VI.
6 мая 2026 г., 03:36
Женя чувствует, как Пётр дрожит в его руках. Это не просто холод – это глубинный озноб человека, чью нервную систему выжгли дотла. Парень утыкается носом в изгиб шеи Семененко и его рваное дыхание обжигает кожу. Пальцы Петра, всё еще испачканные его собственной кровью, вцепляются в халат Жени так крепко, словно это единственная нить, связывающая его с реальностью. Женя слышит, как в стороне вибрирует телефон, присылая уведомления, но он не может найти в себе силы разжать объятия. Ему кажется, что если он отпустит Петю хоть на секунду, тот просто выгорит окончательно.
Когда дверь открывается, Женя инстинктивно вжимается в угол, закрывая рукой голову Гуменника. Появление Сихарулидзе в этом тусклом свете выглядит как акт приговора.
– Вы не имеете права здесь находиться. – Голос Жени срывается от страха, но он быстро возращает ему твердость. – Всё, что вы здесь устроили является уголовным преступлением.
Антон Тариэльевич медленно закрывает за собой дверь. Щелчок замка звучит оглушающе громко. Он складывает руки на груди и на его лице проступает та самая высокомерная жалость, которую он обычно приберегал для родственников "неперспективных" пациентов.
– Женя, Женя... – Сихарулидзе усмехается, покачивая головой. – Ты ведь действительно верил, что спасаешь его? Ты хоть понимаешь, насколько ты жалок в своем альтруизме? Ты полез в механизмы, которые создавались годами. Известность, гранты, связи с такими людьми, как Наталья... Это всё пролетает мимо тебя, потому что ты решил поиграть в героя. Глупый, наивный мальчишка.
– Ваши механизмы построены на пытках! – Женя чувствует, как ярость вытесняет страх. – Вы семь лет убивали человека ради комфорта его мачехи. Вы не врач, вы пособник в убийстве!
Сихарулидзе начинает заливисто смеяться и этот звук в пустой палате заставляет Петю под руками Семененко сжаться еще сильнее.
– Кто тебе поверит? Посмотри на себя. Молодой интерн, перегоревший на работе. У меня безупречный послужной список, ордена, статьи. А у тебя только галлюцинации и паранойя. Я оформлю твою госпитализацию за десять минут. Нервный срыв, попытка суицида на фоне бредовой привязанности к пациенту...
Он подходит на шаг ближе и Женя ощетинивается, закрывая Петю плечом.
– Я даже прослежу, чтобы Камилла давала тебе те же "витамины", что и Петру. – Сихарулидзе хищно улыбается. – Раз ты так за него цепляешься, я поселю вас вместе. Ты никогда не выйдешь отсюда, Жень, я тебе обещаю. Через полгода ты забудешь даже свое имя, не то что содержание своих дурацких папок. Ты просто станешь частью моей статистики.
Женя смотрит на него и в голове пульсирует только одна мысль "Где Алина? Где Аня?". Он крепче прижимает к себе безвольного Петю, понимая, что Сихарулидзе не блефует. У него достаточно власти, чтобы стереть их обоих из истории.
– Вы мудак, Антон Тариэльевич. – Хрипит Женя севшим от нервов голосом. – Деньги хреновый стимул, чтобы превращаться в чудовище. Где Анна?
Сихарулидзе лишь коварно усмехается, глядя на Женю сверху вниз.
– Анна? Скажем так, она сейчас в гораздо более надежном месте. Ты о ней больше не услышишь.
Женя чувствует, как ненависть жжет изнутри, заменяя собой воздух. Глядя в самодовольное лицо Сихарулидзе, он мечтает лишь об одном – стереть эту усмешку, отомстить за каждый сломанный день Пети, за Аню и за ту ловушку, в которую они угодили. Но он заставляет себя сидеть, прижимая к себе Петра. Единственное, что он может сейчас сделать – это тянуть время, молясь, чтобы Алина получила сообщение.
Грохот в дверь разрезает повисшую тишину.
