Vale

Я сидела на кровати, смотрела на свои руки. Кофта была серой. Когда-то. Теперь на ней проступали тёмные пятна — от ключицы, от плеча, от предплечья. Они не отстирывались. Сохли, твердели, превращались в коричневую корку. Новая кровь ложилась поверх старой. Я провела пальцем по самому большому пятну — там, где вчера укусил Корнелий. Ткань задубела. «Так больше нельзя». Эта мысль пришла не сразу. Она копилась каждый укус, каждый холодный взгляд, каждое «терпи, не дёргайся». Сначала она была маленькой, как царапина. Потом разрослась, заполнила грудь, сдавила горло. Я встала. Подошла к окну. За стеклом — лес. Густой, чёрный. Деревья стояли стеной, ветви переплелись, не пропускали луну. Только звёзды — редкие, бледные — кое-где пробивались сквозь кроны. Если бежать туда, можно заблудиться. Упасть. Замёрзнуть. Но всё это лучше, чем оставаться здесь. Я решила: сбегу. Сегодня или завтра. Но сначала нужно узнать, как. Я начала наблюдать. Слуги появлялись два раза в день: утром и вечером. Они убирали в холле. У одного — низкого, лысого — на поясе висела связка ключей. Я следила за ним из-за угла. Запоминала, куда он их кладёт, когда садится ужинать. Он пил вино. Каждый вечер. Бутылка стояла на кухне, рядом грязный стакан. Если подсыпать снотворное… У Эдриана была аптечка. Валентин иногда оставлял её открытой. Я не знала, зачем, но однажды видела, как Эдриан доставал оттуда бинты для себя. Я подошла к нему днём, когда мы остались одни. — Мне нужно кое-что спросить, — сказала я. Он поднял голову. В его глазах была тревога. Он уже догадывался. — Ты хочешь бежать? — спросил он напрямую. Я молчала. Он всё понял. — Если поймают, — прошептал он, — Корнелий… — Мне всё равно, — перебила я. — Лучше смерть, чем это. Он сжал губы. Помолчал. Потом кивнул. — Я помогу. Мы разработали план. Эдриан украл из аптечки старые таблетки — снотворное. Растолок их в порошок, завернул в бумажку. — Подсыплешь в бутылку, — сказал он. — Он пьёт каждый вечер. Через час будет спать как убитый. — А если не выпьет? — Выпьет. Он пьёт всегда. Я спрятала бумажку в карман кофты. Пальцы дрожали. — Выходи через чёрный ход, — продолжал Эдриан. — Он ведёт в лес. Там есть старая тропа, она выходит к шоссе. Если добежишь до города… — Если. — Не попадайся. Он сжал мою руку. Не долго — резко отпустил. — Удачи, — сказал он. Я не ответила. Ночью я спустилась на кухню. В доме было тихо. Только часы тикали где-то в холле. Бутылка стояла на столе, рядом грязный стакан. Я высыпала порошок, взболтала. Вино потемнело, но не сильно. Я спряталась за дверью. Через десять минут слуга вошёл. Налил себе полный стакан, выпил залпом, поморщился. Поставил бутылку обратно и ушёл. Я ждала. Считала минуты — не по часам, а по ударам сердца. Полчаса. Час. Тогда я подкралась к его комнате. Приоткрыла дверь. Он лежал на койке, раскинув руки, громко храпел. Ключи висели на поясе — тускло блестели в свете из коридора. Я вошла. На цыпочках. Не дыша. Пальцы скользнули по ремню. Металл звякнул — тихо, но мне показалось, что громко, как набат. Я замерла. Он не проснулся. Я отстегнула связку, выскользнула за дверь, зажав ключи в кулаке. Чёрный ход был в конце коридора, за тяжёлой портьерой. Я отодвинула ткань, вставила ключ в замочную скважину. Повернула. Замок щёлкнул — громко, протяжно. Я замерла, прислушалась. Никто не шёл. Дверь открылась. Ночной воздух ударил в лицо — сырой, холодный, пахло прелыми листьями и землёй. Я шагнула наружу. Босиком — обувь я сняла, чтобы не шуметь. Трава была мокрой, холод пробирал до костей. Я побежала. Лес поглотил меня сразу. Ветки хлестали по лицу, по рукам. Я не чувствовала боли. Страх гнал вперёд. И надежда — глупая, почти мёртвая, но она ещё теплилась где-то под рёбрами. Я бежала, пока не сбилась с дыхания. Остановилась, прислонилась к дереву. Вокруг — темень. Ни зги не видно. Только шёпот листьев и где-то далеко — уханье совы. Я пошла дальше. Медленнее. Ощупывала путь ногами. Корни, камни, ямы. Я спотыкалась, падала, вставала. Ветки царапали шею, рвали кофту. Я не замечала. Только вперёд. Хрустнула ветка. Сверху. Я подняла голову. На ветке, перекинув ноги, сидел Себастьян. В темноте я сначала не поняла — чёрная куртка сливалась с корой. Но потом он шевельнулся, и я увидела его лицо. Бледное, с острыми скулами. Зелёные глаза горели. — А мы тебя ищем, — сказал он лениво. Спрыгнул с ветки, приземлился почти бесшумно. Я попятилась. Спина упёрлась в дерево. — Смелая, — он сделал шаг ко мне. — Решила сбежать? Одна? В лес? Ты хоть представляешь, сколько здесь волков? — Пусти, — выдохнула я. — Пустить? — Он наклонил голову, усмехнулся. — А что ты мне за это дашь? Кровь у тебя кислая, костлявая ты, сил нет. Только и умеешь — ходить и бояться. Он подошёл вплотную. Я чувствовала его запах — кожа, табак, металл. — Эдриан, наверное, помогал? — спросил он вкрадчиво. — Мальчик-паинька. Думал, я не замечу? Мы всё видим, детка. Всё. Я молчала. Слёзы текли по щекам. Я не вытирала. — Плачешь? — он склонился ближе. — А чего плакать? Сама пришла, сама убежала. Сама и поплатишься. — По… пожалуйста, — прошептала я. — Что «пожалуйста»? Отпустить? Не дождешься. Корнелий будет в бешенстве. Ты даже не представляешь, что он с тобой сделает. А я посмотрю. Он схватил меня за шиворот, дёрнул вверх. Я закричала — негромко, всхлипом. Он засмеялся. — Орёшь? А нечего было бежать. Он потащил меня обратно, к особняку. Я шла, спотыкаясь, не сопротивлялась. Ветки царапали лицо, слёзы мешали смотреть. — Не переживай, — бросил он через плечо, — веселье только начинается. Мы вышли из леса. В окнах особняка горел свет. Кто-то ждал. Или уже знал. Себастьян толкнул дверь. Я упала на колени — прямо в грязь, на холодные камни. — Принимайте гостей, — сказал он. — Наша донорша решила прогуляться. Он отошёл в сторону. В дверях стоял Корнелий. Лицо — каменное, глаза — чёрные, пустые. Он молчал. Смотрел. Я не поднимала головы. Только сжимала пальцы в кулаки. — В подвал её, — сказал он наконец. — На три дня. Себастьян усмехнулся. — Слышала? Три дня без еды. И подумай, стоит ли игра свеч. Он подхватил меня под руку, поволок. Я не вырывалась. Внутри всё оборвалось. Но я не плакала. Уже нет. Слёзы кончились в лесу.