dana street

23 декабря На следующее утро Шейн проснулся с ощущением, что вчерашний день был каким-то сном. Впервые в жизни он не поставил будильник, поэтому проснулся позже, чем обычно. Это было… честно говоря, приятно. Тепло и уютно — он все еще лежал полусонный, закутавшись в одеяло. Все это заставляло его думать, что вчерашний день ему просто привиделся. Не то чтобы сон был неприятным, если уж на то пошло. Наоборот — удивительно обычный вечер, несмотря на присутствие Ильи Розанова в его доме. А если это и правда был сон, то сознание Шейна сработало с поразительной точностью. В конечном итоге Шейн поплелся вниз, сонно потирая глаза, и обнаружил, что все это была самая настоящая реальность. Потому что Илья Розанов сидел за кухонным столом, уплетая хлопья Trix. Шейн засмотрелся на него с лестницы, прежде чем Илья смог его заметить. Он смотрел в телефон, одной рукой листая ленту, а второй отправляя ложку с хлопьями в рот. Он выглядел так по-мальчишечьи, что, по сути, было правдой. Он был молод. Моложе Шейна, пусть и ненамного. Но Розанов так любил из себя строить крутого и дерзкого, что порой было сложно вспомнить — в нем было что-то от подростка. Да, Шейн был старше на два года, но иногда казалось, что моложе. Но сейчас, когда никто не смотрел на Илью, он казался… юным. Шейну было неловко стоять и смотреть издалека, поэтому последние несколько шагов были нарочито громкими. Он прочистил горло. Илья тут же поднял взгляд от телефона, вскинув брови, и его губы изогнулись в ухмылке. — Доброе утро, Капитан, — низко пробормотал он с набитым ртом. — Доброе, — кивнул Шейн, проводя ладонью по волосам. Он неожиданно почувствовал себя неловко, все еще одетый в пижаму. На Илье были спортивные штаны и толстовка — серые, с алой буквой «Г» на груди и бедре. Шейн все же только выбрался из постели: в футболке и хлопковых пижамных штанах. Все это казалось слишком… интимным. Будто ему стоило одеться получше — в свою обычную одежду. Форму. Щитки. Броню. Шейн отвернулся к холодильнику, пока Илья продолжал завтракать. Достал коробку яиц и миску, чтобы приготовить скрэмбл. — Как спалось? — непринужденно спросил Шейн, не оглядываясь, и разбил три яйца в тарелку. — Очень хорошо, — ответил Илья. — У Пайка такая удобная кровать. Шейн тихо хмыкнул себе под нос. — Он будет счастлив узнать об этом. Он достал из шкафа сковородку, поставил ее на плиту, зажег конфорку и вылил туда взбитые яйца. Сковорода еще толком не нагрелась. Да что там — она была почти холодной, — поэтому он немного завис. Его почему-то накрыла тревога, хотя он не понимал почему. Это был его дом. Не было абсолютно никаких причин, чтобы сердце колотилось так, словно он был в разгаре игры, когда в реальности он стоял на кухне, делая чертов завтрак на глазах у Розанова. — А ты? Шейн растерянно оглянулся и нахмурился. Илья тоже посмотрел на него с непониманием. — Я? Илья пожал плечами. — Тебе как спалось? — А, да, — кивнул Шейн, помешивая яйца деревянной ложкой. Сковородка наконец нагрелась. — Эм, хорошо. Нормально спалось. Илья задумчиво хмыкнул и поднялся из-за стола — ножки стула противно скрипнули по полу. Он направился к кухонной стойке, подходя все ближе и ближе, пока