Vale

Я сидела на кровати. Кофта всё та же — серая, с тёмными пятнами. Пахла подвалом: сыростью, землёй. Страха не было. Я проверила себя: сердце стучало ровно, ладони сухие. Я не боялась, что войдёт Себастьян, не боялась Корнелия, не боялась даже умереть. Что может быть хуже подвала? Три дня мучений. Когда я кричала — никто не приходил. Когда царапала стены в кровь — никто не ответил. А теперь — всё равно. Я встала. Ноги сами понесли меня на кухню. На кухне пахло хлебом. Я взяла кусок, откусила. Сухой, безвкусный. Себастьян сидел за столом, пил что-то из бокала. Увидел меня — усмехнулся. — О, донорша ожила. А я думал, ты сдохнешь в подвале. Я не ответила. Он встал, подошёл. Тронул мои волосы. — Чего молчишь? Речь отнялась? — Не хочу говорить. — Странная ты. Раньше хоть орала, просила. А теперь — как стена. Он наклонился к плечу, укусил. Больно. Но где-то далеко, как будто не моё тело. Я не вскрикнула. Не дёрнулась. Стояла, глядя в пустоту. Он пил несколько секунд. Потом отстранился, вытер губы рукавом. — Чёрт, — сказал он. — Вкус пустой. И ты сама как кукла. Неинтересно. Он оттолкнул моё плечо. — Иди уже. Я повернулась и вышла. Валентин поднёс пробирку с моей кровью к свету. В комнату вошёл Корнелий. — Что новое? — спросил он. — Смотри, — Валентин протянул пробирку. — Обычно человеческая кровь тёмно-красная. А у неё — золотистый оттенок. Я такого не видел. Корнелий взял пробирку. Жидкость отливала бледным золотом. — После подвала? — Нет. Первые изменения заметил ещё до. Но сейчас оттенок стал насыщеннее. Она словно мутирует. — Мутирует? — Её кровь адаптируется к стрессу. У обычных доноров она портится. А у неё — наоборот. Аномалия. Корнелий молчал, разглядывая пробирку. — Себастьян сказал, она не реагирует на укусы, — добавил Валентин. — Не дёргается, не плачет. Она перестала бояться. Это неправильно. Если нет страха — значит, что-то надломилось. Корнелий положил пробирку на стол. — Где она? — В библиотеке. Корнелий вышел. Я сидела на полу в библиотеке, в дальнем углу. Спиной к стеллажу. В руках держала книгу — не читала, просто смотрела на корешок. Услышала шаги. Корнелий. Я не обернулась. Он сел рядом. Молчал. Я чувствовала его холод, даже не глядя. — Ты изменилась, — сказал он. — Совсем другая. Я промолчала. — Тебе не страшно? — спросил он. Голос ровный, но в нём сквозило что-то новое. Не любопытство даже — растерянность. Я повернула голову, посмотрела ему в глаза. — Нет. — Совсем нет? — переспросил он, задержав взгляд. — Совсем. Он не отводил глаз. Потом медленно поднял руку, коснулся моей щеки. Провёл пальцами по скуле, по подбородку — не больно, почти осторожно. Я не дрогнула. — Раньше ты дрожала, — сказал он. — Пахла страхом. А теперь… ничего. Пустота. Как такое возможно? — Не знаю, — ответила я. — Наверное, потому что хуже подвала уже не будет. Он убрал руку. Отвернулся к окну. — Эмма, — сказал он вдруг. Я замерла. Он никогда не называл меня по имени. — Что? — Ты стала другой. Я не знаю, что с тобой делать. — А раньше знали? Он не ответил. Долго смотрел в темноту за стеклом. — Иди в комнату, — сказал он наконец. Я не встала. — Эмма, иди. Я медленно поднялась. Прошла мимо, не оборачиваясь. Корнелий остался сидеть. Пальцы всё ещё помнили холод её щеки, её подбородка. «Совсем не боится», — подумал он. — «Даже когда я касаюсь её лица. Даже когда говорю жёстко». Раньше доноры плакали, умоляли, сжимались в комок. Их страх был предсказуем, как смена дня и ночи. Он придавал крови остроту, терпкость, делал процесс… живым. А её кровь теперь пахла иначе — металлом, пустотой, чем-то далёким, как зимнее небо. И сама она сидела, не двигаясь, не защищаясь. Как будто ей было всё равно, что с ней сделают. «Эмма», — повторил он про себя. Имя оказалось неожиданно тёплым. Он не думал, что будет запоминать, как зовут ресурс. Что с ней стало? Почему она перестала бояться? Валентин говорил про аномалию, про адаптацию. Но это не объясняло пустоты в её глазах. Корнелий встал, подошёл к окну. За стеклом темнело. Луна ещё не