dana street

24 декабря Гирлянды на ёлке уже горели. Вчера Шейн забыл включить их в розетку — обычно это входило в обязанности Хейдена. Тем не менее, глаза его не обманывали. В десять утра, когда он спустился вниз, ёлка горела. Ёлка была маленькой и пестрой — честно говоря, ужасной, — но что было, то было. Они купили ее на рождественской распродаже у церкви Святой Марии — в паре кварталов вниз по Массачусетс-авеню. Она стояла в углу гостиной у окна, так что ее было видно даже с улицы. Кто-то откопал на чердаке дурацкую старую гирлянду с синими лампочками — Шейну они казались слишком яркими и уродливыми. Игрушки тоже были под стать: несколько случайных украшений, развешанных по веткам. В основном что-то гарвардское или связанное с пивом. С домашней, конечно, не сравнится. Но было что-то успокаивающее в том, чтобы в целом иметь дерево дома и хоть частично воссоздавать дух Рождества. Но если Шейн не включил гирлянды, это означало, что Илья… — Доброе утро. Шейн услышал голос Розанова еще до того, как увидел его. Шейн обвел взглядом всю комнату — ни за столом, ни на кухне его не было. Наконец он заметил на одном из диванов огромный ком под одеялом — по размерам явно человек. — Доброе утро, — ответил Шейн, поймав его взгляд. Гостиная у них была устроена так, что два длинных дивана стояли буквой «Г» вокруг журнального столика, напротив телевизора. Илья устроился на меньшем из них, уютно свернувшись под пушистым пледом с символикой Гарварда, укрыв им поджатые ноги, и листал что-то в телефоне. На подлокотнике балансировала кружка. — Я сделал кофе, — зевнув, сказал Илья и присел. Он… Что? Шейн лишь моргнул, застыв на месте чуть дольше, чем, кажется, следовало. Потом коротко тряхнул головой, словно заставив себя снова двигаться, и молча направился на кухню. Шейн, кажется, не объяснял Илье, как работала кофемашина. Хотя, с другой стороны, чтобы разобраться с обычным Mr.Coffee, не нужно быть гением. Одного беглого взгляда по кухне хватило, чтобы понять, как прошли последние двенадцать часов Ильи. В раковине лежали ложка с миской, на дне которой плескалось фиолетово-серое молоко после хлопьев — судя по цвету, на завтрак была как минимум парочка порций Trix. Один стул был отодвинут от стола и так и остался стоять криво — там явно сидел Розанов. И еще в мусорке валялся пустой пакетик из-под Sour Patch Kids — похоже, ночной перекус.  Прошлый вечер прошел почти так же, как и первая ночь Ильи на Дане: они неловко кружили друг вокруг друга, пока в какой-то момент Шейн не извинился и, как приличный человек, ушел спать. Конечно, спать он не лег. Вместо этого он провел два часа в кровати, метаясь между листанием ленты в телефоне и отчаянными попытками почитать книгу. Но он слышал шум телевизора внизу и чувствовал странное желание спуститься. Пойти к Илье, сесть рядом и просто… побыть с ним. Чего он, естественно, не сделал. Потому что не мог. Потому что всего за сутки этой «игры» в их семейную жизнь Илья уже забрался ему под кожу. Розанов был ужасно раздражающим. Невыносимым. Особенно в конце дня — после утренней тренировки на льду, дневного зала, потом этой забегаловки… Но Шейн вдруг поймал себя на том, что его практически не волновало то, как сильно Илья бесил. Он, кажется, даже не сильно возражал. И это уже попахивало проблемами… Ему нужно было сохранить что-то от себя — от Шейна, который считал, что этот парень — просто мелкий засранец. Горячий, да. Но все еще засранец. Так что, нет, Шейн не мог позволить себе сидеть с ним на диване весь вечер и смотреть повторы Law and Order, потому что это было бы слишком. Шаг в очень неправильном направлении. И не имело значения, как сильно его туда тянуло. Вообще-то обычно Шейн не одобрял кофе до еды — знал, какой эффект может иметь кофеин на пустой желудок. Но он был не очень голоден, а кофе был горячим. Кофе, сваренный Ильей. Целая кофеварка! Так что Шейн налил себе кружку и обхватил ее обеими руками, чувствуя обжигающее тепло. Без сливок и сахара — как