Шейну не стало казаться, будто Илья уже нависает над ним. Он поставил тарелку в раковину и сделал еще шаг ближе к Шейну, пока тот без особого энтузиазма возил яйца по сковороде. Наконец Шейн повернулся и поднял взгляд на первокурсника, возвышающегося над ним. — Чего тебе? Илья поджал губы, оглядывая месиво и немного морща нос. — Выглядит хорошо. — Отвали, — фыркнул Шейн, игриво оттолкнув его плечом и возвращаясь к приготовлению. — Полезные завтраки капитана Холландера, — ухмыльнулся он. — Самое то для растущего мальчика. — Ну, мне в отличие от некоторых не нужны красители внутривенно, — парировал Шейн и тут же наткнулся на непонимающий взгляд Розанова. Илья чуть нахмурился, будто не до конца уловил, что именно он сказал, и Шейну вдруг стало неловко за свою подколку. — Извини, я просто… — он неопределенно махнул рукой в сторону пустой миски в раковине, на дне которой плескалось бледно-фиолетовое молоко. — Не люблю все эти… химикаты в еде. Все, что делает ее такой яркой. — А, — ответил Илья, поняв, о чем речь. — Скукотища. Шейн вопреки всему улыбнулся. — Ага, скукота, — согласился он, доставая тарелку из шкафчика и перекладывая на нее приготовленные яйца. Он сел рядом с местом, на котором Илья сидел до этого. Но первокурсник не вернулся за стол — вместо этого остался стоять у стойки, опираясь бедрами о край и нависая как-то слишком уж внушительно. — Я собирался на каток, — вдруг сказал Илья, опустив взгляд себе под ноги. — О, правда? Шейн планировал то же самое, но он пока не был готов в этом признаваться. Ему хотелось выйти на свежезалитый лед, погонять упражнения, побросать по воротам, а потом еще успеть в тренажерку до того, как комплекс закроют на каникулы.  В подвале на Дане у них, конечно, были свободные веса и велотренажер, но ничего серьезного — ни стойки для приседаний, ни саней. Никаких нормальных тренажеров и тяжелых весов, как в спортивном комплексе или основной качалке. Хотелось устроить себе действительно хорошую последнюю тренировку перед новым годом. Илья кивнул. — Пойду немного покатаюсь, потом в качалку. Он что, читал его мысли? Что ж, кажется, его план был не очень оригинальным. — Я вообще-то думал о том же, — наконец сказал Шейн, изо всех сил стараясь сохранить нейтральное выражение лица, чтобы ненароком не выдать… слишком сильного предвкушения от их планов на день.  Илья пожал плечами, будто это не он первым завел разговор. — Можем пойти вместе. — О, — отозвался Шейн с набитым ртом. — Да. Конечно. Илья вдруг оживился — по какой-то причине он выглядел немного удивленным. — Отлично, — сказал он с улыбкой, хотя сразу же вернул лицу привычное спокойствие. — Уже начал переживать, что придется идти без тебя. Ты так долго спишь — совсем не похоже на тебя, Кэп. Шейн закатил глаза. — Завались. Сейчас буквально зимние каникулы. Мне можно спать столько, сколько захочу. Розанов тут же расплылся в улыбке, а у глаз собрались морщинки. — Ага. Я пойду одеваться. Ешь свой скучный завтрак. — Этот завтрак даст мне силы размазать тебя один на один, — бодро бросил Шейн вслед уже уходящему Илье. Тот оглянулся через плечо, прищурившись и криво ухмыльнувшись. — Выпей «Ред Булл», Капитан, и там уже посмотрим.  

