Vale

После того как Корнелий укусил меня в тот вечер, я пролежала несколько дней. Раны на шее затянулись быстро, оставив два маленьких шрама, но тело будто налилось свинцом. Я лежала на кровати, смотрела в потолок, слушала ветер за окном. Рубашка Корнелия всё ещё была на мне. Я не меняла её. Зачем? Эдриан приходил каждый день. Приносил еду, ставил на тумбочку, садился рядом. Иногда брал мою руку, гладил. — Ты поправляешься, — говорил он. — Валентин сказал, твоя кровь восстанавливается быстрее, чем у обычных людей. — Угу, — отвечала я, не глядя на него. Он сидел подолгу. Я чувствовала его взгляд, но не поворачивалась. Он не говорил ничего лишнего — просто был рядом. Это было единственное, что мне не мешало. Через несколько дней я наконец села. Голова кружилась, но я удержалась. Дошла до окна, оперлась о подоконник. Лес стоял стеной — чёрный, густой. Я смотрела на него и не чувствовала ничего. В тот же день я впервые вышла в коридор. Ноги дрожали, но я шла, держась за стену. Я бродила по особняку, заглядывая в пустые комнаты. В одной из них, на втором этаже, дверь была приоткрыта. Я заглянула внутрь. Комната Теодора. Стены увешаны рисунками — портреты, пейзажи, странные чудовища. На одном из них я узнала себя: спящая, с золотым ободком вокруг глаз. Рядом стоял мольберт, на котором начат новый рисунок — девушка с крыльями, но лицо ещё не прорисовано. На столе лежал старый альбом в потрёпанном переплёте. Я открыла его. Фотографии братьев — маленький Эдриан с серьёзным лицом, Себастьян с ружьём на охоте, Валентин в лаборатории. И много снимков, где Теодор рисовал, не поднимая головы. Я задержалась у одного фото. Корнелий, молодой, стоит на балконе, смотрит в камеру без улыбки. На обороте подпись: «Корнелий, пятнадцать лет назад. Ещё не глава». Я не знала, что здесь делаю. Зачем рассматриваю чужие вещи. Но внутри шевельнулось что-то — не боль, не любопытство. Просто понимание: у каждого из них есть прошлое, которого я не знаю. Я закрыла альбом и вышла. Я спускаясь на первый этаж, я столкнулась с Себастьяном. Он курил у окна, выпуская дым в форточку. — О, донорша ожила, — усмехнулся он. — А я думал, ты решила сдохнуть в кровати. — Не дождёшься, — ответила я. Он усмехнулся, потом вдруг стянул с себя чёрную кофту — старую, потёртую на локтях, пропахшую табаком. Подошёл, молча накинул мне на плечи. — Надевай, — сказал он. — В твоей рубашке ходить как в палатке. И холодно. Я не двинулась. Он сам закутал меня, поправил воротник. — Так лучше, — сказал он, отступил на шаг, осмотрел. — Теперь ты похожа на человека, а не на привидение. — Зачем? — спросила я. — Не знаю, — он пожал плечами. — Может, просто потому, что мне надоело смотреть, как ты мёрзнешь в его тряпках. Он развернулся и ушёл, не прощаясь. Я осталась стоять, запахнувшись в чёрную кофту. Пахло табаком. Тепло. Корнелий зашёл к ней через час. Она сидела на подоконнике, сжавшись в комок. На ней была чужая кофта — чёрная, явно мужская. Себастьяна. Я узнал её по запаху. — Что это? — спросил я, указав на кофту. — Подарок, — ответила она, не глядя. — От Себастьяна? — А какая разница? Я подошёл ближе. Взял её за плечо, притянул к себе. — Ты носишь мою рубашку. Не его. — Твоя рубашка в стирке, — сказала она ровно. — Сними это. — Нет, — ответила она. — Мне холодно. Он дал мне тепло. Ты — нет. Я сжал её плечо сильнее, чувствуя, как внутри закипает глухая злоба. Не на неё — на себя. На то, что она права. — Ты моя, — сказал я. — Собственность? — она подняла на меня пустые глаза. — Я не это хотел сказать. Я отпустил её, отвернулся. Постоял, потом вышел, тихо закрыв дверь. Вечером ко Эмме зашёл Эдриан. Мы сидели в тишине. Он не говорил о любви, не