Гравитация ненависти

Дни 211-213. Утро Восьмой месяц начался с тишины. И с мыслей. Джилл просыпалась теперь рано — без четверти семь, за пятнадцать минут до завтрака. Тело работало как часы — спасибо сыворотке. Она могла бы пробежать милю без одышки, поднять штангу с весом, который месяц назад показался бы невозможным, и попасть в мишень с расстояния, на котором раньше промахивалась. Сильнее. Быстрее. Выносливее. Почти как он. Но мысли не становились быстрее. Они становились только тяжелее. Каждое утро она лежала в кровати, глядя в стерильный потолок, и думала об одном и том же. Крис. Где он сейчас? Ищет ли её? Или смирился и живёт дальше, похоронив её в своём сердце? Она представляла его лицо — усталое, упрямое, с вечной складкой между бровей. Его голос: «Джилл, прикрой левый фланг. Джилл, ты в порядке? Джилл, я тебя вытащу». Он всегда её вытаскивал. Всегда. Особняк Спенсера. Раккун-сити. Десятки операций. Он был её якорем — тем, что держало её в реальности, когда всё вокруг превращалось в ад. А теперь она здесь. На острове. В лаборатории. С человеком, который восемь месяцев назад пытался убить их обоих. Она повернулась на бок и посмотрела на тумбочку. Там лежала книга — «Нейробиология принятия решений в условиях стресса», с карандашными пометками на полях. Его пометками. Она взяла её в руки, пролистала. Вот здесь он написал: «Ошибка: стресс не снижает рациональность, он сужает спектр выбора. Субъект выбирает не между всеми вариантами, а между двумя: бежать или драться.» Два варианта. Бежать или драться. Она не делала ни того, ни другого. Она просто лежала и ждала. Чего? Крис бы сказал: беги. Крис бы уже трижды спланировал побег и осуществил его. Альберт бы сказал… Что? Остаться? Она закрыла книгу и встала. Пора было на пробежку. Дни 214-217. Трещины На пятый день месяца она попробовала поговорить с Вескером. По-настоящему. Они сидели на утёсе после заката. Это стало их ритуалом — она уже не помнила, когда он начался. Просто однажды он перестал стоять у лифта, пока она гуляла, и сел рядом. Потом ещё раз. И ещё. Теперь они сидели на этом утёсе почти каждый вечер — она, обхватив колени руками, он — выпрямившись, как статуя. Но без очков. Для неё — без очков. — Можно вопрос? — спросила она. — Ты всё равно его задашь. — Почему ты не боишься? — Боюсь чего? — Того, что я однажды проснусь и уйду. Что все эти месяцы — впустую. Что ты вложил в меня время, ресурсы, знания — а я возьму и исчезну. Вескер помолчал. Ветер трепал его волосы. — Я не боюсь, потому что это был бы твой выбор, — сказал он. — Если ты уйдёшь — значит, я просчитался. Значит, ты не та, кем я тебя считал. — А кем ты меня считал? — Той, кто останется. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Джилл покачала головой. — Ты говоришь загадками. — А ты задаёшь вопросы, на которые у меня нет ответов. Я не знаю, почему ты до сих пор здесь. Я не знаю, почему ты не сбежала во время атаки два месяца назад. Я не знаю, почему ты сидишь со мной на этом утёсе каждый вечер. Всё это — переменные, которые я не могу просчитать. И это… — он запнулся. — Это непривычно. — Может быть, я сама не знаю, — сказала Джилл. — Может быть, я застряла. — Застряла? — Между. Между тем, кем я была, и тем, кем я становлюсь. Между Крисом и тобой. Между желанием бежать и желанием остаться. — И какое желание сильнее? — Они равны. Примерно. — Она помолчала. — Вчера было сильнее желание бежать. Сегодня — остаться. Я не знаю, что будет завтра. Вескер повернулся к ней. — Тогда будь здесь сегодня. А завтра решишь завтра. — Ты можешь так жить? День за днём, не зная? — Я живу так уже много лет. День за днём. Шаг за шагом. Проект за проектом. Я не заглядываю далеко в будущее — я его строю. — А что ты строишь со мной? Он долго молчал. Потом ответил: — Я пока не знаю. Но я хочу