***

Дорога от Даны до Брайт-Лэндри прошла почти в тишине.  Шейн не был уверен: это потому что им было нечего сказать друг другу или потому что они оба чувствовали неловкость вообще начинать разговор. Было странно проводить с Розановым столько времени. Прошлый вечер и сегодняшнее утро получились такими уютными и домашними, что Шейн ощущал себя участником реалити-шоу. Вроде обмена жизнями или дурацкого испытания, кто кого дольше выдержит.  Хотя сама дорога до катка была совершенно обычной — просто они никогда не ходили туда вместе. Обычно Шейн ездил на тренировки на велосипеде. Хейден тоже. Их жилье за пределами кампуса находилось чуть дальше, чем у всей команды. Митти и Джей-Джей предпочитали ходить пешком — именно поэтому почти всегда опаздывали. Шейн понятия не имел, как обычно Илья добирался до тренировок. Наверное, пешком от Ярда. Это было недалеко. Сам Шейн в свое время проходил этот маршрут тысячи раз — через площадь и вдоль Чарльза, туда и обратно.  Мысль о том, как Розанов обычно идет к катку, пока они буквально шли к катку рядом друг с другом, показалась Шейну почему-то слишком странной, и он поспешно от нее отмахнулся. Вместо этого он сосредоточился на куда более насущной проблеме: как вообще будет выглядеть игра один на один против Ильи Розанова. — Сегодня последний день, парни, — окликнул их Джо, менеджер по экипировке, из своей каморки размером в шкаф, когда они проходили мимо. — Потом закрываемся до Нового года. — Привет, Джо, — одновременно отозвались Илья и Шейн, остановившись у двери. Джо крутился вокруг хоккейной команды столько, сколько Шейн себя помнил, а скорее еще задолго до этого. На вид он был на несколько лет младше тренера: с ярко выраженным бостонским акцентом и вечной щетиной. От него пахло кофе и сигаретами, и к команде он относился так, будто они были его собственными детьми. Детьми, которые иногда раздражали его. — Не мог бы ты… — Дай сюда, — перебил Джо еще до того, как Шейн успел договорить, протягивая руку за сумкой с коньками и не отрываясь от телефона. — Спасибо, — ответил Шейн, передавая сумку, чтобы Джо заточил коньки. Тот утвердительно хмыкнул и включил станок. — Какие планы на Рождество, Джо? Джо неопределенно пожал плечами, наблюдая за искрами, летящими из станка с каждым движением лезвия по кругу. — Ужин с родителями моей девушки. — О-о, знакомство с родителями, — протянул Илья поверх скрежета машины и многозначительно поиграл бровями. Джо фыркнул, меняя конек в креплении. — Парень, мы с моей девушкой десять лет вместе. Я, знаешь ли, знаком с ее родителями. Илья нахмурился. — Десять лет и все еще девушка? А как же кольцо? Джо поднял на него взгляд, недоверчиво улыбаясь. — Тебе никогда не говорили заткнуться нахрен? — Постоянно… — Никогда в жизни, — покачал головой Илья, отвечая одновременно с Шейном. — Впервые слышу эту фразу, повторишь? Чтобы лучше запомнить. Джо закатил глаза, но улыбка никуда не делась. — А ну проваливайте, — сказал он, протягивая Шейну коньки. — В час я закрываю каток. — Спасибо, Джо, — ответил Шейн извиняющимся тоном. — Ага-ага, — протянул Джо, выгоняя их из каморки. — Счастливого Рождества.

***

План Джо закрыть каток к часу не оставлял им много времени на льду, поэтому они старались не терять его зря. Шейн быстро надел экипировку: натянул защиту, тренировочное джерси и зашнуровал коньки. Илья, похоже, собирался с такой же скоростью, поэтому они вскоре выехали на лед. Шейн сделал пару кругов по площадке, просто ведя шайбу и разминая руки базовым дриблингом. Илья тем временем шайбой обводил контур огромной буквы «Г» в центре льда — многие игроки делали так перед матчами на удачу.  