Гравитация ненависти

Дни 241-250. Финальная стадия Девятый месяц начался с того, что Вескер перестал приходить на утёс. Не навсегда — Джилл знала это. Но три вечера подряд она поднималась на поверхность одна и сидела на камнях, глядя на закат, а его всё не было. На четвёртый день она не выдержала и пошла в основную лабораторию. Она имела доступ — он дал ей доступ ещё в седьмом месяце. Биометрические сканеры узнавали её, двери открывались. Она прошла через ангар с криокамерами, через зал с реактором, через коридор, ведущий в аналитический отсек. И нашла его там — склонившимся над дисплеем, с данными, которые бежали по экрану быстрее, чем человеческий глаз мог уловить. Он был без очков. Без халата. Рукава водолазки закатаны до локтей. Таким она его почти не видела — не собранным, не контролирующим, а погружённым в работу до полного забвения всего вокруг. — Ты пропустил закат, — сказала она от двери. Он поднял голову. Мгновение — и она увидела, как он возвращается в реальность. Словно переключатель щёлкнул. — Финальная стадия, — сказал он. — Стабилизатор на основе твоих антител показывает семьдесят два процента совместимости. Я близок к тому, чего не мог достичь годами. — Это хорошо? — Это прорыв. — Тогда почему ты выглядишь так, будто проиграл? Он выпрямился и посмотрел на неё. — Я не выгляжу так, будто проиграл. — Альберт. Я знаю тебя. Ты не спишь. Ты не выходишь на поверхность. Ты не был у меня уже четыре дня. Что-то не так. Он молчал. Потом провёл рукой по дисплею, сворачивая данные. — Проект близится к завершению. Через несколько недель я запущу «Уроборос». Мир изменится. Всё, к чему я шёл последние десять лет, случится. — А дальше? — Дальше — новый мир. — А в нём — ты. Один. На вершине. — Она шагнула ближе. — Я не спрашиваю про мир, Альберт. Я спрашиваю про тебя. Что будет с тобой? Он потянулся к переносице. Туда, где должны быть его очки, но их не было. Привычка, сформированная годами. Он посмотрел на неё. — Ты задаёшь вопросы, на которые у меня нет ответов. — Тогда найди их. — Я пытаюсь. — Он сделал паузу. — Но переменные не сходятся. — Какие переменные? — Ты. Она замерла. Он продолжил — медленно, словно формулируя мысль, которую никогда не формулировал вслух: — Проект «Уроборос» был смыслом моей жизни. Десять лет. Всё, что я делал, — вело к этому. Я должен был завершить его и начать новый мир. Но последние девять месяцев я тратил время на… другое. На книги. На разговоры. На закаты. На тебя. И теперь, когда проект готов, я ловлю себя на мысли, что не хочу его запускать. — Почему? — Потому что после запуска всё изменится. А я… — он запнулся. — Я не хочу, чтобы что-то менялось. Джилл смотрела на него. Он стоял посреди своей лаборатории — самый могущественный человек на планете, создатель вируса, который мог уничтожить половину человечества, — и говорил о том, что не хочет что-то менять. Потому что впервые за десять лет у него появилось что-то, что он боялся потерять. — Альберт, — сказала она тихо. — Кто я для тебя? Он долго молчал. Затем ответил: — Ты — единственная переменная, которую я не смог просчитать. Единственный человек, который видел меня без маски. Единственный, кто не боится меня и не пытается использовать. Ты… — он замолчал. — Я — что? — Я не знаю слова, — сказал он. — Я знаю много слов. Но ни одно не подходит. Джилл шагнула к нему. Между ними оставалось полшага. — Тогда скажи что-нибудь. Что угодно. — Ты останешься, — сказал он. — Когда всё закончится. Ты останешься. Я не знаю, в каком качестве. Я не знаю, как это назвать. Но ты останешься. Это единственное, в чём я уверен. Она смотрела на него. На красные глаза без защиты. На лицо, которое она когда-то ненавидела, а теперь… теперь она не знала. — Я ещё не выбрала, — сказала она. — Крис… Крис — моя прежняя жизнь. Я не могу просто отрезать её. Но… — Но? — Но я здесь. С тобой. Девять