обычно. Он на секунду прислонился к кухонной стойке, размышляя, что делать дальше. Он мог бы пойти наверх. Или выпить кофе за столом. Или мог бы… присоединиться к Илье на диване? И пить свой кофе там? На другом диване. Боже. Не на том, на котором сидел Илья. Это было бы… ненормально. С другой стороны, поступить иначе было бы грубо, так что Шейн сделал то, что казалось ему правильным. В носках пошлепал обратно в гостиную и устроился на диване напротив. Илья был все в той же серой худи с логотипом Гарварда, как и вчера, и, хоть Шейн и не видел его ног под одеялом, он был уверен, что там были штаны из того же комплекта. Сам Шейн тоже был в командной толстовке — только другой модели и черной, из коллекции прошлых лет. Он совершенно осознанно не стал надевать худи из нового комплекта формы, потому что сразу понял: они бы оказались в одинаковом. И Илья издевался бы над ним до конца жизни. — Это ты включил гирлянду? — зевнув, спросил Шейн. Илья промычал и сделал глоток из кружки. — Ага, — кивнул он. Шейн ожидал какого-нибудь дерзкого комментария о том, какой он неприветливый хозяин или о том, что ему бы поработать над рождественским настроением, но… ничего. Вместо этого Илья просто сказал: — Завтра Рождество, да? Шейн кивнул и наконец попробовал кофе, приготовленный Ильей. Идеальный. — Ага. Он посмотрел на Илью, на мгновение задержав взгляд на лице: на четких скулах и острой линии челюсти. Кадык отчетливо выступал посреди горла. Потом зацепился за золотую цепочку, блеснувшую на груди: крестик лежал на ямке между ключицами. Шейн вдруг задумался, какие рождественские традиции были у Ильи. — А у вас в России празднуют? Ну, Рождество… Илья поджал губы и покачал головой. Очень уверенно. — Нет, не очень. Больше Новый год, — пожал плечами он. — А, да. Точно. Я помню, что читал об этом, — Шейн поставил кружку на большой журнальный столик между ними. — Я на первом курсе ходил на русскую литературу. Брови Ильи приподнялись, а на лице появилось удивленно-заинтересованное выражение. — Правда? — Угу, — отозвался Шейн, ковыряя заусенец большим пальцем — просто чтобы занять себя чем-то, а не пялиться на Илью. Он опустил взгляд, когда кожу резко кольнуло болью и у края ногтя выступила маленькая капля крови. — Просто надо было закрыть какой-то гуманитарный предмет. Но вообще было круто. — Тебе понравилось? — Ага, — ответил Шейн, все еще глядя на заусенец и отдирая кусочек кожи. — Это было тяжело, но мне… мне понравился Толстой. Лучший. И «Доктор Живаго». Я забыл, кто… — Пастернак, — вставил Илья, вынуждая Шейна поднять взгляд. — Это автор. — Ты читал? Илья кивнул и пожал плечами. Брови взметнулись вверх, будто говоря: «Ну, конечно, читал». Это удивило Шейна, хотя он и не понимал почему. Сказать по теме ему было особо нечего. А позориться еще сильнее, признаваясь, что половина произведений уже успела смешаться в кашу, не хотелось. Особенно учитывая, что на первом курсе из-за сильной тревожности учеба давалась ему так себе. Он еще достаточно помнил сюжет «Анны Карениной», чтобы поддержать разговор, но обсуждать его с Розановым не хотелось. Тот наверняка знал о русской литературе куда больше, чем Шейн. Он прочистил горло. — Но Рождество у вас там… позже? Вроде в январе, да?  Илья тихо угукнул. — Если празднуют, да. Седьмого января. Шейн задержал взгляд на его цепочке. — Это потому что вы… православные? Илья тихо фыркнул. Рукой почти на автомате нащупал крестик и поправил его. — Ну не прям, — тихо сказал Розанов. — Моя мама была. Шейн не пропустил того, как Илья использовал прошедшее время, говоря о маме. Он почувствовал прилив паники от того, что, возможно, переступил границы и заставил бедного парня чувствовать себя некомфортно в его доме. — Эй, — быстро сказал Шейн, надеясь рассеять напряжение быстрым переводом темы. — Мы разъебем Принстон для тебя на Рождество. Во взгляде Ильи скользнуло что-то мягкое. А на лице, к облегчению Шейна, появилось знакомое озорное выражение. — Ага, — кивнул Розанов с легкой