Было немного неловко находиться здесь только вдвоем. Каток казался слишком огромным и в то же время тесным. Будто между ними было слишком много пространства, и одновременно с этим Шейну казалось, что он умрет, если они окажутся ближе. — Ну что, — Шейн прочистил горло и подъехал к центру площадки. — Сыграем один на один? Илья пожал плечами и поджал губы. — Я вообще-то не защитник. Шейн фыркнул. — Ну, я тоже. Но можем по очереди.  Илья задумчиво промычал, будто всерьез обдумывая предложение, а затем нахмурился. — Я бы хотел потренировать вбрасывание, но тут некому шайбу бросать. — Ага, — кивнул Шейн, чувствуя себя неловко. Если бы он пришел сюда один, то спокойно бы отрабатывал броски, но стоило тут появиться другому человеку, и все стало… слишком странно. Будто он, блин, впервые в жизни вышел на лед. — Можем просто попасоваться. Комбинации погонять, — предложил Илья, и Шейн нахмурился. — Но мы оба центры. Илья пожал плечами, невинно выкатив нижнюю губу, и опустил взгляд на лед. — Я могу сыграть на фланге. Он произнес это так тихо, что Шейн едва расслышал. Во время матчей они почти никогда не оказывались на льду одновременно — все из-за того, что оба были центрами, только в разных звеньях. Когда Илья поступил в Гарвард, ему пророчили стать следующим великим центром команды — тем, кто после выпуска Шейна займет его место. Шейн в центре звена с Ильей на краю. Илья — на фланге у Шейна. Это, должно быть, какая-то шутка. Что-то совершенно невозможное. — Что?  К удивлению, что-то робкое мелькнуло в Илье, пока он не натянул на лицо привычную маску безразличия. — Я могу сыграть крайнего, Холландер, не надо так удивляться. Некоторые могут играть на разных позициях. Тебе стоило бы поучиться. Шейн потянулся, чтобы толкнуть Илью, но тот в последний момент увернулся от его кулака. — Ладно, давай играть, — быстро сказал Шейн, стараясь задавить то дурацкое восторженное чувство, которое вспыхнуло где-то под ребрами при мыслях об этом. Как оказалось, играть с Розановым было просто охренительно. Настолько, что Шейн вдруг разозлился, что Вибе еще не додумался поставить их вместе. Они впустую потратили весь семестр, так и не узнав про это — про эту невероятную, почти космическую химию на льду. Но вряд ли бы Розанов согласился постоянно играть на краю. Он был слишком сфокусирован на себе, чтобы подстраиваться под Шейна. Так что Шейн решил воспринимать все это как единоразовую акцию и просто наслаждаться моментом. Да, на льду не было других игроков, некому было перехватывать шайбу и вписывать их в борты. Но передачи словно притягивались магнитом: куда бы Шейн ни отправил шайбу, Илья уже был там, чтобы поймать ее. И наоборот. Словно Розанов двигался именно туда, куда двинулся бы сам Шейн, окажись он в его теле.  Им почти не понадобилось времени, чтобы почувствовать игру друг друга — понимать короткие удары клюшкой по льду, которыми они просили передачу. Они гоняли самые разные комбинации: оставляли шайбу за спиной, менялись местами на ходу, подхватывали атаку там, где ее оставил другой. Без вратаря праздновать каждое попадание по тренировочной мишени в воротах было, наверное, глупо, но они все равно орали от восторга или обменивались быстрыми ударами кулаков после особенно удачного прохода через всю площадку.  