месяцев. И я не ушла. Это что-то значит. — Что? — Я пока не знаю. Но я здесь не потому, что ты меня держишь. Я здесь, потому что я так решила. Вескер смотрел на неё. Затем медленно — очень медленно, словно всё ещё не до конца доверяя себе, — протянул руку и коснулся её щеки. Его пальцы были горячими, как всегда, но прикосновение было мягким, почти невесомым. Джилл не отстранилась. Она закрыла глаза и на мгновение прижалась щекой к его ладони — тёплой, живой, настоящей. Затем открыла глаза и отступила на шаг. — Запуск через две недели, — сказала она. — У тебя есть время подумать. — О чём? — О том, что ты хочешь больше. Новый мир. Или… — Или что? — Или это, — она обвела рукой пространство между ними. — То, чему мы даже не можем подобрать название. Она развернулась и пошла к выходу. У двери остановилась. — Кстати. Закат сегодня особенно красивый. Если захочешь — я на утёсе. И вышла. Дни 251-260. Ожидание Он пришёл. Не в тот вечер — на следующий. Но пришёл. Сел рядом на камни, ничего не сказал. Они смотрели на закат вместе — молча, как привыкли за эти месяцы. Но что-то изменилось. В воздухе. В тишине. В том, как их плечи почти соприкасались. Дни тянулись медленно. Лаборатория гудела — последние приготовления к запуску шли круглосуточно. Вескер пропадал в основном зале сутками. Но каждый вечер он поднимался на утёс. Иногда на пятнадцать минут. Иногда на час. Иногда они говорили — о книгах, о проекте, о прошлом. Иногда просто молчали. Джилл всё ещё металась. Каждое утро она просыпалась с мыслью о Крисе. Каждый вечер засыпала с мыслью об Альберте. Два человека. Два мира. Две версии её самой. Крис — мой друг. Мой напарник. Человек, который никогда меня не подводил. Я люблю его. Не так, как… но люблю. Альберт — … Она не могла закончить эту мысль. Но она здесь. Девятый месяц. И она не уходит. На пятый день второй недели Вескер сказал: — Запуск через пять дней. Они сидели в его кабинете. Она читала. Он работал. Обычный вечер. Но слова повисли в воздухе, тяжёлые, как приговор. — Ты готов? — спросила она, откладывая книгу. — Проект готов. Стабилизатор работает. Вирус распространится в верхних слоях атмосферы в течение сорока восьми часов. Те, чья генетика достаточно сильна, — выживут. Остальные… — Умрут. — Да. Она смотрела на него. Он был спокоен — как всегда перед важным шагом. Но она знала его достаточно, чтобы видеть: внутри что-то происходит. Что-то, чего он не показывает. — Ты всё ещё можешь остановиться, — сказала она. — Я не могу остановиться. Это не импульс. Это цель. Десять лет. — Десять лет назад у тебя не было меня. Он поднял глаза. Она выдержала его взгляд. — Ты сказал, что я — переменная, которую ты не смог просчитать. Так просчитай сейчас. Что будет, если ты запустишь «Уроборос»? Что будет со мной? — Ты выживешь. Твои антитела защитят тебя. — Это не то, о чём я спрашиваю. Что будет со мной — с нами — после? Когда мир изменится? Когда ты станешь богом? Где в этом мире буду я? Вескер молчал. Долго. Потом снял очки. — Ты останешься, — сказал он. — Рядом со мной. — В качестве кого? — В качестве… — он запнулся. — Единственного человека, которого я когда-либо рассматривал как достойного остаться. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Джилл встала и подошла к нему. Он сидел в кресле, она стояла перед ним — впервые она смотрела на него сверху вниз. — Я не хочу быть достойной остаться, — сказала она. — Я не хочу быть твоим проектом. Твоей переменной. Твоим активом. Я хочу быть… Она замолчала. Он ждал. — Я хочу быть причиной, по которой ты остановишься. Не ради человечества. Не ради Криса. Ради меня. Ради… нас. — Нас, — повторил он. Слово, которого он никогда не произносил. Которого, возможно, никогда не думал. — Да. Нас. Ты и я. То, что мы строили эти девять месяцев. Закаты. Книги. Разговоры. Тишина. Это что-то значит для тебя? — Да, — сказал он. Коротко. Без