взошла. «Она сломалась? — спрашивал он себя. — Или, наоборот, закалилась?» Себастьян жаловался на пустой вкус. Валентин восхищался аномалией. А Корнелий… Корнелий чувствовал, что теряет контроль. Не над ней — над собой. Он поймал себя на мысли, что хочет снова увидеть её, снова услышать её голос. Холодный, равнодушный — но её. — Что ты со мной сделала? — спросил он пустоту. Ответа не было. Только ветер за окном. В коридоре было темно и пахло табаком. Я шла к лестнице, когда из-за угла вышел Себастьян. Он курил — сигарета дымилась в его пальцах, красный огонёк мерцал в полумраке. — Эй, донорша, постой. Я не остановилась. Он догнал, взял за локоть. Развернул к себе. От него пахло дымом и вином. — Стой, кому говорю. — Отпусти, — сказала я. — Ты чего такая? — спросил он, выпуская струю дыма мне в лицо. — Я тебя укусил — ты даже не вздрогнула. Не боишься? — Нет. — Вообще? — Вообще. Он зло усмехнулся, стряхнул пепел на пол. — Смотри, какая смелая стала. А раньше ныла, просила пощады. Что, подвал научил? Я молчала. Он смотрел в мои глаза, искал что-то — страх, боль, хоть что-то. Не нашёл. Его пальцы с сигаретой дрогнули, и он вдруг прижал тлеющий кончик к моей шее — быстро, резко. Боль вспыхнула, как искра. Я почувствовала запах горелой кожи, но не вскрикнула. Только дёрнулась и сразу замерла. — Вот так, — сказал он тихо, убирая руку. — Хоть что-то живое в тебе осталось. Он отступил, затянулся, выдохнул дым в потолок. — Иди, — бросил он. — Надоела. Я пошла. Пальцами прижала к шее — кожа горела. Себастьян остался стоять в коридоре. Сигарета догорала, обжигая пальцы, но он не тушил. «Что я сделал?» — подумал он. Он смотрел на стену, на пятно от пепла на полу. В голове было пусто. И в то же время — тяжело, как после пьянки, когда ничего не помнишь, но стыдно. Она даже не закричала. Не заплакала. Только дёрнулась — и всё. А он хотел услышать крик. Хотел увидеть, как она сжимается, боится. Но она не боялась. Совсем. И это взбесило его так, что он потерял контроль. Он поднёс руку к лицу. Пальцы пахли дымом и её кровью. «Какая разница, — подумал он. — Она всё равно сломана. Но зачем я это сделал? Зачем?» Он бросил окурок на пол, растоптал носком ботинка. Огонь погас. — Дурак, — сказал он себе вслух. — Бессмысленно. Он развернулся и пошёл в другую сторону, прочь от лестницы, прочь от её комнаты. Ему вдруг стало не по себе. Не из-за того, что он сделал. А из-за того, что ему было всё равно. И это «всё равно» пугало больше, чем любой крик. Я поднялась в комнату. Села на кровать. Потрогала шею — под пальцами чувствовался маленький круглый ожог. Боль была. Но она не имела значения. За окном давно стемнело. Я смотрела на свои руки — исцарапанные, с засохшей кровью под ногтями. «Я больше не боюсь, — подумала я. — Не боюсь умереть. Не боюсь их. Только устала». Я легла, свернулась калачиком. Долго лежала с открытыми глазами. Потом закрыла. Не знаю, сколько прошло. Когда снова открыла глаза, было темно. Я смотрела в потолок. Там ничего не было. И я не знала, кто я теперь. Корнелий не мог заснуть. Стоял у окна в спальне, смотрел на луну. В голове крутилась одна сцена: она сидит на полу в библиотеке, смотрит на него пустыми глазами, вокруг зрачков — золотой ободок. Она не боится. Не боится даже когда он касается её лица. «Почему? — думал он. — Почему мне не всё равно?» Раньше он хотел, чтобы доноры не дрожали. Чтобы кровь была чистой. Но теперь, когда страха не стало, ему было неуютно. Словно он потерял что-то важное. Словно она перестала быть просто ресурсом. «Эмма», — снова подумал он. И понял, что её имя будет звучать в его голове ещё долго. Он отошёл от окна. Лёг на кровать. Закрыл глаза. Но сон не приходил. Только пустота. И её лицо перед глазами. Я не спала. Лежала в темноте, смотрела в потолок. В голове — тишина. Ни мыслей, ни страха. Только усталость. «Я ещё жива, — подумала я. — Пока да». Мне было всё равно. Но где-то глубоко, внутри, ещё теплилось что-то. Не надежда. Просто — жизнь. Я закрыла глаза и не заметила, как уснула.