– Антон Тариэльевич! – Крик Камиллы полон истеричного ужаса. – Там полиция! Журналисты... Они уже внутри!
Женя видит, как мир Сихарулидзе разрушается за секунду. Маска респектабельного врача слетает, обнажая оскал разъеренного, загнанного в угол человека. Они поменялись местами, теперь уже Сихарулидзе был в ловушке.
– Ах ты дрянь... – Рычит он, глядя на Семененко. – Думаешь, ты победил? Думаешь загнал меня в тупик? Я заберу тебя с собой!
Сихарулидзе кидается вперед с неожиданной для его возраста скоростью. Тяжелым толчком он отшвыривает в сторону безучастного Петра, тот ударяется о спинку кровати и сползает на пол. Стальные пальцы главврача смыкаются на горле Жени, впечатывая его затылком в стену.
Женя хрипит. Перед глазами пляшут темные пятна, легкие горят, а тело предательски обмякает от нехватки кислорода. Он пытается разжать чужие руки, царапает запястья, но Сихарулидзе, обезумев от ярости, только сильнее вдавливает большие пальцы в его кадык.
– Пус... ти... – Выдыхает Женя, чувствуя, как сознание уплывает. – Уже... Поздно...
Для Петра мир вокруг в этот момент превращается в пульсирующее багровое марево. Сквозь звон в ушах он слышит хрип. Когда заторможенный от препарата мозг осознает кому принадлежит этот звук, Гуменник резко приходит в сознание. С животным рывком, который, кажется, выжимает последние капли жизни из его истощенного тела, Пётр делает резкое движение вперед.
– Не... Смей... – Рычит он, и хотя звуки смазаны и искажены, в них столько ярости, сколько Сихарулидзе не слышал от него никогда.
Петя вцепляется в кисти главврача, вонзая ногти глубоко в кожу, пытаясь отодрать его от Семененко. Сихарулидзе взвывает, но хватку не ослабляет. Тогда Петр, не раздумывая, подается вперед и со всей силы, до хруста, вонзает зубы в плечо мучителя.
– Тварь! Тупая скотина! – Кричит Сихарулидзе, отскакивая в сторону и хватаясь за кровоточащее плечо.
Женя обмякает, судорожно глотая душный воздух. Перед глазами всё плывет, шея горит, но он находит в себе силы подняться. Шатаясь, он заслоняет собой Петю, загораживая его от разъяренного врача, готовый принять на себя следующий удар вновь.
– Либо Вы отдаёте ключи, либо мы ломаем дверь! – Раздается за дверью громкий мужской голос.
Через несколько мгновений замок щелкает. Дверь распахиваеися, впуская в палату ослепительный свет фонарей, вспышки камер и тяжелые шаги людей в форме. Кошмар закончился. Но Женя всё еще стоит, сжимая кулаки и закрывая собой Петра, не в силах поверить, что помощь наконец пришла.
***
Алина мерит шагами комнату, сжимая телефон так сильно, что костяшки пальцев побелели. Как только на экране всплыло уведомление о новом сообщении, а следом посыпались файлы из архива Жени, она поняла, что действовать нужно прямо сейчас. Она набирает прямой номер редакции "Вестей". Идут вторые сутки её добровольного дежурства у телефона и адреналин вытеснил сон. – Алло, Дашенька? Это Загитова! – Алина не дает собеседнице вставить и слова приветствия. – Слушай меня внимательно. До вечернего эфира пятнадцать минут, я знаю. Сейчас я скинула тебе на почту файлы. Это должно пойти в основной блок. Срочно! – Алин, ты с ума сошла? – Голос редактора на том конце провода остается спокойным, но с нотками раздражения. – У нас сетка забита, международка, экономика... Мы не можем просто так вбросить непроверенный материал за десять минут до мотора. – Даша, это не "материал"! Это доказательства пыток и незаконного удержания в государственной клинике! — Алина почти кричит. – Там люди в опасности прямо сейчас. Мои информаторы могут не дожить до утра, если мы не поднимем шум! В трубке повисает тишина. Слышно только стрекотание клавиш. Видимо, Даша наконец-то открыла письмо. Спустя десять секунд её голос меняется, становится сухим и