колебаний. — Тогда остановись. Он смотрел на неё. Красные глаза блестели в полутьме кабинета. Он не ответил. Но он и не отказался. — Запуск через пять дней, — сказал он наконец. — У меня есть время… подумать. Джилл кивнула. — Я буду ждать. На утёсе. Она вышла. А он остался сидеть в кабинете, глядя на дверь, за которой она исчезла. И впервые за десять лет он не знал, что делать. День 260 Ночь. Лаборатория затихла. Джилл лежала в кровати и смотрела в потолок. Слова, которые он сказал ей в кабинете, всё ещё звучали в голове: «Ты — единственное, что имеет значение». Она встала. Накинула куртку поверх рубашки. Пошла через пустые коридоры к его кабинету. Биометрический сканер узнал её. Дверь открылась. Он сидел за столом, склонившись над голографическим дисплеем. Рукава водолазки были закатаны до локтей — она видела жилы на его предплечьях, выступающие под кожей. Он поднял голову, когда она вошла, и что-то в его взгляде изменилось. Потемнело. — Не спится? — спросил он. — Не спится. Она села в своё кресло — то самое, где провела столько вечеров с книгой на коленях. Привычное место. Привычная поза. Но сегодня всё было иначе. Сегодня она не могла сосредоточиться на книге. Она смотрела на него — на то, как двигаются его пальцы по клавиатуре, длинные и точные. На то, как под тканью водолазки перекатываются мышцы плеч. На жилку, бьющуюся на его шее — ритмично, мощно. Его кожа в вырезе водолазки была чуть влажной — в лаборатории было тепло, а он работал уже много часов подряд. От него пахло кофе и чем-то ещё — терпким, мужским, тем запахом, который она научилась узнавать за эти месяцы. Она хотела его. Это желание зрело месяцами. С того самого момента, когда он впервые коснулся её запястья в больничной палате, и она почувствовала жар его пальцев — тогда она сказала себе, что это контраст температур. Ничего больше. Теперь она знала: это было не контрастом. Это было предвкушением. Но между желанием и действием лежала пропасть — девять месяцев осторожного сближения, робких касаний, недосказанных слов. Она не могла просто подойти и взять. Ей нужно было убедиться, что он тоже этого хочет. Что он готов. Она встала. Тихо. Медленно. Он продолжал печатать — или делал вид, что продолжал. Она подошла к столу не вплотную — на расстояние вытянутой руки. Остановилась. — Джилл? — он поднял глаза. — Ничего. Продолжай работать. Он чуть наклонил голову, но ничего не сказал и вернулся к дисплею. Его пальцы забегали по клавиатуре. Она смотрела на них. Затем перевела взгляд на его предплечье — туда, где кожа была открыта между закатанным рукавом и краем стола. Она протянула руку. Медленно. Очень медленно. Её пальцы дрожали — от страха? от предвкушения? — и она на секунду замерла, не донеся их до его кожи. Он заметил. Перестал печатать. Но не повернул головы. — Джилл? — его голос стал ниже. — Шшш. Просто сиди. Она коснулась его предплечья. Легко. Самыми кончиками пальцев. Кожа была горячей — она всегда знала, что он горячий, но теперь, когда она прикасалась к нему без перчаток, без медицинской необходимости, без протокола, этот жар ощущался иначе. Он проникал под её пальцы, растекался по ладони, поднимался выше — к запястью, к локтю, к сердцу. Вескер замер. Абсолютно. Он не двигался. Не дышал. Его пальцы застыли над клавиатурой. Единственным признаком жизни была жилка на его шее — она забилась чаще. Джилл не убирала пальцы. Она держала их на его предплечье — легко, как пёрышко, — и чувствовала, как под её подушечками пульсирует его кровь. Быстро. Сильно. Горячо. Прошла секунда. Две. Три. Он не отстранился. Тогда она медленно — очень медленно — повела ладонь вверх. От запястья к локтю. От локтя — выше, туда, где закатанный рукав заканчивался и начиналась ткань водолазки. Её пальцы скользили по его коже с той же осторожностью, с какой она когда-то училась ходить заново — шаг за