Сердце Шейна колотилось где-то в горле, пот стекал по лицу. Розанов словно сиял изнутри, как ненормальный, с этой своей безумной улыбкой. Он был таким чертовски живым. Когда Джо начал вырубать верхний свет, Шейн и Илья с явным нежеланием покинули лед и перебрались в раздевалку, чтобы наконец стянуть потную экипировку. Компрессионные лонгсливы они оставили, но быстро переоделись из термолеггинсов в спортивные шорты. Шейн очень старался смотреть куда-то угодно, только не на Илью, пока они переодевались. Он отказывался позволять эндорфинам после игры смешиваться с той ненормальной физической тягой, которую он испытывал к Розанову. Хоккейный тренажерный зал находился в том же здании, что и каток. Им пользовались только хоккейные команды, поэтому стены были увешаны огромными фотографиями из истории гарвардского хоккея и всевозможной атрибутикой — и мужской, и женской команд. Осенью команда обычно тренировалась в зале трижды в неделю, а после зимнего перерыва переходила на два занятия, готовясь к чемпионскому сезону.  И все же, несмотря на столько часов, проведенных в качалке, страховать Розанова было чем-то новым. Обычно они никогда не были в паре. Шейн чаще всего был с Хейденом или Джей-Джеем, а Илья — с Марло. Обычно подбирали партнеров с примерно одинаковыми рабочими весами, чтобы не переставлять блины каждые пять минут.  Но сейчас они были здесь только вдвоем. Музыку Илья включил сам, и Шейн с удивлением понял, что это было кантри. Обычно за музыку отвечал кто-то из старшекурсников, но сам же Шейн предпочитал тишину. В команде уже давно шла околошуточная борьба между двумя лагерями — можно ли вообще ставить кантри в тренажерке. Довольно серьезная борьба. Поэтому Шейн едва не потерял дар речи, когда понял, что Илья каким-то непостижимым образом принадлежал к клубу любителей кантри. — Думал сегодня на грудь поделать, — небрежно бросил Илья под тягучие звуки скрипки и глубокий баритон певца, натягивая на штангу сорокапятифунтовые блины для жима лежа.  — Хорошо, — кивнул Шейн. Вообще команда не так часто делала жимы, а уж нападающие и подавно. Ни один из них не держал рекордов по верхней части тела в зале, но это все равно не мешало им соревноваться. Точнее, это не мешало Илье. — Уверен, что не хочешь начать просто с грифа? — подмигнул Илья, добавляя по двадцатипятифунтовому блину с каждой стороны. — Да пошел ты, Розанов, — огрызнулся Шейн. — Я знаю, сколько ты жмешь. — Да, больше тебя, — отозвался первокурсник.  — Едва-едва, — фыркнул Шейн. — Достаточно, — подмигнул Илья. — Достаточно, чтобы удержать тебя у себя над головой, Капитан. По позвоночнику Шейна тут же пробежала дрожь. Щеки загорелись жаром, и он помолился всем богам — только бы не покраснеть. Каково бы вообще было — оказаться у Ильи Розанова над головой? Напрячься всем телом, пока огромные ладони крепко держат его вес с такой привычной легкостью?  — Если бы ты заткнулся, мы бы уже почти закончили, — проворчал Шейн, устраиваясь на скамье, поспешно заставляя себя думать о чем-то совершенно не сексуальном: автокатастрофах, домашке по экономике, да хоть о налогах — лишь бы не словить стояк. Илья ухмыльнулся, когда Шейн лег под штангу, встал за стойкой в позицию страховки и показательно изобразил, как запирает рот на замок и выбрасывает ключ. Шейн все же отметил про себя, в каком двусмысленном положении они оказались: он лежал на спине, а пах Ильи находился буквально у него над головой. Поэтому Шейн упрямо смотрел только в потолок, отказываясь даже на секунду поднять взгляд на Розанова, прекрасно понимая, к чему это может привести. Стиснув зубы, он взялся за гриф и снял штангу со стоек. Восемь повторений со ста восьмидесятью пятью фунтами дались нормально, но уже на девятом Шейн понял, что переборщил.  Для такого количества повторений вес был слишком большим — больше восьмидесяти процентов от его максимума, — но что-то внутри все же заставило его пойти дальше. Ему всегда — всегда! — было плевать на это показушничество в качалке, но по каким-то причинам Шейн хотел произвести впечатление на Илью. Наверное, из-за того, как тот подначивал его несколько минут назад.  