узнать. Дни 218-220. Прибытие BSAA нашли остров на десятый день месяца. Сирена взвыла в четыре утра. Джилл вскочила мгновенно. Тело среагировало раньше сознания — она выбежала в коридор. В тактическом центре уже горели экраны: три катера, два вертолёта, двадцать с лишним фигур в тёмно-синей униформе. Она замерла перед экранами, чувствуя, как сердце ухает вниз. BSAA. Её люди. Её форма. Крис. Он был там. Она знала это нутром. Он не мог не быть. Он искал её все эти восемь месяцев — и вот он здесь. На этом острове. В нескольких сотнях метров от неё. Вескер стоял у большого монитора с картой. Когда она вошла, он повернулся. Без очков. Лицо жёсткое, собранное. — Два отряда. Один движется к южной лаборатории, второй — к главному входу в комплекс. — Крис? — голос дрогнул. — Пока не идентифицирован. Но его позывной в эфире. Он здесь. Джилл смотрела на экраны и чувствовала, как внутри всё рушится. Крис здесь. Он пришёл за ней. Он не сдался. Он перевернул полмира, чтобы найти её. А она… Что я? Что я собираюсь делать? Бежать к нему? Прятаться? Драться против него? Вескер словно прочитал её мысли. — Ты не обязана участвовать в бою. — А если я захочу? — Тогда тебе понадобится вот это. — Он достал из шкафа тёмно-фиолетовый плащ с капюшоном и чёрную маску. — Баллистическая ткань. И анонимность. Если ты выйдешь против них с открытым лицом — пути назад не будет. Если наденешь маску — у тебя останется выбор. — Ты даёшь мне выбор? — Я всегда даю тебе выбор. — Кроме одного. Он посмотрел на неё. — Ты можешь уйти к нему прямо сейчас. Подняться на поверхность. Выйти к ним без оружия. Крис примет тебя обратно. Ты знаешь это. Она знала. Крис примет. Крис простит. Крис обнимет её и скажет: «Ты жива, и это главное». И они вернутся в BSAA, и всё станет как прежде. Почти как прежде. Почти. — Я не готова, — сказала она тихо. — Я не готова увидеть его. — Тогда надень маску. Она надела. Плащ. Капюшон. Маску. Посмотрела на себя в тёмный экран — безликая фигура в фиолетовом. Не Джилл Валентайн. Кто-то другой. — Идём, — сказал Вескер. — Южная лаборатория. Южная лаборатория была обесточена. Красные аварийные лампы заливали коридоры. Где-то впереди слышались шаги и отрывистые команды — голоса, интонации, терминология. Её язык. Её люди. Она двигалась за Вескером, и каждый шаг отдавался внутри вопросом: что я делаю? что я делаю? что я делаю? Первого бойца они встретили за поворотом. Вескер оглушил его — не убил. Джилл выдохнула. Дальше. Ещё один. Ещё. В главном зале их ждали четверо. Джилл стреляла по конечностям — плечо, бедро, плечо, колено. Она видела, как они падают, слышала их крики, и каждый крик резал по живому. Это мои люди. Это мои братья. Я стреляю в них. Я защищаю его. Я защищаю Альберта. Мысль обожгла. Не «проект». Не «остров». Его. Она защищала его. И от этого осознания было тошно и правильно одновременно. А потом в зал ворвались ещё трое. И тот, кто вёл их — офицер с капитанскими нашивками, — был ей знаком. Маркус Тернер. Она замерла. Маркус. Они служили вместе два года. Он смеялся над её шутками. Он прикрывал её спину. Он однажды тащил её на себе полмили, когда она подвернула лодыжку на задании в Хорватии. И сейчас он стоял в десяти метрах от неё, целясь в Вескера из винтовки. — Стреляй! — крикнул он. — Это Вескер! Джилл шагнула вперёд. Подняла пистолет. Бежать или драться. Выстрел. Пуля попала Тернеру в плечо. Он выронил винтовку. Упал на одно колено. Его люди замешкались — и через несколько секунд всё было кончено. Вескер обезвредил остальных. Тернер сидел на полу, зажимая рану. Он поднял голову и посмотрел на неё — на безликую фигуру, которая только что выстрелила в него. — Кто ты? — прохрипел он. Она не ответила. Не могла. Голос — он узнал бы голос. Глаза — но их скрывала маска. Она просто стояла и смотрела на