улыбкой. — Отличная будет игра. Принстон ужасен. Шейн рассмеялся, чувствуя, как с плеч упала гора. — Что вы обычно делаете на Рождество? Шейн, по правде, не ожидал этого вопроса, хотя почему бы и нет? Так работали диалоги: вопрос-ответ. Туда-сюда. Шейн вынужден был себе напомнить: наверняка Илья спрашивал просто из простого любопытства. Не из жадной потребности узнать. — Ну, в сочельник мы обычно ходим ужинать к соседям. Они устраивают что-то вроде вечеринки для всех желающих. Это наша традиция с самого детства, поэтому они мне уже как семья, — Илья кивнул, отпивая из кружки. — Затем на следующий день, на Рождество, мы с родителями просыпаемся и сразу же обмениваемся подарками. Завтракаем и просто весь день проводим в пижамах, смотрим рождественские фильмы. Вечером готовим вкусный ужин. Губы Ильи дернулись. В выражении лица скользнуло что-то игривое. — Дай угадать: слишком скучно для тебя? Илья поджал губы, чтобы сдержать улыбку, или по крайней мере так показалось.  — Нет, — покачал головой он. — Похоже на очень приятный день.  Это прозвучало одновременно ужасно трогательно и искренне для Ильи Розанова. Шейн уже приготовился к тому, что за этим последует какая-нибудь колкость. — А что случилось в этом году? Твоя семья от тебя устала? Поэтому ты не поехал домой? Как по часам. Шейн фыркнул от смеха, потянувшись за кофе и закатив глаза. — Нет. И пошел ты. Мои родители поехали в Японию повидаться с семьей на несколько недель, мне же ехать не имело никакого смысла. Этим утром он уже получил пару фотографий от мамы с горнолыжного курорта в Хоккайдо. Горы выглядели невероятно, и Шейн ужасно завидовал. Но у него была причина не ехать с ними. Получи он травму на лыжне — плакали бы его выпускной год и шансы попасть в НХЛ кровавыми слезами. — А-а, — пробормотал Илья. — Так ты японец? Я так и думал. — Наполовину, по маминой линии, — автоматически ответил Шейн уже отработанной фразой, оставляя вот это «Я так и думал» от Ильи на потом. Когда будет один. — Но вы все же празднуете Рождество? — Эм, да, конечно, — Шейн сделал очередной глоток остывшего кофе. — Она выросла в Канаде. И мой отец — канадец. Так что да, празднуем. Но не очень религиозно. Илья какое-то время молчал, будто обдумывая его слова. — Так это твое первое Рождество без них? Шейн даже не смотрел на это так. Скорее, просто как на первый раз, когда он не поехал домой во время каникул. Но он вдруг осознал, что так оно и было. И ему стало… немного грустно. — Ага, — кивнул он. — Так и есть. Илья пожал плечами. — Тогда мы можем что-то поделать завтра. Сказав это, Розанов сморщил нос и снова пожал плечами, как бы говоря: «А почему бы и нет?» Шейн ненавидел то, как внутри у него начало все трепетать от бабочек. Он еще не сильно думал о том, как проведет Рождество в этом году. Наверное, приготовит себе что-то посредственное и будет смотреть какой-нибудь рождественский фильм. Честно говоря, Розанов в это уравнение не входил. И это казалось странным. В последние дни перед приездом Ильи Шейн постоянно представлял, как пройдут их зимние каникулы, но подумать о совместном Рождестве даже не мог. Рождество… С Розановым?.. — Хм, ну можно… — лицо Шейна покрылось румянцем. — Есть идеи? Илья снова пожал плечами, сделав жест рукой, как бы показывающий безразличие. — Не знаю. Мы могли бы куда-нибудь сходить. Например, поужинать.  Шейн был… ошеломлен. Хотя, может быть, Илье просто не нравилось, как Шейн готовил. — Можно, да, — задумчиво ответил Шейн. Он быстро понял: если к американскому Рождеству относились так же серьезно, как канадскому, то все наверняка будет закрыто. Ему всегда казалось, что в Кембридже — в целом в Бостоне — преобладают ирландские католики. А у них все строго. — Хотя погоди. Кажется, не получится. Здесь будет все закрыто. Илья промычал, а после паузы снова заговорил. — Ну, может, ресторан не для… белых людей. А японский или что-то в этом духе, — Илья выжидающе на него посмотрел. — Рамен. Шейн закашлялся в кружку, едва не подавившись