Только вот ничего не вышло. Шейн попытался вытолкнуть штангу от груди изо всех сил, упираясь пятками в пол и выгибая спину, но гриф даже не сдвинулся. Максимум — на пару сантиметров от тела. Будто его заклинило прямо посередине движения. Он глухо зарычал сквозь стиснутые зубы, снова пытаясь выжать вес вверх. Розанов уже завис над грифом, но все еще не касался его — просто был наготове, но не вмешивался.  А затем Шейн услышал его голос. — Давай, Кэп, давай, жми, — настойчиво прозвучало сверху. — Вверх, вверх, вверх. Давай же, — подгонял Розанов, глядя на Шейна сверху вниз.  Шейн зажмурился и глухо застонал, одновременно чувствуя, как его подстегивают, провоцируют и, черт возьми, возбуждают. Казалось, еще немного, и у него лопнет сосуд на шее от напряжения. Он вложил в этот жим все оставшиеся силы. И наконец — наконец! — штанга пошла вверх. Стоило локтям полностью выпрямиться, как Розанов тут же помог вернуть гриф обратно на стойки. Шейн обессиленно простонал, лежа на скамье, и накрыл глаза предплечьем. — Блядь, — выдавил он, тяжело дыша, пока сердце колотилось где-то в горле. — Хорошая работа, — сказал Илья тем самым низким, тягучим голосом, который Шейн сейчас не был способен нормально воспринимать. — Спасибо за помощь, — с долей иронии ответил Шейн. — Да не нужна она тебе была, — сказал Илья, когда Шейн присел. — Знал, что у тебя получится. Шейн фыркнул и поднялся на ноги. Рука Ильи уже была полусжата в кулак — он лениво выставил ее вперед, будто между делом предлагая отбить. Шейн стукнулся костяшками о его кулак и прочистил горло. Когда они менялись местами, их грудные клетки задели друг друга, и Шейна тут же накрыл запах Ильи — густая смесь соли, пропитанных потом хоккейных щитков, острого мужского запаха тела и чего-то совершенно неуловимого — чего-то, что принадлежало только ему.  И у той мысли, что пронеслась в голове Шейна в следующие секунды, не было совершенно никакого оправдания. «Хочу быть ближе, — подумал он ошалело. — Хочу больше. Хочу, чтобы этот запах остался на мне». — Сейчас покажу тебе, как это делается, — пробормотал Розанов. Шейн даже не смог придумать колкость в ответ. Во рту пересохло, мысли искрили и сбоили.  Илья широко расставил ноги, укладываясь на скамью, и Шейну пришлось тут же вскинуть взгляд к потолку, лишь бы не пялиться на отчетливо проступающий через шорты силуэт его члена. Господи блядь. Он вообще носил белье? Или натянул шорты прямо на голое тело?  К счастью, Илья почти сразу снял штангу со стоек, и Шейн был благодарен этому отвлечению. Намного легче было смотреть, как напрягаются и перекатываются мышцы на его руках с каждым повторением, делая вид, что он просто страхует, чем таращиться с приоткрытым ртом на очертания его члена под тренировочными шортами и думать о том, как Илья пах. Грудь у Розанова тоже была, блядь, слишком хороша. Настолько округлая, что казалась почти женской. И мокрый, обтягивающий компрессионный лонгслив это только подчеркивал. Сквозь влажный спандекс отчетливо проступали затвердевшие соски Ильи. А между грудных мышц поблескивал золотой крестик — правда, форма распятия отличалась от той, к которой привык Шейн. Наверное… православный? Это было бы логично. Разумеется, Илья без особых проблем сделал девять повторений со ста восьмьюдесятью пятью фунтами, а потом ещё и вымучил десятое. Выглядело грязно, но повтор все-таки засчитался, и Шейну даже не пришлось вмешиваться.  