шагом, боясь упасть. Он не падал. Он сидел неподвижно, позволяя ей исследовать себя. Её ладонь достигла его плеча. Она почувствовала, как напряжены мышцы — твёрдые, как камень, но под её прикосновением они чуть расслабились. Совсем чуть-чуть. Но она заметила. — Что ты делаешь? — спросил он. Голос был хриплым, низким. — Трогаю тебя. Можно? Он не ответил сразу. Его кадык дёрнулся — он сглотнул. — Да. Она перевела дыхание. Её ладонь двинулась дальше — от плеча к основанию шеи. Пальцы коснулись горячей кожи над воротником водолазки. Жилка билась прямо под ними — часто, сильно. Она проследила её подушечками пальцев — вверх, к затылку, туда, где волосы были мягче всего. Он выдохнул. Шумно. Словно всё это время держал воздух в лёгких. — Ты напряжён, — сказала она. — Я работаю. — Ты не работаешь. Твои руки не двигаются уже две минуты. — Я… — Шшш. Не говори ничего. Просто чувствуй. Она обошла его кресло и встала за спиной. Теперь обе её ладони легли на его плечи — тёплые, мягкие, не требующие ничего. Просто прикосновение. Просто присутствие. Она чувствовала жар его тела даже через ткань водолазки — как от печки. Её большие пальцы начали медленные круговые движения, разминая забитые мышцы. Он закрыл глаза. Его голова чуть запрокинулась — всего на сантиметр, но она увидела. — Так лучше? — спросила она. — Я… не знаю. Я никогда… — Никто не делал тебе массаж? — Никто не прикасался ко мне так. Просто так. Без цели. Её сердце сжалось. Десять лет. Десять лет без единого прикосновения. Она продолжила — медленно, методично, разминая плечи, шею, основание черепа. Он молчал. Но его дыхание становилось всё более глубоким, всё более частым. Мышцы под её пальцами постепенно расслаблялись. А потом она услышала звук — низкий, гортанный, почти стон. Он простонал от её прикосновений. И это сломало что-то внутри неё. Что-то, что она сдерживала все эти месяцы. Её руки скользнули с его плеч на грудь. Она наклонилась к его уху — достаточно близко, чтобы почувствовать жар его кожи губами. — Ты девять месяцев прикасался ко мне, — прошептала она. — Когда брал кровь. Когда проверял рефлексы. Когда поправлял стойку на полигоне. Каждый раз твои пальцы были на моей коже — горячие, точные, профессиональные. И каждый раз я думала… — О чём? — он не повернул головы, но его голос стал хриплым. — О том, как они будут чувствоваться на моём теле без медицинской необходимости. Без перчаток. Без протокола. Просто… на мне. Внутри меня. Он резко развернулся в кресле. Теперь она стояла между его раздвинутых коленей, глядя сверху вниз в его красные глаза. Очки он снял давно — они лежали на столе. Его зрачки были расширены, дыхание сбито. Он смотрел на неё так, словно впервые видел. Или словно наконец разрешал себе увидеть. — Ты не знаешь, что говоришь, — сказал он. Но его руки уже легли на её бёдра. Пальцы чуть сжались — он ещё контролировал силу, но контроль этот был уже на грани. — Знаю, — она провела кончиками пальцев по его скуле. Кожа была гладкой после недавнего бритья и горячей — она почувствовала, как он вздрогнул от этого прикосновения. Едва заметно. Но он вздрогнул. — Я знаю, что хочу тебя. Уже давно. — Ты не знаешь, чего просишь. — Тогда покажи мне. Он встал. Одним движением — быстрым, хищным, грациозным — он оказался вплотную. Она почувствовала жар его тела всем корпусом. Его руки на её талии. Его дыхание на её лице. Его запах — кофе, сталь и что-то ещё, мускусное, мужское, пьянящее. — Я никогда не делал этого так, — сказал он. Слова давались ему с трудом. — Не как инструмент. Не для цели. Я не умею… просто хотеть. — Ты хочешь меня? — Да. — Коротко. Резко. Как выдох. — Да. Уже давно. Я не понимал этого. Или не позволял себе понять. Но да. — Тогда не понимай. Чувствуй. Она запустила пальцы в его волосы — они были чуть длиннее, чем обычно. Мягкие на затылке. Она чуть потянула, заставляя его запрокинуть