он был шире остальных, с усиленными гермодверями и биометрическими сканерами на каждой развилке. Вескер прикладывал ладонь к панелям — двери открывались с шипением пневматики. — Третий уровень биологической защиты, — сказала Джилл. — Что ты там держишь? — Будущее. Последняя дверь была массивной — сталь, свинец, композитные накладки. Вескер приложил ладонь, набрал код, поднёс лицо к сканеру сетчатки. Дверь открылась. Они вошли. И Джилл забыла, как дышать. Основная лаборатория была огромной — размером с ангар для самолётов. Стены уходили вверх на три этажа, и на каждом ярусе гудели инкубаторы, реакторы, хроматографы, центрифуги — оборудование, которого хватило бы на десяток исследовательских центров. В центре зала возвышался главный реактор — прозрачная колонна высотой метров десять, внутри которой медленно вращалась зеленоватая, маслянистая субстанция. От неё исходило слабое свечение — биолюминесценция, поняла Джилл. Вирус был живым. Вокруг реактора располагались ряды криогенных камер — десятки, может быть, сотни. В каждой — человеческая фигура, погружённая в искусственный сон. Подопытные. — Боже мой, — выдохнула она. — Сколько их? — На данный момент — двести сорок три. Она отошла от него и медленно пошла вдоль ряда камер. Лица подопытных были спокойными — криогенный сон не показывал кошмаров. Мужчины, женщины. Молодые, старые. Разные расы, разные национальности. «Все люди равны в своей несостоятельности» — вспомнила она его слова. — Они все умрут? — спросила она тихо. — Девяносто семь процентов — да. Их тела отторгнут Уроборос. Они превратятся в биомассу. — А три процента? — Станут новым человечеством. Те, чья генетика достаточно сильна, чтобы принять вирус. Как я. Как… возможно, ты. Джилл резко повернулась. — Ты говорил, что тебе нужны мои антитела для стабилизации вируса. Не для того, чтобы… — Я не собираюсь заражать тебя Уроборосом, — перебил он. — По крайней мере, не сейчас. Твои антитела нужны мне для создания универсального стабилизатора. Чтобы повысить процент выживаемости до приемлемого уровня. Сейчас три процента — это слишком мало даже для моих стандартов. — Приемлемый уровень? — она шагнула к нему. — Какой процент для тебя приемлем? — Пятьдесят один. — Половина человечества? — Сильные выживут. Эволюция. — Это не эволюция, Альберт. Это селекция. Ты не бог. Ты селекционер. Он не ответил. Но что-то в его лице изменилось — она заметила. Микросокращение мышц вокруг глаз. Она попала в цель. — Я покажу тебе оставшуюся часть, — сказал он и пошёл вперёд. *** Следующий час он водил её по лаборатории. Показывал инкубаторы, где выращивались эмбриональные формы Уробороса. Показывал аналитические станции, где компьютеры моделировали генетическую совместимость. Показывал зал испытаний, где за стеклом медленно пульсировала чёрная слизь — неудавшиеся образцы, слившиеся в единую биомассу, которая всё ещё была жива и реагировала на свет. Она смотрела на это — на масштаб, на мощь, на холодную, безупречную организацию смерти — и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. — Ты понимаешь теперь? — спросил Вескер, когда они вернулись к главному реактору. — Это не безумие. Это план. Просчитанный, выверенный, неизбежный. — Это безумие, которое притворяется планом, — ответила Джилл. — Ты убедил себя, что спасаешь человечество. Но ты просто… — Что? — Ты просто хочешь, чтобы мир стал твоим. Потому что ты никогда не чувствовал себя частью этого мира. Ты всегда был снаружи. И теперь ты решил, что если не можешь войти, то проще уничтожить дверь. Вескер замер. Его рука, лежавшая на поручне смотровой площадки, чуть сжалась. — Ты думаешь, что поняла меня? — спросил он тихо. — Я думаю, что ты показал мне всё это, потому что хочешь, чтобы кто-то понял. По-настоящему. Без страха. Без лести. Ты одинок, Альберт. Ты самый могущественный человек на планете, и ты одинок. Он повернулся к ней. Красные глаза за стёклами очков смотрели на неё, и в них не было холода. Там было что-то другое. — Идём, — сказал он. — Я покажу тебе последнее. Дни 186-190. Образец № 0 Они прошли в отдельный отсек — маленькую комнату за стеклянной перегородкой. Внутри стоял единственный криогенный контейнер, подключённый к автономной системе питания. В нём, в зеленоватой жидкости, плавал фрагмент ткани — крошечный, не больше ногтя. — Исходный образец, — сказал Вескер. — Ткань Освелла Спенсера. Джилл посмотрела на контейнер, потом на него. — Зачем ты хранишь это? Он помедлил, прежде чем ответить. — Его ткань отторгла Уроборос. Когда я ввёл ему вирус, тело не приняло его. Он мутировал и разрушился. — Короткая пауза. — Он называл себя