Максимум Ильи в жиме был фунтов на десять-пятнадцать больше, чем у Шейна, так что удивлен он не был. В основном только раздражен. Остальная тренировка пролетела быстро — ни одному из них уже особо не хотелось убиваться в зале. После еще нескольких подходов на жим Илья пошёл делать сгибания на бицепс, а Шейн занялся прессом и растяжкой. Шейн даже гордился своей выдержкой: за все время он позволил себе лишь три особенно долгих взгляда на Илью через зеркало — наблюдая, как вздувается и сокращается его бицепс и как толстая вена, тянущаяся от плеча через локоть к запястью, восхитительно перекатывается под кожей с каждым повторением. В раздевалке Шейн очень старательно избегал необходимости раздеваться перед Ильей или — господи, блядь, упаси — идти с ним вместе в общий душ. С командой это было нормально: в такой обстановке у Шейна точно не могло встать. Но только вдвоем? Шейн даже не собирался рисковать. Поэтому он остался сидеть в кабинке для переодевания, бездумно листая телефон, пока не услышал, как в душевых выключили воду. Он быстро разделся, обмотав полотенце вокруг талии, и намеренно проигнорировал взгляд Ильи, когда они столкнулись в дверях. Он принял быстрый душ, яростно натирая себе дешевым пенящимся мылом из дозаторов, прикрученных к стенам. В раздевалку вернулся уже переодетым, потому что захватил с собой одежду. К очевидному удивлению Ильи. Брови Розанова взлетели вверх, пока он сидел, развалившись в своей кабинке и уткнувшись в телефон. Волосы у него были мокрые, как и прошлым вечером: потемневшие, блестящие, с тугими завитками. — Голодный? Шейн нахмурился, прислушиваясь к себе. Вообще-то да, немного голодный. Наверное, чуть меньше, чем Илья — он все-таки позавтракал яйцами, а Илья с утра закинулся чистым сахаром, который, скорее всего, сгорел еще до выхода на лед. Но да, он бы поел. — Ага, — кивнул Шейн. — Я купил нарезку и все для сэндвичей. — Не-не-не, — Розанов покачал головой. — Мы пойдем в Breakfast Club. Шейн нахмурился, не совсем понимая, что это такое.  — Но у нас есть еда дома. Дома. Илья жил с ним всего лишь день, и Шейн уже сказал «дома», будто это было чем-то постоянным. Будто это был их дом. Что же, блядь, будет спустя десять дней? Что его ждет? — Был когда-нибудь там? Шейн покачал головой. — Нет, но…  — Давай, пойдем. Там правда хорошо, — сказал Илья, поднимаясь на ноги. — У меня есть наличка, помнишь? Я плачу.  

***

Как выяснилось, Breakfast Club оказался старым дайнером в стиле пятидесятых в Олстоне — всего в паре минут пешком от гарвардского спортивного комплекса. Шейн немного удивился, что они вообще еще открыты под вечер: солнце уже низко висело над горизонтом, а до темноты оставалась всего пара часов. Там почти никого не было, что в целом логично, учитывая, что завтра Рождество. Официантка усадила их в кабинку у окна и принесла два огромных стакана воды с длинными пластиковыми трубочками. Стол слегка лип к рукам, как и блестящие красные сиденья, обтянутые пластиком. Вода оказалась ледяной — стакан был доверху набит льдом. У Шейна аж зубы заныли. Илья поджал губы, внимательно изучая меню, и где-то на задворках сознания Шейн вдруг задумался, не нужна ли ему помощь с переводом. Но потом напомнил себе, что вообще-то этот парень поступил в Гарвард и владел английским достаточно хорошо, чтобы подкалывать Шейна буквально через каждую третью фразу. И в конце концов, Шейну не хотелось обращаться с ним как с ребенком. Если бы у Ильи возникли вопросы, то наверняка он бы сам их задал.  — Ты уже был здесь? Илья сделал глоток воды и кивнул. — Оу, да. После тренировок иногда бываю. Близко. Хорошая еда.  Шейн кивнул, снова невольно задумываясь о том, как в мире много того, что он даже не пытался исследовать. Сколько всего рядом — в кампусе и во всем мире, — а он даже не замечал. — Иногда я прихожу сюда с девушкой из женской теннисной команды. Светлана. Она тоже из России, — Илья сделал еще глоток воды. — Мы знакомы еще с дома. Шейн неопределенно замычал, не совсем понимая, почему Илья вообще упомянул эту девушку. Светлана. Она тоже застряла в Гарварде на праздники? Все из-за России? Шейну теперь что… ждать ее у себя дома во время каникул? Черт, Илья пытался сказать, что у него была девушка. Или что? И почему Шейна это вообще волнует? С какого момента ему стало не все равно?  