голову, и провела губами по его шее — туда, где билась жилка. Пульс был частым, сильным. Он шумно выдохнул. — Джилл… Она лизнула его кожу — солёную, горячую. Он застонал. Низко, гортанно. Этот звук — Альберт Вескер, который контролировал всё и всех, застонал от одного прикосновения её языка — отозвался у неё внизу живота горячей волной. Она сделала это снова. Он сжал её талию сильнее. Пальцы впились в ткань. — Я хочу тебя, — прошептала она ему в шею. — Всю ночь. Здесь. Сейчас. Он подхватил её — легко, словно она ничего не весила. Усадил на край стола. Бумаги и планшет полетели на пол — он смахнул их одним движением, не глядя. Она обхватила его ногами, притягивая ближе, и почувствовала его эрекцию — твёрдую, горячую, упирающуюся в неё даже через два слоя одежды. — Десять лет, — выдохнул он ей в губы. — Десять лет никто не прикасался ко мне. Никто. Я не позволял. Я не хотел. А теперь… — А теперь? — А теперь я не могу думать ни о чём другом. Он стянул с неё куртку — резко, она услышала треск ткани, но ей было всё равно. Его губы нашли её ключицу — он целовал её жадно, голодно, с той же точностью, с какой делал всё, но теперь эта точность была направлена на неё. Его язык оставлял влажные дорожки на её коже. Его зубы чуть прикусили плечо — не больно, но чувствительно. Она ахнула. — Ты… — её голос сорвался. — Что? — Ты даже не представляешь, что делаешь со мной. — Покажи мне. Она потянула его водолазку вверх. Он помог — одно движение, и ткань полетела на пол. Она провела ладонями по его обнажённой груди — горячей, гладкой, с рельефными мышцами, которые напрягались под её прикосновениями. Его соски были твёрдыми — она провела по одному большим пальцем, и он резко втянул воздух. — Чувствительно? — спросила она. — Я не знал. Мне никогда не было… Она наклонилась и провела языком по его соску. Он застонал громче — низко, почти рыча. Его пальцы впились в край стола, и она услышала, как хрустнуло дерево. Он буквально сломал столешницу. От осознания этого — что он теряет контроль настолько, что ломает мебель — у неё перехватило дыхание. — Альберт. — Я здесь. — Его голос был хриплым, почти неузнаваемым. — Я здесь. Продолжай. Она продолжила. Её губы двигались по его груди, животу, рёбрам. Она чувствовала каждый мускул, каждый шрам, каждую линию его тела. Его запах сводил с ума. Его кожа была горячей настолько, что, казалось, обжигала язык. Он дрожал под её губами — Альберт Вескер дрожал, — и это было самым эротичным, что она когда-либо видела. — Я хочу попробовать тебя, — прошептала она, опускаясь ниже. — Джилл… — Можно? — Да. — Выдох. — Да. Она расстегнула его брюки — пальцы слегка дрожали от нетерпения. Освободила его. Он был большим, горячим, твёрдым как камень. Головка — влажная, набухшая. Она провела по ней языком, собирая солёную каплю. Он дёрнулся всем телом. — Я… — его голос сорвался. — Я не… — Не что? — Я не продержусь долго, если ты… — Тогда не держись. Она взяла его в рот. Медленно, давая себе привыкнуть к размеру. Он застонал — на этот раз почти жалобно, — и этот звук отозвался у неё в паху. Она двигалась, то ускоряясь, то замедляясь, чувствуя, как он пульсирует на её языке. Его пальцы запутались в её волосах — не тянули, просто держали, словно он боялся упасть. — Джилл… я сейчас… Она остановилась. Подняла голову. — Нет. Не так. Я хочу тебя внутри. Всю ночь. Ты подождешь. — Ты… — он смотрел на неё сверху вниз, тяжело дыша. — Ты невыносима. — Я знаю. Он подхватил её со стола и перенёс на диван. Её рубашка исчезла. Его брюки — следом. Он навис над ней — большой, горячий, с глазами, которые светились в полутьме кабинета. Его ладони скользили по её телу — грудь, талия, бёдра, — изучая, сжимая, запоминая. Она чувствовала, как он сдерживается. Как контролирует каждое движение, чтобы не причинить боли, не сделать больно своей нечеловеческой силой. А потом он поднял