глотком уже холодного кофе. В какую игру Розанов играл? Шейн вдруг подумал: не слишком ли остро он реагировал. Все, что между ними произошло за последние два дня, смешалось вдруг в одну кучу: все эти вопросы и разговоры по утрам. Все это было… неожиданно чересчур. Шейн хотел перевести разговор в другое русло, хотел вежливо отказать и сказать, что лучше проведет тихий день дома, читая книгу. Хотя в этом бы не было ни единого слова правды. Ему хотелось сказать, что дома они не так уж часто ели японскую еду, что в обычных ресторанах все равно не приготовят так, как иногда делала его мама, и что на Рождество у них в семье типичная чертова курица с пармезаном. Но сам факт, что Илья, узнав, что это будет первое Рождество Шейна в одиночестве, вдруг предложил «отпраздновать раменом»? Чтобы Шейн не чувствовал себя одиноким? Может, это было самонадеянно, но все же… вроде как мило? Затем Шейн понял, что это наверняка тоже первое Рождество Ильи в одиночестве. Первое Рождество вдали от дома, от семьи, любимой еды и традиций, какими бы они ни были. Хотя… не совсем в одиночестве. Они ведь были не одни, верно? Шейну хотелось сорваться с дивана, открыть входную дверь и убежать из своего чертового дома. Но вместо этого он вдруг услышал собственный голос: — Хорошо.  Илья кивнул с серьезным, почти непроницаемым видом. В комнате повисла неловкая пауза, пока они оба пили кофе. Шейн лихорадочно думал, куда теперь свернуть разговор, как увести его подальше от слишком личной территории. Ему не хотелось рассказывать о себе больше, даже если бы это было совершенно безобидно. Самосохранение. Вот что ему сейчас было нужно. Самосохранение. И лучший способ сохранить себя — оставить между ними дистанцию. Он допил остатки кофе и медленно поднялся на ноги. — Эм, я пойду… поделаю дела. А затем потренируюсь. Внизу. Илья кивнул, и Шейн почувствовал прилив паники. Что, если он воспринял это как приглашение? Что, если подумал, что Шейн хочет, чтобы они позанимались вместе? Внизу? Недостроенный подвал в их доме на улице Дана был маленьким и грязным. В дальнем углу стояли аэробайк и свободные веса, напротив стиральной машины. Хотя Илья наверняка это и так знал — он точно там был во время вечеринок. Для двоих там толком не было места. Он же должен это понимать, да? Шейн хотел сделать немного йоги после тренировки. Он бы сделал вчера, если бы Илья не был в качалке с ним. Как-то не хотелось, чтобы Розанов пялился на него в позе собаки мордой вниз, и давать ему целое поле для новых подколов. — Хорошо, — кивнул Илья, когда Шейн поднялся. — Я думал, может, пойти побегать.  От этой мысли Шейн вздохнул с облегчением. Тогда дом будет предоставлен только ему одному сколько… час? Или даже полтора? — Хорошая идея, — сказал он со слишком большой долей энтузиазма. А затем повернулся в сторону кухни и бросил через плечо: — Спасибо за кофе.  — Ну да, ты спал как убитый, — крикнул вслед ему Илья, тоже направляясь на кухню. — Пришлось самому о себе позаботиться. Шейну хотелось буркнуть в ответ что-то язвительное, пока он ставил кружку в раковину. Что-нибудь вроде: «Это вообще-то моя единственная неделя отдыха за весь год. Я просто хочу выспаться». Но он резко осекся, когда повернулся и почти уткнулся Розанову прямо в грудь. Он дернулся от неожиданности, отступая и прижимаясь поясницей к кухонной стойке. Илья же потянулся вперед, чтобы тоже поставить кружку. — Извини, — выдохнул Шейн, поднимая взгляд на Илью.  Первокурсник лишь пожал плечами. — Сделаем что-то особенное на завтра? Ужин? — Эм… — Шейн моргнул. Илья был близко. Слишком близко. Он, блядь, забыл, как дышать. — Нет, — ответил он, поспешно отодвигаясь в сторону от Розанова. — Ничего такого, думаю. Я собирался доесть то, что уже приготовил. — А. Ладно. — Ага, ну… — Шейн неловко кивнул в сторону лестницы, отчаянно стараясь выбраться из этой ситуации. Илья лишь раз кивнул в ответ, и Шейн наконец смог уйти, надеясь, что со стороны не выглядело так, будто он позорно сбежал.    

