Hospital for soul

      Люминесцентные лампы мерзко, монотонно жужжат, обволакивая коридор холодным, раздражающим глаза светом. Для Жени утро – это всегда личный круг ада. Голова гудит, во рту стоит неприятная сухость, а конечности кажутся чужими из-за противного сонного онемения. Каждое его дежурство начинается с искреннего вопроса к самому себе: "Что я здесь делаю?".       ​Он идет по закрытому сектору, и эхо его шагов по старенькому линолеуму кажется невыносимо громким. Мимо проплывают тяжелые двери палат, за которыми скрываются сломленные судьбы, но последние пару недель Женю волнует только одна. ​В комнате отдыха пахнет хлоркой и пережаренными кофейными зернами. Анна, чья смена подходит к концу, стоит замерев у окна, но тут же оборачивается на звук открывшейся двери. ​– Боже, Женя, – она негромко хмыкает, окинув его взглядом. – Ты выглядишь так, будто тебя переехали. И не один раз.       ​Семененко морщится, прислонившись плечом к косяку. Его классическая "отстраненность", за которую пациенты без устали строчили жалобы, сейчас является просто защитной реакцией организма на раннее утро. ​– Оставь свои искрометные наблюдения для пересменки, Анют, – огрызается он, даже не глядя на неё. ​      Тишина, последовавшая за его словами, заставляет его через силу разомкнуть веки. Аня смотрит на него спокойно, без обиды, но с той долей усталости, которая бывает только у медиков после бессонной ночи. ​– Бля, прости, – выдыхает он, потирая переносицу. – Просто утро. Просто пиздецово отвратительное утро. ​– Я знаю, – мягко отвечает она.       ​Аня тянется к полке и достает его кружку. Ту самую. Нелепую, керамическую, с гордой надписью "Dad #1". Никто в отделении не помнит, как она здесь появилась. Женя не женат, детей у него нет, и вообще он мало напоминает "отца года" в своем помятом халате, но кружка прижилась, став своего рода локальным артефактом. ​Струя кофе из автомата с шипением ударяется о дно. Спустя минуту Аня протягивает ему напиток, и тепло керамики немного приводит его в чувство. ​– Как Петр? – спрашивает Женя, сделав глоток. Голос звучит как-то слишком глухо. – Ночь прошла спокойно?       ​Улыбка Ани мгновенно гаснет. Она оборачивается к нему, и в её глазах Женя видит ту самую тревогу, которую старается подавлять в себе последние недели. ​– Без изменений, Жень. В худшую сторону... – она понижает голос. – Он по-прежнему никого не подпускает. Медсестры пытались поправить ему подушку, а он забился в угол, как будто его собираются пытать. Реакция на слова практически нулевая, если это не ты. Полная сенсорная изоляция от персонала. ​      Она делает паузу, подбирая слова. ​– Ночью опять был приступ. Галлюцинации и, судя по всему, пугающие. Он кричал так, что слышало всё крыло. А потом начал биться затылком об стену... Сильно. Пришлось вколоть фенобарбитал и перевести его в "мягкую" палату. Остаток ночи он провел в глубоком сне, но это же не выход... ​      Семененко чувствует, как внутри всё сжимается. Он осторожно оглядывается, проверяя, не стоит ли кто-то за дверью в коридоре, и придвигается ближе к Ане. ​– Я настаивал на пересмотре протокола, – шепчет он, едва шевеля губами. – Ты же понимаешь, что мы его просто "гасим"? Я говорил с главврачом, но тот уперся. Говорит, что текущая схема вывела его из глубокого кататонического ступора год назад и менять её – это риск. Он называет это "стабилизацией", хотя я вижу только деградацию личности под слоем химии.       ​Аня напрягается сильнее, её пальцы судорожно сжимают край столешницы. ​– Стабилизация? – горько переспрашивает она. — Он разбивает голову в кровь и не понимает, где находится. Это звучит... сомнительно, Жень. Очень сомнительно. Похоже, они просто хотят, чтобы он был "удобным" пациентом, который только молчит и смотрит в стену.       ​Женя смотрит в свою кружку. Надпись "Dad #1" сейчас кажется издевкой. Ему дали человека, который доверяет только ему, а он связан по рукам и ногам административным регламентом, медленно убивающим его пациента. Тишину ординаторской разрезает резкий, неприятный звук. В коридоре что-то с грохотом падает, за чем следует череда возмущенных выкриков. Женя ставит недопитый кофе на стол, и они поспешно выходят в коридор. ​Навстречу им, чеканя шаг, несется Камилла – старшая медсестра отделения, девушка суровая и не терпящая "особых случаев". Её лицо пылает от гнева, а медсестринский колпак слегка сбился набок. ​– Семененко! – выкрикивает она еще издалека, ткнув пальцем в сторону блока с одиночными палатами. – Сделай что-нибудь со своим пациентом, или я прямо сейчас иду к Антону Тариэльевичу. Мне плевать на твои методы, этот парень переходит все границы! ​– Что случилось? – Женя подбирается, его сонливость исчезает моментально. Аня за его спиной заметно напрягается, предчувствуя неладное. ​– Что случилось?! – Камилла почти шипит. – Гуменник опять отказывается глотать таблетки. У нас график, у нас отчетность, а он сомкнул челюсти так, что их ломом не разворотишь! У девочек сил не хватает с ним справиться. Либо ты сейчас идешь и решаешь это, либо пусть Сихарулидзе сам впихивает в него колеса, раз он так держится за это лечение!       ​Женя не дослушивает. Он молча резким движением отодвигает Камиллу с прохода и почти бегом направляется к палате Петра. Сердце колотится в горле тяжелыми ударами. ​Еще не дойдя до двери, он слышит это. Хлесткий звук пощечины, раздраженное "да глотай ты, урод!" и тонкий, захлебывающийся скулеж. Это не крик протеста, это звук существа, которое сходит с ума от ужаса. ​Женя буквально врывается в палату.       ​Зрелище внутри заставляет его замереть на долю секунды от яростной тошноты. Петр, бледный до синевы, сидит на полу в углу комнаты. Одна из медсестер, массивная женщина, намотав его длинные волосы на кулак, с силой дергает его назад, заставляя парня запрокинуть голову под неестественным болезненным углом. Его шея выгибается так сильно, что, кажется, позвонки вот-вот не выдержат. ​Вторая медсестра нависает сверху, навалившись на него всем весом и пытаясь пальцами разжать ему челюсти. Она с силой давит на скуловые суставы, оставляя там багровые пятна. ​– Ну же, дрянь, открывай! – шипит она ему в лицо. ​      Петю трясет мелкой непрекращающейся дрожью. Он не дерется, не пытается ударить их в ответ. В его затуманенном болезнью сознании, видимо, нет места агрессии. Он лишь выставляет перед собой слабые руки, пытаясь осторожно, почти извиняюще отодвинуть их от себя, но медсестра за волосы дергает его еще сильнее, и Петр издает хриплый, сдавленный звук. Его глаза, обычно пустые и остекленевшие, сейчас широко распахнуты, в них плещется первобытный, нечеловеческий ужас. По подбородку течёт слюна, смешанная с кровью, видимо, он прикусил себе язык. ​– А ну отошли от него! – голос Жени срывается на рык, который он сам от себя не ожидал. – Убрали руки! Живо!       ​Медсестры испуганно отпрыгивают, едва не повалившись друг на друга. Та, что держала Петю за волосы, резко разжимает кулак, и голова парня бессильно падает на грудь. Он сжимается на полу, закрывая голову руками и мелко подрагивая всем телом. В палате воцаряется тяжелая, липкая тишина, нарушаемая только его судорожным дыханием. – Вон! – рявкает Женя. – Обе. Выйдите вон отсюда!       ​Медсестры что-то бормочут про устав и инструкции, но, натолкнувшись на ледяной, полный искреннего бешенства взгляд Семененко, поспешно ретируются. В дверях, бледная как мел, остается стоять только Аня. Она прижимает руки к груди, глядя на сжавшегося в комок Петю с нескрываемым ужасом. ​– Аня... – голос Жени срывается от сдерживаемого гнева. – С ним всегда так? Когда меня нет, с ним всегда обращаются так?       ​Аня вздрагивает и несколько секунд смотрит перед собой заторможенно, будто не сразу понимая вопрос. ​– Я... Жень, я не знаю, что делают другие... – виновато шепчет она, наконец обретая дар речи. – Ночью за него отвечаю я, и ты же знаешь... Я никогда. Я даже голос на них не повышаю.       ​Женя коротко кивает. Он верит ей. Аня из тех редких людей, кто сохраняет в этом психиатрическом аду искреннюю эмпатию. Она горит работой и относится к пациентам с той мягкостью, на которую сам Женя, при всей своей эффективности, был редко способен. ​– С ним сложно... – Аня делает шаг в палату, прикрывая за собой дверь. — Он всегда сопротивляется лекарствам. Но если даю я... Если я долго прошу, он обычно сдается. Но знаешь... — она замолкает на секунду, глядя на Петю с сомнением. – Мне кажется, в этот момент он выглядит... обреченно. Словно он понимает, что происходит, и просто сдается под пыткой.       ​Семененко молчит, переваривая её слова. "Обреченно". Это слово никак не вяжется с диагнозом "кататоническая шизофрения", при которой больной должен находиться в плену своих видений, за пределами человеческих эмоций. ​Он медленно, стараясь не делать резких движений, подходит к парню. Петр сидит в углу, застыв, как кукла. Он не моргает, его взгляд направлен в никуда, сквозь стену. Только редкие судорожные всхлипы и едва заметная дрожь плеч выдают то, что он всё еще здесь. ​Женя опускается на корточки прямо перед ним. ​– Петь, – тихо зовет он. – Петр, посмотри на меня. Это Евгений Станиславович.       ​Реакция происходит незамедлительно. Стеклянный взгляд Гуменника фокусируется на лице врача. ​– Меня всегда это поражает, – едва слышно шепчет Аня. – Он слышит только тебя. На голоса всех остальных он совершенно не реагирует.       ​Женя вкрадчиво, почти шепотом, продолжает: – Петь, нужно выпить лекарства. Тебе станет легче, тишина вернется. Давай, всего один раз.       ​И тут случается то, что заставляет Женю похолодеть. На лице, которое по всем медицинским канонам должно было быть безжизненной маской, проступает жизнь. Но лучше бы её не было. Губы Петра едва заметно вздрагивают и поджимаются, брови жалобно сходятся к переносице, а в глазах... В этих огромных, теперь совершенно ясных глазах отражается такое концентрированное, жгучее отчаяние, что Жене на секунду становится трудно дышать. ​Это не взгляд сумасшедшего. Это взгляд человека, который молит о пощаде, понимая, что его не услышат. ​В голове Жени что-то щелкает. Он вспоминает их утренний разговор с Аней, её сомнения, свои подозрения о том, что препараты "стирают" Петра. Но устав Сихарулидзе незыблем, нарушить его – значит потерять работу. ​Чувство иррациональной вины, липкое и тошнотворное, разливается в груди. Он ощущает себя предателем, мучителем в белом халате. ​– Пожалуйста, Петь, – голос Жени смягчается до ласкового шепота, в котором сквозит искренняя горечь. – Выпей. Прошу тебя.       ​Петр не отвечает. Он лишь медленно с какой-то невыносимой рабской смиренностью закрывает глаза и приоткрывает рот. Он сдается. Не болезни. Он сдается Жене. ​Семененко протягивает руку назад, не отрывая взгляда от пациента, Аня вкладывает в его ладонь стакан воды. Дрожащими пальцами Женя достает таблетки из шуршащего блистера и аккуратно кладет их на язык Петра, тут же прислоняя край стакана к его губам, помогая запить. ​Каждый глоток, который делает парень, отзывается в сердце Жени глухим ударом. Тревога нарастает, становясь почти осязаемой. Он смотрит, как лекарства исчезают внутри, и в мозгу пульсирует одна и та же навязчивая мысль: "Я совершаю ошибку. Я его убиваю". ​Когда стакан оказывается пуст, Петр снова застывает, но отчаяние из его глаз никуда не исчезает. Оно просто прячется глубже, за опускающимся химическим занавесом.