Vale

Она не знала, сколько прошло после подвала. Дни слились в серую массу. За окном всё так же темнело, но для Эммы всегда была ночь — глухая, беззвучная. Она сидела на кровати, смотрела в стену. Кофта всё та же — серая, с тёмными пятнами. На шее, под воротником, запеклась круглая ранка — след от сигареты. Эмма не трогала её. Было всё равно. Страха не было. Совсем. Она не боялась умереть. Не боялась боли. Не боялась их. Только усталость давила на плечи, тяжёлая, как камень. Эмма встала. Подошла к окну. Лес стоял стеной — чёрный, густой. Эмма смотрела на ветки и вдруг подумала: «А почему бы и нет?» Она не надеялась сбежать. Не надеялась выжить. Просто хотела, чтобы это кончилось. Вечером, когда особняк погрузился в тишину, Эмма действовала. Окно на третьем этаже — высоко, но внизу газон. Она перелезла через подоконник, повисла на руках и спрыгнула. Трава смягчила падение, но ноги пронзила боль. Она не обратила внимания. Босиком, по холодной земле, она побежала к деревьям. Лес встретил её тишиной. Ветки хлестали по лицу, по рукам, разрывали кофту. Эмма не чувствовала боли. Спотыкалась, падала, поднималась. Кровь на ногах смешивалась с грязью. Она бежала, пока не сбилась с дыхания. Остановилась, прислонилась к дереву. Сердце колотилось. Вокруг — темнота. Только стволы, корни, папоротники. «Куда я иду?» — подумала Эмма. Ответа не было. Она пошла дальше. Медленнее. Ощупывала ногами землю. Споткнулась о корень, упала, поднялась. Себастьян охотился неподалёку. Ночь выдалась тихая, зверья не было. Вдруг он услышал шаги — человеческие, быстрые, неровные. Кто-то бежал, не разбирая дороги. Себастьян двинулся на звук. Вышел на поляну и увидел Эмму. Она лежала на земле. Кофта превратилась в лохмотья, на руках и спине зияли глубокие рваные раны. Лицо было белым, как бумага. Глаза закрыты. Рядом в кустах возился серый силуэт — волк или чужой пёс. Зверь отступил, почуяв вампира. Себастьян наклонился, потрогал её шею. Пульс был — слабый, нитевидный. — Только не умирай, Эмма, — процедил он сквозь зубы. — Не смей. Он подхватил её на руки — лёгкую, почти невесомую. Кровь залила его куртку. Он побежал к особняку, сжимая её в объятиях. Ветки хлестали по лицу, но он не замечал. Впервые в жизни он не знал, что делать. Впервые в жизни его руки тряслись. — На помощь! — крик Себастьяна разнёсся по холлу. Корнелий вышел из гостиной. Взглянул на тело в руках брата — и в его глазах мелькнуло что-то, чего раньше не было. — Что случилось? — Звери. Или те, кто её ищет. Эмма вся в крови. — Неси в лабораторию. Валентин уже разогревал инструменты. Он мельком взглянул на Эмму, покачал головой. — Сильная потеря крови. Глубокие рваные раны. Нужно зашивать. — Делай, — коротко бросил Корнелий. — У нас нет анестезии для людей. Если очнётся, Эмма будет в сознании. — Делай. Выживет — хорошо. Валентин начал. Себастьян держал Эмму за плечи, Корнелий — за ноги. Игла входила в кожу, выходила, стягивала края ран. Кровь текла по столу. Эмма дёрнулась. Открыла глаза — мутные, невидящие. А потом пришла боль. — А-а-а-а! — крик вырвался из горла — хриплый, надрывный. — Пожалуйста! Не надо! Больно! Она забилась, попыталась вырваться. Себастьян сжал плечи сильнее. — Держите! — приказал Валентин. — Держу, — рявкнул Себастьян. — Шей быстрее, ради неё. Корнелий навалился на ноги. Смотрел на лицо Эммы — мокрое от слёз и пота, перекошенное от боли. Слушал её крики, срывающиеся на хрип. — Пожалуйста… — выла Эмма. — Помогите! Кто-нибудь! Никто не помог. Валентин продолжал зашивать. Игла входила в живое мясо. Эмма кричала, пока голос не сорвался — стал тихим, шипящим. Потом тело обмякло, голова откинулась назад. — Потеряла сознание, — констатировал Валентин. Он зашил последнюю рану, наложил повязки. Эмма была бледна, губы синие. Дыхание поверхностное, почти незаметное. — Кровопотеря огромная, — сказал Валентин. — Она может не выйти из этого. — Сделай всё, что сможешь, — ответил Корнелий. — Эмма не должна умереть. — Я не бог. Только зашил дырки. Дальше организм самой Эммы. Эмму перенесли в её комнату. Укрыли тёплым