Vale

Они не сказали ни слова. Себастьян тащил меня за руку, как куклу. Я спотыкалась, колени разбиты, кофта в грязи. Корнелий шёл впереди, не оборачиваясь. Открыл тяжёлую железную дверь, которая вела вниз. Там было темно — не так, как в лесу. Плотная, давящая темнота, как стена. — Три дня, — сказал Корнелий. — Подумаешь. Он толкнул меня внутрь. Я упала на ступени. Спина ударилась о камень. Дверь захлопнулась. Щелчок замка. Шаги затихли. Я осталась одна. Сначала я просто сидела. Не двигалась. В темноте не видно даже рук. Поднесла ладонь к лицу — ничего. Только запах: сырость, плесень, старый камень. И тишина. Мёртвая, глухая. Я попробовала дышать реже, чтобы не слышать себя. Бесполезно. Стены были холодные. Шершавые, со сколами. Пол земляной, утрамбованный. Где-то капала вода. Кап. Кап. Кап. Я обхватила колени, прижалась к стене. «Первый час. Или второй. Не знаю». В голове крутилось: зачем я побежала? Знала, что поймают. Знала, что Себастьян охотится. Но не могла иначе. Лучше умереть в лесу, чем здесь. Но я не умерла. Я сидела в подвале и ждала. Наверху, в особняке, вампиры собрались в гостиной. Корнелий стоял у камина, смотрел на огонь. Валентин сидел в кресле, листал блокнот. Себастьян развалился на диване, лениво крутил в руке бокал. Теодор рисовал в углу, не поднимая головы. Эдриан стоял у двери, сжав кулаки. — Она пыталась сбежать, — сказал Корнелий. — Это ожидаемо. — Смелая, — бросил Себастьян. — Я бы даже сказал, глупая. Лес ночью, босиком. Замёрзла бы насмерть. — Не замёрзла бы, — возразил Валентин. — У неё хорошая выносливость. Кровь чистая. Жаль, что теперь несколько дней она будет слабой. — Она выдержит, — отрезал Корнелий. — А если нет? — спросил Эдриан. Голос дрожал. — Если она умрёт в подвале? — Не умрёт. Я не позволю. — Ты уже позволяешь. Корнелий медленно повернулся к Эдриану. Взгляд холодный, как лёд. — Ещё слово, и ты присоединишься к ней. Хочешь? Эдриан опустил голову. Замолчал. — Она скоро начнёт кричать, — равнодушно заметил Валентин. — Интересно, как долго продержится. Себастьян усмехнулся: — Могу поспорить, к утру сломается. — Не спорь, — сказал Корнелий. — Делай свои дела. Все свободны. Они разошлись. Эдриан остался один, сжимая кулаки. Я сидела в темноте. Глаза привыкли — или мне казалось? Дверь наверху, ступени. Я насчитала четыре. Вода капала. Каждые несколько секунд. Я начала считать: раз, два, три… Сбивалась. Голод пришёл не сразу. Сначала сухость во рту. Потом слабость. Я облизала губы — они потрескались. «Сколько я здесь? Час? День?» Вспоминать было нечем. Только темнота. И вдруг я услышала голоса. Сверху, приглушённые. Не разобрать слов, но интонации. Валентин что-то говорил равнодушно. Себастьян смеялся. Где-то скрипнула дверь. — Она там одна? — спросил кто-то. — Да, — ответил Корнелий. — Пусть посидит. — Кричать будет? — Посмотрим. Я сжалась. Захотелось закричать прямо сейчас, но я не могла. Горло пересохло. Ночью — или когда там наступила ночь — я начала царапать стены. Ногтем. Острым, сломанным уже. Каменная крошка сыпалась под пальцы. «Я не хочу умирать», — нацарапала я. Буквы кривые, едва видные. «Почему я?» — вывела рядом. «Кто я?» Вопросы без ответов. Вода капала. Кап. Кап. Вдруг сверху донёсся смех. Себастьян. — Слышите? Царапает, как мышь. Забавно. — Она ещё не кричит, — это Валентин. — К утру начнёт. — Я ставлю на два часа. — Не смешно, — голос Эдриана. Тихий, злой. — А никто и не шутит. Послышались шаги. Потом тишина. Я заплакала. Тихо, чтобы не слышали. Слёзы текли по щекам, падали на земляной пол. «Помогите», — прошептала я. — «Кто-нибудь». Никто не пришёл. Я начала кричать. Сначала негромко, потом громче. — Выпустите меня! Пожалуйста! Я больше не буду! Голос отражался от стен, возвращался обратно. Никто не отвечал. Я била кулаками в дверь. Дерево не поддавалось. Металлическая ручка холодила пальцы. — Слышите? — кричала я. — Я здесь! Не оставляйте меня! Тишина. Потом голос Корнелия — спокойный, отстранённый. — Кричит. Значит, жива. — Сколько ещё? — Валентин. — Пусть кричит. Я упала на колени. Голос сорвался. Я сидела, прижимаясь к двери, и слушала, как затихают шаги. Воспоминания пришли сами. Я маленькая. Четыре года. Мама печёт печенье. На кухне пахнет ванилью. Она смеётся. У неё светлые волосы, как у меня, но мягче. Тёплые. — Потерпи, сейчас будет готово, — говорит она. Я тяну к ней руки. Она обнимает. А потом — вечер. Она собирается на работу. Улыбается. Целует меня в лоб. — Спокойной ночи, дочка. Я скоро вернусь. Но не вернулась. Я открываю глаза. В подвале темно. Только капли воды. И холод. «Если бы мама была жива…» Я не договорила. Бесполезно. Второй день. Я уже не помнила, когда спала. Тело ныло. Ногти сломаны. Пальцы в крови. Стены были исписаны царапинами: «помогите», «зачем я здесь», «выпустите». Я потеряла счёт времени. Сначала пыталась отмечать по каплям — сотня, тысяча. Потом сбилась. Голос сорвался. Я уже не кричала — только шептала, сидя в углу. — Три дня. Три дня. Я выдержу. Я должна. Но внутри всё сжималось. Сверху снова донеслись голоса. — Она затихла, — это Себастьян. — Сдалась? — Скорее устала, — Валентин. — Интересно, что с ней будет через день. — Ничего. Выживет. Корнелий. — Ты уверен? — спросил Эдриан. — Да. Она сильнее, чем кажется. Я сжала кулаки. Сильнее? Я не чувствовала себя сильной. Только пустой. Ночью — если это была ночь — я услышала шаги. Не сверху. У двери. Я приподнялась на локтях. — Эмма? — шёпот. Эдриан. — Да, — прохрипела я. — Я один. Тихо. Дверь открылась. Свет ударил в глаза, я зажмурилась. Фонарик. Он пришёл. В руках — пакет, бутылка воды. — Держи. Я не мог раньше. Я схватила бутылку, жадно напилась. Вода потекла по подбородку, по шее. Потом хлеб — чёрствый, но я вгрызлась в него, как зверёк. — Спасибо, — выдохнула я. — Ты единственный… Эдриан сел рядом. Смотрел на мои руки — грязные, окровавленные. — Прости, что не могу больше. Я слабый. — Ты здесь. Это главное. Он обнял меня. Я не плакала. Замерла, прижалась к нему. Чувствовала тепло. — Потерпи. Завтра тебя выпустят. — Знаю. Он ушёл. Дверь закрылась. Я осталась одна. Но теперь было не так темно.