пугающе серьезным. – Господи... Алин, ты видела эти фото? Кто этот парень в углу? И эти переписки... Сихарулидзе? Тот самый? – Тот самый, – Отрезает Загитова. – Дашенька, пожалуйста. Скомпонуй это как "экстренное включение". Просто дай факты. – Мне нужно время, чтобы юристы это глянули, чтобы монтажер нарезал... – Начинает было редактор, но Алина перебивает её, чувствуя, как внутри всё леденеет. – Зайка, пожалуйста. – В её голосе прорезается мольба, смешанная со сталью. – Сделай это как можно быстрее. Иначе следующая новость, которую ты от меня получишь, будет про трупы в этой лечебнице. У нас нет времени на юристов! Алина сбрасывает вызов, не дожидаясь ответа. Следующим номером в списке был "102". Она четко и быстро проговоривает адрес, свою фамилию и статус журналиста, сообщив о насильственном удержании людей и угрозе убийства. Хватая пальто прямо на ходу, она выскакивает из квартиры. В подъезде она уже вызывает такси, почти не попадая пальцами по кнопкам. – К клинике Соколова. – Бросает она водителю, захлопывая дверь машины. – Гоните так, будто от этого зависит ваша жизнь, потому что от этого зависят три чужих. Такси срывается с места, а Алина открывает телефон, глядя на мигающую полоску прогресса. Файлы Жени уже начинают расходиться по ключевым каналам. Она сделала всё, что могла. Теперь оставалось только успеть. Шум сирен и визг тормозов вспарывают мертвую тишину больничного двора. Алина выскакивает из машины первой, едва не подвернув ногу на высоком каблуке, но даже не заметив этого. За ней плотным строем идут сотрудники полиции и двое коллег с камерами. На проходной возникает затор. Охранники, бледные и растерянные, пытаются преградить путь, бормоча что-то о "частной собственности" и "тихом часе", но офицер полиции жестко впечатывает ордер на обыск в покрытие столешницы охранного пункта. – Работает следственный комитет! Всем оставаться на местах! – Рявкает он. Журналисты тут же вскидывают камеры, фиксируя каждое движение. Алина, не дожидаясь окончания формальностей, бросается вперед. Она бежит по стерильным, пропахшим хлоркой коридорам, и стук её каблуков эхом отдается от стен. – Только бы успеть, Господи, только бы успеть... – Шепчет она сама себе. Полицейские, ориентируясь на сигнал телефона Семененко, ведут группу вслед за ней прямиком в тринадцатый блок. У дверей палаты №21 они натыкаются на живой щит. Камилла, растрепанная и впавшая в настоящую истерику, загорождает собой проход. – Вам нельзя! Там идет процедура! Пациент опасен! – Кричит она, вцепившись в ручку двери. Полиция пытается оттеснить её вежливо, но Камилла вцепляется в косяк мертвой хваткой. Алина, чьи нервы на пределе, не выдерживает. Она делает быстрый шаг вперед, хватает медсестру за волосы и с силой оттаскивает её от двери, заставляя ту согнуться. – Ключи! – Рычит Загитова ей прямо в лицо, и в её взгляде столько ярости, что Камилла мгновенно обмякает. – Ключи давай или мы вынесем эту дверь вместе с тобой! Медсестра заходится в рыданиях, её лицо краснеет от слез и туши. – Я не виновата... Он заставил! Он говорил, это терапия! Он угрожал мне увольнением! – Причитает она, трясущимися руками выуживая связку из кармана халата. Алина вырывает ключи и бросает их ближайшему офицеру. Замок щелкает. Дверь распахивается с грохотом. Оперативники мгновенно скручивают не успевшего среагировать Сихарулидзе, который всё ещё пытается брыкаться, несмотря на окровавленное плечо. – Антон Сихарулидзе, вы задерживаетесь по подозрению в незаконном лишении свободы, причинении тяжкого вреда здоровью и незаконных медицинских экспериментах. – Чеканит полицейский, пока на запястьях врача защелкиваются наручники. Оператор за спиной Алины жадно ловит каждый кадр. Алина смотрит поверх плеч полиции. У стены, в