пледом. На тумбочке осталась мамина фотография — женщина с пепельными волосами и пятилетняя Эмма, улыбающиеся в старом магазине. Рядом поставили стакан с водой. — Если через три дня Эмма не очнётся, — сказал Валентин, — не очнётся никогда. Они вышли. День первый. Корнелий. Ночью я не спал. Зашёл в комнату Эммы. Тишина, только её дыхание — редкое, слабое. Я остановился у двери, потом подошёл к кровати. Плед сполз на бок, я поправил его — не заботы ради, просто чтобы не раздражал беспорядок. Взгляд упал на фотографию. Я взял рамку, повертел в руках. Женщина с пепельными волосами — такие же, как у Эммы. Светлая улыбка. Маленькая девочка, которая держит в руках старый фотоаппарат. Эмма в детстве. Я никогда не видел эту фотографию. Я не знал, что у Эммы была мать. Для меня она была пустым местом, ресурсом. А теперь я смотрел на её прошлое. «Зачем Эмма хранит это? — подумал я. — Прошлое не вернуть. Только мешает». Я поставил рамку обратно. Посмотрел на Эмму. Лицо белое, губы синие. Дышит едва-едва. Если умрёт — придётся искать нового донора. Но почему-то мысль о поиске не приносила облегчения. Я не хотел себе признаваться, что меня раздражает не перспектива новых хлопот, а сама возможность смерти Эммы. Это было глупо. Эмма — никто. Всего лишь тело. Всего лишь кровь. Я взял её руку — холодную, обмотанную бинтами. Подержал минуту. Чувствовал слабый пульс. «Эмма ещё живёт». Отпустил. — Если очнёшься, Эмма, — посмотрим. А нет — значит, не судьба. Я вышел, не обернувшись. Но в коридоре остановился, прислонился к стене. Внутри что-то скребло. Я не понимал что. Досада? Беспокойство? Или то странное чувство, которое появилось ещё в библиотеке, когда я увидел золотой ободок в её глазах? «Что ты со мной сделала, Эмма?» — пронеслось в голове. Я отогнал мысль. Глупость. Она всего лишь человек. Всего лишь донор. День первый. Себастьян. Он пришёл под утро. Сел на пол у кровати Эммы, прислонился спиной к стене. Достал сигарету, закурил. Смотрел на её лицо. — Ты дура, Эмма. Бежать ночью в лес. Хотела умереть? Молчание. — Раньше я хотел, чтобы ты сдохла. Смешно было смотреть, как ты дрожишь. А теперь… теперь ты молчишь, и это бесит. Он выпустил дым в потолок. Затянулся снова. Внутри клокотала злость — на Эмму, на себя, на этот чёртов подвал, на то, что он вообще здесь сидит. Ему не должно быть дела. Он никогда не переживал за доноров. Они ломались, умирали — ему было плевать. Но Эмма… эта сломалась по-другому. Она не плакала, не просила, не боялась. А когда он прижигал её шею сигаретой — не закричала. А сегодня орала от иглы, и её крик до сих пор стоял в ушах. — Выживешь, Эмма, — сама будешь отвечать за свои побеги, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал грубо, но вышло хрипло. Он взял её за руку поверх бинтов, сжал крепко, но осторожно. И не отпускал до утра. Он не знал, зачем это делал. Просто не мог уйти. День второй. Эдриан. Он пришёл утром, как только слуги сменили повязки. Сел на край кровати, взял ладонь Эммы в свои. — Эмма, это я. Ты меня слышишь? Говорил негромко, но твёрдо. — Ты не должна сдаваться, Эмма. Слышишь? Ты сильнее всех нас. Я знаю. Он посмотрел на её лицо, на закрытые глаза. — Я надеюсь, что ты не сдохнешь, Эмма. Поняла? Не смей умирать. Борись, Эмма. Выживай. Сжал её руку, потом встал и вышел, не оборачиваясь. День второй. Теодор. Он зашёл под вечер. Бесшумно, как тень. Сел на стул, долго смотрел на Эмму. На бинты, на спутанные волосы, на фотографию. Потом открыл блокнот и начал рисовать. Карандаш шуршал по бумаге. Теодор водил линию за линией — её лицо, закрытые глаза, золотой ободок вокруг зрачков. И за спиной — большие чёрные крылья с золотыми прожилками. Он рисовал почти час. Закончив, оторвал лист, сложил пополам и засунул под подушку Эмме. Потом встал и вышел так же тихо, как вошёл. День третий. Валентин. Он зашёл днём, проверить повязки и взять кровь на анализ. Эмма не шевелилась. Он набрал кровь из пальца в пробирку. — Золотой оттенок усилился. Кровь почти жёлтая. Такого не бывает. Либо Эмма мутирует, либо умирает. Он посмотрел на её