***

После ухода Ильи Шейн получил гораздо больше пространства, чем рассчитывал. Немного побродил по дому, прибираясь тут и там, пока Илья не ушел на пробежку в тайтсах и ветровке Harvard hockey. Наушники уже были у него в ушах, поэтому он просто вышел за дверь, толком не попрощавшись. Шейну было стыдно за то облегчение, которое он почувствовал. Он спустился в подвал и начал готовиться к тренировке — румынской тяге и болгарским выпадам с гантелями, которые хранились там же. Вес был совсем небольшой — далекий от его максимума, — поэтому ему пришлось сделать какое-то безумное количество повторений, чтобы ощутить нагрузку. До и после силовой он какое-то время покрутил аэробайк — сначала для разогрева, а затем, чтобы остыть.  Потом он расстелил старый коврик для йоги прямо на грязном полу подвала и поморщился, поймав себя на мысли, что кататься по неровному бетонному полу — перебор даже для него. Из подвала он все же перебрался в спальню, наотрез отказавшись заниматься йогой в гостиной, встревоженный тем, что Илья наткнется на него, вернувшись домой. Домой. Ну вот опять. Домой. Как будто Дана была домом Ильи. Господи, ему срочно нужно прийти в себя. К моменту, когда солнце уже клонилось к горизонту, Шейн начал немного переживать: Розанов все еще не вернулся. Он закончил йогу почти час назад, успел за это время сходить в душ и закинуть стирку. Он даже чуть не спросил Розанова, есть ли у него что-то для стирки, и заглянул в комнату Хейдена, рассчитывая увидеть разбросанные по полу вещи. Но на удивление, там было чисто и опрятно. Небо медленно выцветало в молочно-розовый, обещая вот-вот разразиться невероятным закатом. Время близилось почти к ужину. Ну, или к ужину по меркам Шейна. Ильи не было дома слишком долго. Шейн взял телефон и решил позвонить ему, одновременно задаваясь вопросом: а если бы что-то случилось с Ильей, ему вообще позвонили бы? Не мог же Шейн быть его экстренным контактом? Или мог? Как бы Шейн к нему ни относился — а его чувства, честно говоря, метались из крайности в крайность, — он, блядь, по сути, нес ответственность за Розанова во время каникул. Вибе оставил его на попечение Шейна. Да, формально Илья был совершеннолетним, но все же на ближайшие полторы недели находился под «опекой» Шейна. Вибе доверил ему… ну, заботиться о нем, наверное. Что, блядь, он скажет тренеру и всей команде, если за это время со звездным новичком что-то случится? Он нажал на контакт Розанова и слушал гудки, с каждым сигналом начиная нервничать все сильнее. — Привет, это Илья, и я никогда не слушаю голосовую почту. — Черт, — прошипел Шейн. Он вскочил на ноги без четкой идеи, что делать, начав метаться по комнате. В следующую же секунду он услышал, как скрипнула входная дверь, и последующие тяжелые шаги. — Господи боже, — прошептал он, закрыв глаза ладонью. Сердце забилось где-то в горле, и в тот момент он понял, что не побежит на Розанова вниз с криками, как бы ему ни хотелось. А ему хотелось схватить его за плечи, встряхнуть и выкрикнуть: «Какого хрена ты меня так напугал?» Но это уже было бы… Нет. Такого позволить он себе не мог. Это вообще ненормально — так паниковать из-за подобного. Илья, очевидно, был взрослым человеком. Он уже пять месяцев жил в штатах один. Ну, в гарвардском общежитии, но все же… Розанов уже успел показать ему место, в котором Шейн никогда не был. И, наверняка, у него была еще масса таких на примете. И вообще… Может, Илья был не один. Может, он был с кем-то. Шейн в первый вечер достаточно четко дал понять, что приводить сюда девчонок будет… Не круто. Так что, может, он был с кем-то на стороне? Дома… у какой-нибудь девчонки? Его не было — сколько — четыре часа? Этого времени достаточно, чтобы… — Холландер? Шейн заставил себя подняться и спуститься вниз — гораздо медленнее, чем ему хотелось. Он сжал кулаки, чтобы скрыть дрожь в руках, и втянул воздух через нос, размеренно выпуская через рот, словно задувал свечу.  — Привет, — сказал он, спустившись вниз и заметив Илью у двери: тот как раз стаскивал кроссовки. Илья через голову снял влажную ветровку, кидая ее к ногам, и Шейн услышал, как под ней смялась бумага. — Тебя долго не было. Илья коротко угукнул и шмыгнул носом. — Я звонил тебе, — добавил Шейн, остановившись у подножия лестницы и теперь стоя прямо перед ним.  