углу, она видит Женю. Бледного, с красными следами на горле, но живого. Он крепко прижимает к себе Петра. – Вы живы... – Выдыхает Загитова, чувствуя, как ноги становятся ватными от облегчения. Но радость длится недолго. Алина резко поворачивает голову в сторону, лихорадочно осматривая тесную палату. – Женя! Где Аня? Где Щербакова?! – Её голос срывается на крик. Семененко поднимает на неё тяжелый, измученный взгляд и медленно качает головой. – Я не знаю. – Хрипит он, едва выдавливая слова через поврежденные связки. – Я не видел её со вчерашнего дня. Сихарулидзе сказал, что она где-то здесь, но... Алина чувствует, как по спине пробегает мороз. Она разворачивается к старшему офицеру, стараясь сохранять остатки самообладания. – В здании есть еще один человек. Анна Щербакова, сотрудница. Она помогала нам. Если Сихарулидзе здесь, а её нет, то она может быть в беде. Нужно обыскать каждый чертов сантиметр этой клиники. Полицейский кивает и отдает приказ по рации: – Всем группам! Начинаем полный досмотр помещений. Ищем Анну Щербакову. Проверить все закрытые блоки и подвалы. Алина прислоняется к дверному косяку, глядя на то, как полиция уводит беснующегося Сихарулидзе.***
Экран телевизора в ординаторской, который обычно транслирует беззвучные титры или мирные пейзажи, внезапно вспыхивает ярко-красным баннером "ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК". — Добрый вечер. Мы прерываем плановый эфир для передачи экстренного сообщения, поступившего в нашу редакцию буквально несколько минут назад. Мы получили доступ к шокирующим материалам, разоблачающим деятельность одной из самых престижных государственных психиатрических клиник Санкт-Петербурга. На экране сменяется картинка. Появляется фото фасада лечебницы, а следом портрет Антона Сихарулидзе. – Речь идет о клинике Соколова под руководством доктора медицинских наук Антона Сихарулидзе. Согласно данным, предоставленным независимым расследователем, в стенах этого учреждения на протяжении семи лет незаконно удерживался и подвергался пыткам Пётр Гуменник. Экран разделяется на две части. Слева появляется старое фото улыбающегося Пети, а справа кадр, сделанный Женей на телефон: Петя в углу палаты, исхудавший, с окровавленным лицом и затуманенным взглядом. – В нашем распоряжении оказались фрагменты личной переписки руководства клиники с законным опекуном пациента, Натальей Гуменник. Из документов следует, что диагноз "невменяемость" был сфальсифицирован с целью устранения наследника из семейного бизнеса и личной жизни опекуна. Диктор делает короткую паузу, пока на экране сменяют друг друга скриншоты сообщений. "Я возьму его на содержание, если ты сыграешь убитую горем мать". – Но самое страшное открылось при изучении медицинских протоколов. Пациенту годами вводили экспериментальный препарат "Нейропразол-Б", не имеющий государственной регистрации. На ваших экранах – эксклюзивные кадры, снятые сотрудником клиники, который рискнул жизнью, чтобы донести правду. В эфире идёт фрагмент видео Семененко. Момент, где Петр прижимается к его груди. Голос Жени за кадром, дрожащий, но решительный. "Ты молодец, Петя... Я горжусь тобой". – По последним данным в эти минуты в клинике проходит масштабная операция правоохранительных органов. Сообщается о задержании персонала и попытке физического устранения свидетелей со стороны главного врача. Мы следим за развитием событий. Если вам что-либо известно о деятельности этой клиники или других жертвах – немедленно свяжитесь с нашей редакцией. Эфир возвращается в студию, но лицо диктора уже сменяется кадрами прямой трансляции с улицы. Мигалки полицейских машин и Алина Загитова, стоящая на фоне оцепления и что-то яростно объясняющая человеку в форме. Этот репортаж становится точкой невозврата.