человека, с которым делила паёк, и чувствовала, как внутри всё разрывается на части. Я только что выстрелила в Маркуса. Я выстрелила в Маркуса, чтобы спасти Вескера. Вескер тронул её за плечо. — Уходим. Она ушла. На негнущихся ногах. Дни 221-224. Раскол После боя она закрылась в палате. Сорвала маску. Бросила её на пол. Плащ — туда же. Опустилась на кровать и закрыла лицо руками. Маркус. Она выстрелила в Маркуса. Он жив, — сказала она себе. — Ранение в плечо. Он выживет. Но легче не становилось. Дело было не в том, убила она его или нет. Дело было в том, что она вообще выстрелила. В своего. В друга. В человека, с которым делила хлеб и пули. Ради кого? Ради того, кто восемь месяцев назад был врагом? Ради того, кто планирует уничтожить половину человечества? Ради Альберта? «Да», — ответил внутренний голос, и от этого ответа ей стало ещё хуже. Потому что да. Она выстрелила ради него. Не ради проекта. Не ради антител. Не ради острова. Ради него. Потому что там, в зале, когда Маркус поднял винтовку, она думала только об одном: только бы не в него. Только бы не в Альберта. Она легла на кровать и уставилась в потолок. Крис, прости меня. Прости. Но Крис не слышал. Крис был где-то там — может быть, на катере, может быть, уже на острове, — и он не знал, что она только что сделала. Он всё ещё верил, что она — та Джилл, которая пожертвовала собой ради него в особняке Спенсера. Он не знал, что та Джилл умерла — или почти умерла — где-то между падением, операцией и восемью месяцами на этом острове. Что на её месте появилась другая. Которая колеблется. Которая мечется. Которая не знает, кто она теперь. Та Джилл знала, на чьей она стороне. Эта — не знала. Дверь открылась. Вошёл Вескер. Без плаща. Без очков. Усталый — не физически, а как-то иначе. — BSAA отступают. Семь раненых, двое убитых. Оставшиеся эвакуируются. — Маркус? — Жив. Ранение плеча. Через месяц будет в строю. Она кивнула. Молчание затянулось. — Ты спасла мне жизнь, — сказал Вескер. — Тот офицер целился в меня. Если бы ты не выстрелила — он бы попал. — Я знаю. — Тогда почему ты выглядишь так, будто проиграла? — Потому что я не знаю, выиграла ли я. — Она села на кровати. — Я не знаю, правильным ли был этот выстрел. Я не знаю, на чьей я стороне. Я не знаю, кто я теперь. Вескер сел на стул напротив. Не близко. Не далеко. — Ты — тот же человек, что и вчера, — сказал он. — Вчера я могла притворяться, что однажды проснусь и уйду. Вчера я могла верить, что Крис — мой якорь. Что я всё ещё одна из них. Сегодня я выстрелила в одного из «них». Сегодня я уже не уверена. — Хорошо. — Что? — она подняла голову. — Хорошо, что ты не уверена. Уверенность — это догма. А догма убивает мышление. Ты думаешь. Ты сомневаешься. Это значит, что ты всё ещё человек, а не машина. — Крис — не машина. Крис — хороший человек. — Я не говорил, что он машина. Я сказал, что он — твой якорь. Но якорь держит на месте. А ты уже не там. Она молчала. Его слова были точными, как всегда — и от этого только больнее. — Ты не понимаешь, — сказала она. — Крис — это не просто якорь. Это моя прежняя жизнь. Это всё, за что я боролась. Это человек, который верил в меня. Который никогда не предавал. Который и сейчас где-то там думает, что я в плену, что меня нужно спасать. А я… — она замолчала. — А ты здесь, — закончил Вескер. — Добровольно. — Нет. — Она покачала головой. — Не добровольно. Я не выбирала падать с тобой в окно. Я не выбирала эти месяцы. Но сейчас… сейчас я не ухожу. И это меня пугает. — Что именно пугает? — Что я не хочу уходить. Что часть меня — большая часть — хочет остаться. Что Крис там, за горизонтом, ищет меня, а я прячу лицо за маской и стреляю в его людей. — Она сжала кулаки. — Что я, кажется… начинаю тебя понимать. И это, наверное, самое страшное. Вескер долго смотрел на неё. Затем