признавался. Просто взял мою руку и сказал: — Я рад, что ты жива. — Спасибо, — ответила я. — Эмма, — он помолчал. — Я хочу, чтобы ты знала: ты не одна. Что бы ни случилось, я буду рядом. Он говорил просто, без надрыва. И я поверила. Не потому, что хотела любить, а потому, что он никогда не требовал от меня ответа. Он ушёл, а я осталась сидеть, запахнувшись в кофту Себастьяна. На следующий день Корнелий собрал всех в холле. Я спустилась, когда они уже начали говорить. — Валентин, рассказывай, — приказал Корнелий. Валентин откашлялся, развернул блокнот. — Кровь Эммы — не просто аномалия. Золотой оттенок — маркер древнего рода. Она — потомок Хранителей. Тех, кто заключал Пакт между людьми и вампирами много веков назад. Её кровь — ключ. — Ключ к чему? — спросил Себастьян. — К восстановлению Пакта. Или к его разрушению, — Валентин понизил голос. — В городе ходят слухи. Кто-то ищет золотую кровь. Пока неясно, кто именно, но такие вещи не остаются незамеченными. — Пуристы? — спросил Корнелий. — Возможно. Или кто-то ещё. Но рано или поздно они выйдут на нас. — Мы готовы, — сказал Корнелий. — Надеюсь, — ответил Валентин. Эмма стояла у лестницы, скрестив руки на груди. Чёрная кофта Себастьяна, рубашка Корнелия под ней. Она молчала. — Эмма, — сказал Корнелий. — Ты слышала? — Да, — ответила она. — Какая разница. Она развернулась и ушла к себе. Ночью я не спала. Смотрела в потолок. Вспоминала комнату Теодора, его рисунки, старый альбом с фотографиями. Вспоминала, как Себастьян накинул на меня кофту, как Корнелий сжимал моё плечо, как Эдриан сидел рядом молча. В дверь тихо постучали. Теодор. Он вошёл, положил на подушку новый рисунок — на нём я стояла на балконе, а за спиной росли крылья. Золотые, с красными прожилками. Он вышел так же тихо, как вошёл. Я взяла рисунок, долго смотрела. «Падший ангел, — подумала я. — Или просто человек, который устал». Я положила рисунок под подушку, рядом с маминой фотографией. Корнелий зашёл к ней на рассвете. Она сидела на подоконнике, сжимая фотографию. — Эмма, — сказал я. Она повернулась. — Ты нужна мне, — сказал я. — Не для крови. Просто нужна. Она смотрела на меня долго. Потом усмехнулась — холодно, безрадостно. — С чего вдруг? — Не знаю, — ответил я. — Но это правда. — Хорошо, — сказала она. — Я подумаю. Я кивнул и вышел. Эмма смотрела в окно. За стеклом вставало солнце. Вспомнила первый день: холодный холл, камин, его спину. «Ты — ресурс». Вспомнила подвал, кому, иглу Валентина, крики, которые никто не слышал. Вспомнила Эдриана, который просто сидел рядом, и Себастьяна, который отдал мне свою кофту. Вспомнила рисунки Теодора — крылья за спиной, золотой ободок. Я изменилась. Не стала сильнее. Не стала слабее. Просто — пустой. Но в этой пустоте теперь был не только холод. Где-то глубоко, на самом дне, теплилось что-то. Не надежда. Просто — жизнь. Слухи о золотой крови расползались по городу. Кто-то уже искал меня. Братья знали об этом, но не говорили мне прямо. Я слышала обрывки разговоров: «…ищут», «…опасно», «…нужно готовиться». Мне было всё равно. Пусть приходят. Пусть забирают. Или не забирают. Какая разница. Я не знаю, что будет. Но я не боюсь. Первый сезон окончен. И, может быть, там я найду ответ на вопрос, который мучает меня всё это время: кто я теперь? Я слезла с подоконника, надела чёрную кофту Себастьяна, взяла мамину фотографию и рисунок Теодора. Вышла в коридор. Внизу, в холле, братья о чём-то говорили вполголоса. Корнелий увидел меня, подошёл. — Эмма, — сказал он. — Всё будет хорошо. — Не обещай, — ответила я. — Всё равно не умеешь держать слово. Я смотрела, как первые лучи солнца заливают комнату. Новый день начинался. И новая глава моей жизни.