глаза. И Джилл забыла, как дышать. Это был не тот Вескер, которого она знала. Не холодный стратег, не расчётливый учёный, не сдержанный любовник, который даже в постели сохранял контроль. На неё смотрел кто-то другой — голодный, животный, дикий. Красные глаза горели так, словно он не ел сто лет, а она была единственной едой в этом мире. В его взгляде не было ни капли стыда. Ни капли маски. Только чистый, неприкрытый, пожирающий голод. Он хотел её — не как партнёра, не как союзника, не как женщину, к которой он испытывал непонятные ему самому чувства. Он хотел её как самец хочет самку — на уровне инстинктов, на уровне клеток, на уровне того самого вируса, который сделал его тем, кем он был. И он не скрывал этого. Впервые за всё время он позволил себе не прятаться. У Джилл перехватило дыхание. Жар разлился по телу — от груди вниз, к животу, к бёдрам, которые он всё ещё сжимал пальцами. Она почувствовала, как становится влажной. Не от его прикосновений — от одного только взгляда. — Альберт… — выдохнула она. — Я хочу тебя, — сказал он. Голос был низким, хриплым, почти рычанием. — Я хочу тебя так, что это причиняет боль. Я не знаю, как это контролировать. Я не уверен, что хочу это контролировать. — Тогда не контролируй. — Её голос дрожал, но не от страха. От возбуждения. — Я не сломаюсь. — Ты уверена? — Я никогда не была увереннее. Он вошёл в неё — резко, глубоко, до упора. Она вскрикнула — не от боли, от наполненности. Он замер, давая ей привыкнуть, но его глаза — его пылающие, красные, голодные глаза — ни на секунду не отпускали её. Они смотрели в самую душу. Или туда, где у обычных людей должна быть душа. У Вескера на её месте был холодный расчёт, но сейчас и он отступил. Сейчас были только она, он и этот взгляд, который кричал: «Ты моя». — Ты в порядке? — спросил он. Голос был напряжён до предела, словно он сдерживался из последних сил. — Да. — Она обхватила его ногами, притягивая ещё ближе, ещё глубже. — Двигайся. Не отводи взгляд. Смотри на меня. Он двигался — и он смотрел. Его глаза не закрывались. Не прятались. Не уходили в сторону. Они были прикованы к её лицу, к её губам, к её глазам. Она видела в них всё: голод, страсть, отчаяние, нежность, которую он не умел называть. Десять лет одиночества. Десять лет без единого прикосновения. Всё это прорывалось сейчас наружу — в каждом толчке, в каждом рваном выдохе, в каждой капле пота, которая стекала с его лба на её грудь. Она протянула руку и коснулась его лица. Провела пальцами по скуле, по жёсткой линии челюсти, по губам — он прикусил её пальцы, не больно, но требовательно, и она застонала. — Ты прекрасен, — прошептала она. — Ты знаешь это? — Я не… — Прекрасен. Сейчас. Здесь. Со мной. Не прячься. Он зажмурился — впервые за всё время. Не от стыда. От переизбытка. Словно её слова были слишком яркими, слишком тёплыми для того, кто привык жить в холоде. Но даже закрывая глаза, он не отворачивался. Его лоб прижался к её лбу. Его дыхание смешалось с её дыханием. — Джилл… — Её имя прозвучало как молитва. Как признание. Как спасение. — Я здесь. Я с тобой. Смотри на меня, Альберт. Открой глаза. Он открыл. И в них больше не было маски. Только он — настоящий. Голодный. Живой. Её. Толчки становились быстрее, жёстче, глубже. Она обхватила его ногами, притягивая ещё ближе — если это вообще было возможно. Их тела сталкивались с влажными шлепками, и каждый звук отдавался у неё внизу живота. Его пальцы сжимали её бёдра, и она знала, что останутся синяки. Она хотела их. Каждый синяк был доказательством: он здесь, он с ней, он больше не прячется. — Я чувствую… — выдохнула она. — Я сейчас… — Я знаю. — Его голос был низким, гортанным. — Я чувствую тебя. Всю. Я хочу, чтобы ты кончила. Сейчас. Вокруг меня. Для меня. Смотри на меня. И она кончила — с громким, сдавленным криком, глядя прямо в его красные глаза. Её тело