встал и направился к двери. — Крис — твоё прошлое, — сказал он, не оборачиваясь. — Я — переменная. Ты не обязана выбирать сейчас. Но когда будешь готова. Он вышел. Джилл осталась одна. Крис — прошлое. Альберт — переменная. А я? Кто я? Она не знала. Но впервые за восемь месяцев она была готова честно задать себе этот вопрос. Дни 225-240. Между двумя Оставшиеся две недели прошли в молчании. Не между ними — они по-прежнему разговаривали, читали, сидели на утёсе. В молчании внутри неё. Она думала о Крисе. Каждый день. Каждую ночь. Представляла, как он стоит на мостике катера, вглядываясь в горизонт. Как он сжимает кулаки, когда ему докладывают о потерях. Как он, возможно, видел её — безликую фигуру в фиолетовом плаще — на камере наблюдения, не зная, что это она. Как он, наверное, сейчас где-то на базе BSAA анализирует данные и готовит новую атаку. Она хотела увидеть его. Хотела объяснить. Но что она могла объяснить? «Прости, Крис, я не в плену. Я здесь по своей воле. Я не могу уйти. Я не хочу уходить. Я… кажется, я начинаю чувствовать что-то к человеку, который планирует уничтожить мир». Он бы не понял. Никто бы не понял. Она сама не понимала. А Вескер… Вескер был здесь. Каждый вечер. С книгой. С разговором. С молчанием. Он не давил. Не требовал. Не спрашивал. Просто ждал. И это ожидание — спокойное, терпеливое, такое непохожее на его обычную нетерпимость ко всему, что не поддаётся контролю, — говорило больше любых слов. Однажды она спросила: — Почему ты не спрашиваешь, что я решила? — Потому что ты ещё не решила. — А если я никогда не решу? — Тогда ты останешься здесь. Или уйдёшь. Или будешь метаться между. Это твой выбор. — Ты можешь так жить? С неопределённостью? Альберт не ответил, а она просто продолжила сидеть рядом с ним на утёсе, чувствуя его тепло — всегда исходящее от него тепло, как от печки, — и думая о том, что Крис, наверное, сейчас смотрит на тот же океан. Только с другой стороны. И не знает, что она здесь. И не знает, что она колеблется. И не знает, что с каждым днём её колебания всё больше склоняются не в его пользу. День 240 В последний вечер месяца они сидели на утёсе. Шторм приближался — тяжёлые тучи на горизонте, далёкие раскаты грома. — Восьмой месяц, — сказала Джилл. — Двести сорок дней. — Ты всё ещё ведёшь счёт. — Всегда. Она помолчала. — Знаешь, что я поняла за эти восемь месяцев? — Просвети меня. — Что ты — не чудовище, которым я тебя считала. И не бог, которым ты себя считаешь. Ты — что-то третье. Что-то, чего я раньше не встречала. И я не знаю, что с этим делать. Вескер повернулся к ней. — А Крис? — Крис — это Крис. Он мой друг. Мой напарник. Человек, который никогда меня не подводил. Я люблю его — не так, как ты думаешь, — она предвосхитила его вопрос, — но люблю. Он часть меня. Но… — Но? — Но я уже не та, кем была. И я не уверена, что моё место — рядом с ним. И я не уверена, что моё место — рядом с тобой. Я вообще ни в чём не уверена. Вескер смотрел на неё. Затем медленно — очень медленно, словно всё ещё не до конца доверяя себе — протянул руку и коснулся её щеки. Его пальцы были горячими, как всегда, но прикосновение было лёгким, невесомым, осторожным. — Ты можешь просто быть здесь. — А ты можешь просто быть рядом? — Я здесь уже восемь месяцев. Разве этого недостаточно? Она слабо улыбнулась — впервые за несколько дней. — Нет. Но пока хватит. Он убрал руку. Она не отвела взгляд. Где-то за горизонтом гремел шторм. Где-то за штормом был Крис. А здесь, на утёсе, были только они двое — и напряжение, которое никуда не делось, но стало почти уютным. Почти. — Я не знаю, что будет завтра, — сказала она. — Я тоже, — ответил он. И в этом признании — Вескер, который всегда всё знал, — было больше близости, чем во всех словах, которые они сказали друг другу за последние восемь месяцев.