Стоп. Ильи что… заметил, как Шейн смотрел? Там, в качалке? В раздевалке? Он… — Что будешь? Голос Ильи вывел Шейна из потока навязчивых мыслей. Ему даже не нужно было слишком вчитываться в меню, чтобы понять: все здесь жирное, жареное и не очень полезное. Шейну неожиданно захотелось чего-нибудь из завтраков, хотя время уже перевалило за обед. Наверное, атмосфера круглосуточного дайнера с завтраками целый день действовала именно так. В итоге он быстро остановился на клаб-сэндвиче и имбирном эле, и стоило ему это озвучить, как на лице Ильи появилась кривая ухмылка. — Что, скучно? Илья кивнул с понимающей улыбкой. — Да. — Ну а что же ты закажешь? Как раз в этот момент к ним вернулась официантка с ручкой наготове. Илья поднял на нее взгляд и улыбнулся с неожиданно скромным выражением лица. — Мне омлет с хэшбрауном, пожалуйста. — Какой сыр добавить? Уголок рта Ильи дернулся, и он выжидающе смотрел на нее. — У нас есть чеддер, швейцарский, американский, колби-джек…  — Чеддер, пожалуйста, — быстро перебил Илья. Официантка кивнула, уже повернувшись к Шейну, но Илья снова заговорил. — И черничный панкейк, пожалуйста, — добавил он, указывая на меню. — Всего один? — Мм, а сколько там в порции? — Три, — ответила она. — Тогда три, да. Шейн тихо фыркнул, пока официантка записывала явно безумный заказ Ильи. — Напитки? Илья задумчиво промычал: — Ах да. Милкшейк с «Орео». Вот тут Шейн уже не сдержался — фыркнул вслух, уставившись на него с отвисшей челюстью и выражением искреннего ужаса на лице. — А для вас? Шейн наконец перевел взгляд с Ильи на официантку. — Клаб-сэндвич и имбирный эль, пожалуйста. — Хорошо, — пробормотала она, записывая заказ Шейна. — Скоро будет готово. Стоило официантке уйти, как хитрое выражение на лице Ильи стало еще более шкодливым — будто он специально провоцировал Шейна начать его отчитывать. И это сработало. — Что, блядь, с тобой не так? Плечи Ильи затряслись от смеха. — В зале аппетит нагулял, Кэп. А что, есть проблемы? — он толкнул ногу Шейна своей под столом. — Может, ты просто тренировался не так усердно, раз не голодный. — Голодный, — прошипел Шейн. — А ты просто ненормальный. — Я поделюсь с тобой панкейками, — пожал плечами Илья. — Не хочу, — отрезал Шейн. — Ты даже к ужину не успеешь проголодаться. — О боже мой, Холландер, — простонал Илья, закатывая глаза. — Ну наемся и пропущу ужин, и что? Кому какое дело? Он обхватил трубочку губами, и Шейн невольно проследил, как втянулись его щеки и дернулся кадык, когда Илья сглотнул. Отстранившись от трубочки, он тихо выдохнул и медленно провел языком вдоль пластика. А потом лениво махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху. — У тебя слишком много правил. От этих слов Шейн тут же напрягся. Вообще-то, у него и правда было много правил. Так была устроена жизнь Шейна Холландера. Именно правила давали ощущение порядка, делали его жизнь понятной и предсказуемой.  Вставать в определенное время, чистить зубы определенным образом, всегда надевать сначала правый конек. Есть правильную еду в правильное время. Сначала домашка — потом телевизор. И Шейн не видел в этом ничего плохого. Благодаря этим правилам он вообще-то далеко продвинулся в жизни и не видел смысла что-то менять. Но вместо того, чтобы начать спорить, Шейн лишь пожал плечами. — Тебе тоже стоило бы попробовать. Илья усмехнулся, склонив голову набок и окидывая Шейна оценивающим взглядом. А потом его ухмылка стала еще хитрее. — А тебе — нарушить парочку.