богом. Но его собственное тело отвергло его же творение. Джилл перевела взгляд на контейнер. Крошечный фрагмент плоти в зеленоватой жидкости — всё, что осталось от человека, создавшего «Амбреллу». От человека, создавшего Вескера. — Ты хранишь это как доказательство, — сказала она. — Что он не был богом. — Я храню это как напоминание. — О чём? Вескер не ответил. Он смотрел на контейнер, и в его лице ничего не двигалось — но Джилл чувствовала: за этим молчанием стоит что-то огромное. Что-то, чего он не скажет. — Ты убил его, — произнесла она. — Не потому что он мешал проекту. — Нет. — Тогда зачем? Он повернул голову и посмотрел на неё. Красные глаза за стёклами очков были спокойны, но она уже знала: спокойствие Вескера ничего не значит. Оно — как лёд над глубокой водой. — Это был старый долг, — сказал он. — Не более. Джилл не стала настаивать. Она понимала: он сказал ровно столько, сколько готов был сказать. Может быть, даже чуть больше. Она подошла ближе и встала рядом с ним перед контейнером. От него исходил жар — сильнее обычного. Что бы ни скрывалось за этим молчанием, оно всё ещё жило в нём. — Ты показал мне всё, — сказала она тихо. — Лабораторию. Ядро. Это. Почему? — Потому что ты — единственная переменная, которую я не смог просчитать. Джилл медленно подняла руку. Её пальцы легко, почти невесомо коснулись тыльной стороны его ладони — горячей, напряжённой. Она ожидала, что он отдёрнет руку. Или сделает шаг назад. Или скажет что-то холодное, разрушающее момент. Он не сделал ничего из этого. Просто стоял. Просто смотрел на неё. Его пальцы не шевельнулись в ответ, но он позволил её пальцам остаться на его коже — секунду, две, три. Затем она убрала руку. — Идём, — сказал Вескер. Голос звучал ровно. Почти. — Здесь больше не на что смотреть. Дни 191-200. Тишина после Следующие полторы недели прошли странно. Они по-прежнему встречались ежедневно. По-прежнему разговаривали — о проекте, о книгах, о тактике. Но в их взаимодействии появилась новая осторожность. Не неловкость — скорее, осознание. Словно они оба подошли к невидимой черте и теперь стояли на ней, не решаясь шагнуть ни вперёд, ни назад. Вескер не упоминал о том моменте в комнате с образцом Спенсера. Джилл тоже. Но она замечала, что он больше не избегает случайных прикосновений — когда передавал ей книгу, когда поправлял стойку на полигоне, когда шёл рядом по коридору. Он не искал касаний. Но и не уклонялся. Однажды вечером она сидела в его кабинете, читая очередную книгу, а он работал за столом. Тишина была привычной, уютной. Она подняла голову и посмотрела на него — на сосредоточенное лицо, на то, как пальцы летают по клавиатуре. Он почувствовал её взгляд и поднял глаза. — Что? — Ничего. Просто смотрю. Он чуть наклонил голову, но ничего не сказал. Через минуту вернулся к работе. Джилл вернулась к книге. Но уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке. День 210 На двести десятый день они сидели на поверхности — на том самом утёсе, где она впервые увидела небо. Солнце садилось в океан, заливая всё оранжевым и золотым. — Седьмой месяц, — сказала Джилл. — Больше полугода. — Шесть месяцев и двадцать девять дней, если быть точным. — Ты всегда точный? — Всегда. Она усмехнулась. — Знаешь, что я поняла за эти семь месяцев? — Просвети меня. — Ты не злой. Ты… Тебя создали как оружие, и ты стал лучшим оружием в мире. Но ты не знаешь, как быть кем-то другим. Ты не знаешь, как быть просто… человеком. — Я не человек. — Ты человек, Альберт. Улучшенный. Изменённый. Но всё равно человек. Потому что человек — это не только ДНК. Это выбор. Вескер долго молчал, глядя на закат. — Ты думаешь, у меня есть выбор? — спросил он наконец. — Я знаю, что есть. Ты делаешь его каждый раз, когда приходишь ко мне. Каждый раз, когда приносишь книгу. Каждый раз, когда показываешь мне закат. Ты выбираешь не быть оружием. Хотя бы на час. Хотя бы на минуту. — А если этого недостаточно? — Может быть, когда-нибудь будет достаточно. Она протянула руку — ладонью вверх, открыто. Приглашение. Жест, который говорил больше, чем слова. Вескер посмотрел на её ладонь. На секунду — она видела — в его глазах что-то мелькнуло. Что-то почти голодное. Он хотел взять её руку. Она знала это. Но он не взял. Он отвёл взгляд к горизонту и промолчал. Джилл не отдёрнула руку сразу — она держала её ещё несколько долгих мгновений, давая ему шанс. Затем медленно опустила ладонь на колено. Они сидели так, пока солнце не скрылось за горизонтом. Его плечи чуть расслабились — она заметила. И в этом молчании было что-то правильное. Что-то, чего не должно было случиться, но случилось.