Vale

Я стояла перед зеркалом. В комнате было темно, только свечи на столе догорали, и их свет падал на стекло. Я смотрела на своё отражение и не узнавала его. Глаза горели золотом. Не ободок, как раньше, — целиком. Всё радужка стала жёлтой, как у хищника. Зрачки сузились, хотя в комнате было мало света. Я провела рукой по стеклу, пальцы оставили мутные следы. Слёзы текли сами. Я не плакала — они просто катились по щекам, одна за другой. Я не всхлипывала, не вытирала их. Смотрела и плакала. Потому что лицо в зеркале было не моим. Я не помнила, как выглядела раньше. Только рисунки Теодора — там, где я стояла с крыльями, а глаза были пустыми. Но таких — горящих, жёлтых — я никогда не видела. «Раньше я была другой, — подумала я. — А теперь… не помню». Я не сказала это вслух. Не спросила «кто я?». Зачем? Ответа всё равно не было. Корнелий стоял у двери. Не заходил, только приоткрыл её настолько, чтобы видеть. Она стояла перед зеркалом, и её плечи вздрагивали. Золотое свечение в глазах отражалось в стекле, и казалось, что в комнате два источника света. Она не издавала ни звука. Только слёзы текли, и она не вытирала их. Раньше она боялась. Раньше она кричала, просила пощады, закрывала лицо руками. А теперь — молчала. Плакала и молчала. «Она не та, что прежде, — думал я. — Но я не понимаю, кем она стала. Золото в глазах — как печать. Печать чего? Раньше её страх пах уксусом, бил в нос. Теперь от неё не пахнет ничем. Пустота. Это пугает больше, чем крики». Я смотрел несколько минут. Она не обернулась. Я закрыл дверь и ушёл. Она даже не узнала, что я был рядом. Эмма вышла из комнаты, когда свечи догорели. В коридоре было темно, только луна светила в окно. Я пошла к лестнице, не зная, зачем. Ноги сами несли меня вниз. На втором этаже я столкнулась с Корнелием. Он шёл мне навстречу, прямой, в чёрном костюме. Увидел меня — остановился. Я подняла на него глаза. Он смотрел на мои, на золото. Не отводил взгляд. Я тоже не отвела. Он не сказал ни слова. Просто отступил в сторону, пропуская меня. Я прошла мимо. Мои плечи задели его рукав. Я не обернулась. Когда я спустилась в холл, я услышала голоса из лаборатории Валентина. Дверь была приоткрыта. Валентин сидел за столом, окружённый папками. Древние свитки, потрёпанные книги, бумаги с выцветшими чернилами. Я рылся в них несколько недель, с тех пор как заметил золотой оттенок в крови Эммы. Перерыл все архивы, что нашлись в библиотеке, и те, что хранились в подвале. Корнелий вошёл без стука. — Нашёл что-то? — спросил он. Я поднял голову. — Да. Я рылся в этих папках несколько недель, перерыл всё, что мог. И наконец нашёл. Я развернул древний свиток, бережно расправил края. Письмена были старыми, но я уже научился их читать. — Хранители, — начал я. — Древний род, который следил за равновесием между людьми и вампирами. Они не были ни теми, ни другими. Они были… мостом. Корнелий подошёл ближе. Себастьян, который сидел в углу, отложил гитару. Эдриан встал у стены. Теодор, как всегда, рисовал, но я видел, что он слушает. — Пакт заключался кровью, — продолжил я. — Кровь Хранителя — это не просто ключ. Это сам Пакт. Эмма — последняя в роду. Её кровь — это связь между мирами. — Если пуристы её убьют или заставят отречься от крови, — я понизил голос, — Пакт распадётся. Начнётся война. Люди и вампиры снова будут убивать друг друга. — А если она умрёт своей смертью? — спросил Корнелий. — Пакт останется нерушим навсегда. Её смерть не разрушит его. Только насилие или принуждение. Корнелий молчал. — Золотые глаза — это знак Хранителя, — добавил я. — Это не аномалия, не болезнь. Это пробуждение. Её предки тоже выглядели так. Она — последняя. Себастьян хмыкнул. — Значит, если сдохнет от тоски — мы в порядке. А если кто-то её прибьёт — всем конец? — Примерно так, — ответил я. Корнелий сказал жёстко: — Не сдохнет. — А если она сама захочет умереть? — спросил Эдриан. Он первый раз заговорил. Я повернулся к нему. — Не должна. Мы не должны допустить, чтобы она захотела умереть. Она должна жить. В комнате повисла тишина. Теодор рисовал. Я взглянул на его лист — он рисовал Эмму. С золотыми глазами, с крыльями за спиной, и надпись внизу: «Последняя Хранительница». Эмма стояла за дверью и слушала. Всё это время — они говорили обо мне. Я узнала, что я — последняя. Что мои глаза — не проклятие, а знак. Что если я умру не своей смертью, начнётся война. А если своей — Пакт останется навсегда. Я не знала, что чувствовать. Пустота. Всё та же пустота. Я отошла от двери и поднялась к себе. Комната встретила меня тишиной. Я села на кровать, обхватила колени. Слёзы не шли. Только золото в глазах горело, отражаясь в тёмном стекле окна. Я посмотрела на свои руки — тонкие, бледные, синие прожилки под кожей. Руки чужака. «Я не помню своего лица, — подумала я. — И не знаю, кто я теперь. Хранительница? Ресурс? Ключ? Просто девочка, которую продали в вампирский дом?» Я легла на кровать, свернулась калачиком. Кофта Себастьяна пахла табаком. Тёпло. — Я не хочу быть ключом, — прошептала я в темноту. — Я хочу просто… существовать. Никто не ответил. Я закрыла глаза. За окном шумел ветер. Завтра начнётся новый день, новые воспоминания, новая жизнь. В которой я — последняя Хранительница. И я не знала, хорошо это или плохо. Поздно ночью Карнелий снова подошёл к её двери. Не зашёл. Только прислушался. Тихо. Она не спала? Или спала без снов? Я не знал. «Ты не должна хотеть умереть, — подумал я. — Потому что если ты умрёшь… мне не с кем будет смотреть на кровавую луну». Я отошёл от двери и ушёл в свой кабинет. Эмма не спала. Смотрела в потолок. Вспоминала слова Валентина: «Она должна жить». «Я должна жить, — повторила я про себя. — Не для себя. Для Пакта». Я взяла с тумбочки мамину фотографию. Провела пальцем по стеклу. — Я жива, мама. Пока жива. Я положила фотографию обратно, закрыла глаза. Сон пришёл не сразу. Но пришёл. Без снов, без чувств , без золотых глаз. Просто темнота.