содрогалось, и он продолжал двигаться, не отводя взгляда, продлевая её оргазм, пока она не обессилела под ним. И тогда — только тогда — он позволил себе. — Джилл… — Его голос сорвался. — Я… — Давай. В меня. Всё. Смотри на меня. Он кончил с низким, гортанным стоном, который она никогда не забудет. Его тело содрогалось над ней, в ней, и всё это время он смотрел ей в глаза. Не прятался. Не отводил взгляд. Позволял ей видеть его — настоящего. Голодного. Живого. Он рухнул рядом, уткнувшись лицом в её плечо. Его дыхание было рваным, горячим. Она обнимала его, гладила по спине, по влажным волосам. Прошло много времени, прежде чем кто-то заговорил. — Я не знал, — сказал он. — Чего? — Что это может быть так. Что кто-то может… хотеть меня. Не использовать. Не бояться. Хотеть. Смотреть на меня так, как ты смотрела. Она повернулась к нему. Их лица были в нескольких сантиметрах. Его красные глаза всё ещё горели — но теперь в них было что-то ещё. Удовлетворение. Покой. Нежность, которую он не умел называть. — Я хочу тебя, Альберт. Уже давно. И я буду хотеть тебя завтра. И послезавтра. И после. — Останешься? — спросил он. — После всего. После запуска. Если я… если я остановлюсь. Останешься? — Я здесь уже девять месяцев. И я не ухожу. Он притянул её к себе, и она прижалась щекой к его груди, слушая, как бьётся его сердце — всё ещё быстро, всё ещё горячо. — Ты смотрел на меня, — сказала она. — Да. — Впервые так. Что изменилось? — Я перестал бояться. — Чего? — Что ты увидишь. — Он помолчал. — Ты увидела. И ты всё ещё здесь. — Я всегда буду здесь. Так они и уснули: на узком диване, лицом друг к другу, сплетённые, удовлетворённые. Два человека, которые девять месяцев шли к этому моменту. И наконец пришли. Дни 261-270. Приближение Последние дни перед запуском прошли в напряжении. Лаборатория гудела. Персонал работал в три смены. И среди всего этого хаоса на остров снова прибыла Экселла. Она появилась без предупреждения — на личном вертолёте, без совета директоров. Джилл увидела её с балкона второго яруса: белый костюм, холодная улыбка, знакомая хищная грация. Вескер встретил её в ангаре. Джилл наблюдала сверху — на этот раз без маски. Ей надоело прятаться. — Я знала, что ты не справишься без меня, — сказала Экселла, сходя с трапа. — Проект на финальной стадии. Тебе нужен кто-то, кто проследит, чтобы всё прошло идеально. — У меня всё под контролем. — О, я не сомневаюсь. — Она подошла ближе, положила ладонь ему на грудь. — Но совет директоров обеспокоен. Я здесь, чтобы восстановить доверие. И чтобы быть рядом с тобой. В новый мир мы войдём вместе. Как и планировали. Вескер убрал её руку. — Запуск через два дня. У тебя есть гостевой доступ. Не мешайся. И ушёл. Экселла проводила его взглядом. Затем подняла голову и увидела Джилл на балконе. Их взгляды встретились. Экселла улыбнулась — холодно, зло. Джилл не отвела глаз. День 270 Ночь перед запуском. Утёс. Они сидели рядом. Луна была огромной, низкой, висела над океаном, словно фонарь. Звёзд не было видно — слишком яркая луна. — Завтра, — сказала Джилл. — Завтра. — Ты решил? — Нет. — Он повернулся к ней. — Но я знаю, что ты — единственное, что имеет значение. Проект. Власть. Бессмертие. Всё это были цели. А ты —… — он запнулся. — Ты — не цель. Ты — причина. — Причина для чего? — Для того, чтобы остановиться. Может быть. Я не знаю. Я никогда не останавливался раньше. — Я помогу. — Я знаю. Он протянул руку — медленно, словно всё ещё не веря, что делает это — и взял её ладонь. Его пальцы были горячими, как всегда, но теперь она не вздрагивала. Она сжала их в ответ. Они сидели так на краю утёса, держась за руки, и океан шумел внизу. Завтра всё должно было измениться. Но сегодня — сегодня они просто были вместе. Она положила голову ему на плечо — впервые за всё время. Он замер на секунду. Затем чуть наклонил голову, касаясь щекой её волос.