Vale

Третий день. Я потеряла счёт времени. Света не было — только темнота. Она давила, затекала в уши, в нос, в рот. Я перестала царапать стены. Пальцы болели, под ногтями запеклась кровь. Но я не чувствовала боли. Только усталость. Голод прошёл. Осталась слабость. Я не могла встать. Лежала на холодном полу, свернувшись калачиком. Кофта пропиталась сыростью, пахла плесенью и мной. «Где я?», «Кто я?», «Зачем?» — эти вопросы крутились в голове, но ответов не было. Мне начали мерещиться голоса. Сначала мамин — тёплый, мягкий. Она говорила: «Дочка, потерпи. Я скоро приду». Я тянула руки, но она исчезала. Оставалась только темнота. Потом тётя Марта — кричала: «Ты всегда была обузой! Никому не нужна!» Я закрывала уши, но голос просачивался сквозь пальцы. Потом Эдриан: «Прости, я не могу». Себастьян смеялся. Корнелий молчал. Молчание было страшнее всего. Я начала говорить с ними. Вслух, хотя знала, что никого нет. — Зачем вы меня мучаете? Что я вам сделала? Тишина. — Выпустите меня. Пожалуйста. Тишина. Я била кулаками в дверь — почти без сил. Дерево не поддавалось. Наверху, в особняке, братья снова обсуждали меня. Эмма не слышала их, но голоса иногда прорывались сквозь каменные стены. — Третий день, — сказал Валентин. — Она ещё жива. — Конечно, жива, — ответил Корнелий. — Я же говорил. — Выглядит она, наверное, ужасно, — вставил Себастьян. — Худая, грязная, синяки. Красота. — Не о том думаешь, — бросил Корнелий. — А о чём? Она ресурс. Ресурс должен быть в форме. А она скоро превратится в скелет. — Выдержит. И станет ещё сильнее. — Или сломается, — сказал Валентин задумчиво. — Не все выходят из подвала с ясной головой. — А мне плевать, — отрезал Корнелий. — Главное, чтобы кровь не испортилась. Эдриан стоял у окна, сжав кулаки. Молчал. Потом вышел. Я лежала на полу. Смотрела в потолок — там была трещина. Или паутина. Или мне казалось. «Меня скоро выпустят», — думала я. — «Осталось немного». Но сил не было даже на радость. Я вспомнила маму. Её улыбку. Печенье. Потом похороны. Дождь. Мне было четыре. Или пять? Я не помнила. Помнила только, как тётя Марта держала меня за руку. Сильно. Больно. «Никто не хотел меня. Никто не хочет». Слёзы текли сами. Я не вытирала. Эдриан пришёл снова. Под вечер — или мне показалось. Принёс хлеб и воду. — Ты как? — спросил он шёпотом. — Жива, — ответила я. — Скоро выпустят. Я кивнула. Ела медленно, чтобы не вырвало. Потом опять свернулась калачиком. — Эдриан, — позвала я. — Почему ты не такой, как они? — Не знаю, — он опустил голову. — Может, потому что я слабый. — Ты сильный. Просто добрый. Он не ответил. Постоял, потом ушёл. Меня выпустили вечером. Или утром — я не различала. Корнелий стоял на пороге, руки в карманах. Лицо — каменное. — Выходи, — сказал он. Я поднялась. Ноги не слушались, я шаталась, держась за стену. Кофта была грязной, в пятнах — старая кровь, земля, сырость. Волосы спутались, висели сосульками. Под ногтями — каменная крошка. Синяки под глазами стали почти чёрными. Корнелий осмотрел меня с головы до ног. Ни жалости. Только холод. — Надеюсь, поняла, — сказал он. — Завтра продолжим. Я прошла мимо. Себастьян сидел в кресле, ухмылялся. — А она живучая, — заметил он. — Выглядит отвратительно, — бросил Валентин, не поднимая головы от блокнота. — Ничего, отойдёт. Всегда отходит. Теодор молча смотрел на меня. В его руке был карандаш. Он уже рисовал — наверное, очередной портрет жертвы. Эдриан стоял у лестницы. Я встретилась с ним взглядом. Он кивнул — едва заметно. Я поднялась к себе. В комнате я упала на кровать. Не разуваясь, не снимая грязную кофту. Смотрела в потолок. «Я выжила», — подумала я. — «Опять». Но радости не было. Я взяла мамину фотографию. Рамка треснула — не помню когда. Провела пальцем по стеклу. — Я жива, — прошептала. — Пока да. Положила фотографию на стол. Свернулась калачиком. Уснула почти сразу. И впервые за три дня мне ничего не снилось.