лицо, на мамину фотографию. — Жаль. Интересный экземпляр, — сказал Валентин и вышел. День третий. Корнелий и Себастьян. Они встретились в коридоре поздно ночью. — Эмма не очнулась, — сказал Себастьян. — Знаю, — ответил Корнелий. — Завтра третий день. — Знаю. Корнелий стоял у окна, смотрел на луну. Себастьян прислонился к стене. — Я думал, мне всё равно, — сказал Себастьян. — А теперь не знаю. А тебе? — Эмма просто человек. Всего лишь человек, — ответил Корнелий. В его голосе не было эмоций. Простая констатация факта. «Человек. Расходный материал. Если Эмма умрёт — найдём другого. Или не найдём. Какая разница». — А ты веришь в то, что говоришь? — спросил Себастьян. Корнелий промолчал. Они стояли в тишине, и каждый думал о своём. О том, что Эмма уже не просто донор. Эмма открыла глаза на четвёртое утро. Сначала она не поняла, где находится. Потолок, трещина в углу. Комната. Особняк. Снова. Она повернула голову — на тумбочке стояла мамина фотография, стакан с водой. Под подушкой что-то хрустнуло. Она вытащила сложенный лист. Развернула. На рисунке была она, Эмма. С открытыми глазами, с золотым ободком. И за спиной — большие чёрные крылья. Эмма долго смотрела на крылья. Потом положила рисунок обратно. Села на кровати. Тело болело, но боль была глухой, привычной. Кофта висела лохмотьями, грязная, в запёкшейся крови. Корнелий зашёл днём. Дверь была открыта, я увидел, как Эмма сидит, обхватив колени. В её кофте не осталось живого места. — Это не годится, — сказал я с порога. — Не хватало, чтобы ты, Эмма, умерла от заражения из-за грязных тряпок. Она не подняла головы. Я развернулся и ушёл. В своей комнате я открыл шкаф. Я нашёл чистую тёмную рубашку — мягкую, почти новую. Она будет велика, но лучше, чем эти лохмотья для Эммы. Вернулся, бросил рубашку на кровать. — Переоденься, Эмма. Она посмотрела на рубашку, потом на меня. Пустым взглядом. — Зачем? Всё равно испачкается. — Не обсуждается. Я вышел, не дожидаясь ответа. Эмма смотрела на рубашку. Тёмно-синяя, мягкая, пахнет деревом и чем-то дорогим. Его вещь. Я не хотела её трогать. Но кофта была рваной, липла к ранам, и каждое движение отдавалось болью. Я стянула остатки кофты, натянула рубашку. Она была огромной, доходила почти до колен. Рукава закатала. Ткань скользила по бинтам, но было чисто и сухо. Я запахнулась в неё, как в плед. «Зачем Корнелий это сделал?» — подумала я. Ответа не было. В комнату зашёл Эдриан. Увидел меня — и замер. Потом бросился ко мне, обнял, не боясь причинить боль. — Жива, Эмма! — выдохнул он. — Жива! — Жива, — ответила я ровно. Он отстранился, посмотрел в мои глаза. Пустые. Золотой ободок стал ярче. — Три дня ты были без сознания, Эмма. — Я знаю. Я не плакала. Не улыбалась. Просто смотрела в окно. — Я принесу тебе поесть, — сказал он и вышел. Я взяла рисунок Теодора, провела пальцем по крыльям. — Падший ангел, — прошептала я. — Без надежды. Корнелий зашёл вечером. Эмма сидела на кровати, запахнувшись в мою рубашку. Бледная, худая, но живая. — Ты очнулась, Эмма, — сказал я. — Да. Я сел на стул, взял её за руку — осторожно, чтобы не задеть бинты. — Не делай так больше, Эмма. — А что мне делать? Жить? Для чего? Я посмотрел на неё холодно. Она права — жизнь Эммы не имеет смысла. Сирота, проданная тёткой, ресурс в доме вампиров. Но вслух я сказал другое: — Для начала — жить, Эмма. А для чего — разберёшься потом. Я отпустил её руку, встал. — Отдыхай. И вышел. О чём я думал, возвращаясь в кабинет? О том же, о чём и последние три дня. О том, что эта девчонка, этот жалкий ресурс, почему-то заставляет меня чувствовать то, чего я не хочу чувствовать. Я сел в кресло, закрыл глаза. И снова, как тогда в библиотеке, услышал внутри: «Что ты со мной сделала, Эмма?». Я не знал ответа. Я не хотел знать. Но я знал одно: если она умрёт — мне будет больно. А этого не должно было быть. Эмма ночью лежала без сна. Смотрела в потолок. Взяла мамину фотографию, провела пальцем по стеклу. — Я жива, мама. Опять. Положила рамку обратно. Закрыла глаза. Сон пришёл не сразу. Но пришёл — без снов, без мыслей. Только темнота.