Только сейчас он толком рассмотрел Илью. Тот выглядел растрепанным, вспотевшим и замерзшим одновременно. Его волосы были темными и влажными. От него пахло морозным воздухом вперемешку с его теплым, родным запахом, и Шейну отчаянно хотелось вжаться носом между его грудных мышц и вдохнуть. — Ага, я почувствовал телефон, — ответил Илья, хлопая себя по бедру и вытирая текущий нос запястьем. — Но я уже почти был дома, а руки были заняты. Шейн попытался задавить то, как от слов «почти дома» что-то сладко сжалось в животе. А потом задумался, что Илья имел в виду под занятыми руками. Он повернул в сторону гостиной и увидел две коробки от пиццы на журнальном столике. — Я не знал, какую ты любишь, а потом вспомнил, что ты скучный, поэтому одна из них сырная. У Шейна сам собой вырвался недоверчивый смешок. — Ты не должен был… — сказал он, поворачиваясь к Илье. — Я же сказал, что доем остатки еды. — Первокурсник только пожал плечами, чуть скривив нижнюю губу. — У меня суточные. Надо тратить. Я хотел пиццу. Это для меня. Но я делюсь. И по выражению лица Ильи Шейн понял, что выглядел совсем не так равнодушно, как пытался. — Что-то не так? Шейн отвел взгляд. — Я просто… переживал, наверное, — сказал он, стараясь добавить в голос хоть немного жесткости. — Оу, Капитан, — проворковал Илья, хлопнув Шейна ладонью по щеке. — Волновался за меня? — Отъебись, я не волновался за тебя, — парировал Шейн. — Я переживал, что Вибе меня грохнет, если с тобой что-то случится. Но это никак не смыло той мерзкой ухмылочки с лица Ильи. — Я пойду в душ, не скучай так сильно, — поддразнил он. — Начни пиццу без меня, если хочешь. — Я пока не голоден, — раздраженно ответил Шейн. Илья закатил глаза. — Хорошо, тогда не начинай. Мне все равно. Он нарочито громко потопал по лестнице, а Шейн за его спиной страдальчески простонал.  

***

Розанов спустился вниз всего через пару минут — все в тех же спортивных штанах и толстовке, которых ходил с утра. Теперь от него пахло мылом Шейна.  Шейн наблюдал за тем, как он достал две тарелки с полки и несколько салфеток, а затем понес это все к дивану — видимо, устраиваться на ужин. Розанов ничего не спрашивал, поэтому у Шейна даже не было повода отказаться, когда он включил телевизор. Первокурсник вытащил себе на тарелку два жирных куска пепперони и откинулся на диван, закинув ноги на другой конец. Шейн взял себе кусок сырной пиццы, ворча про себя от раздражения, что Илья правильно угадал. Сырная была его любимой. Он молча откинулся на диван, балансируя тарелкой на коленях и стараясь выглядеть куда более расслабленным, чем был на самом деле.  Шейн был уверен, что они включат какой-нибудь рождественский фильм — на дворе все же было Рождество, — но Илья вдруг удивленно хмыкнул и остановился на матче Patriots. Игра только вошла во вторую четверть. На экране густо валил снег, заметая игроков. Счет был 7:0 — Bills проигрывали Pats. Судя по всему, матч проходил в Буффало. — Это ты хочешь посмотреть? Шейн почти ничего не знал об американском футболе — только то, что нужно как можно дальше протащить мяч по полю и не дать себя завалить. Какие-то сходства с хоккеем были — хотя бы весь это жесткий физический контакт, — но различий все же больше. И если уж Шейну игра казалась дурацкой, то как Розанову, русскому парню, который жил и дышал сложнейшими деталями хоккея, она могла нравиться? Илья промычал с набитым пиццей ртом. — Нелепый спорт, правда? — сказал Илья, пожав плечами и широко распахнув глаза. Он прикрыл рот кулаком, потому что все еще жевал. — Они как пещерные люди. Из-за них я чувствую себя… Не знаю. Балериной на льду. Шейн усмехнулся его объяснению, хотя прекрасно понимал, что он имел в виду. Их спорт действительно требовал куда больше тонкости. И хотя хоккей трудно было назвать изящным видом спорта, в нем определенно присутствовала какая-то грация. Одно только владение клюшкой требовало ловкости и точности. А еще работа ног — способность скользить по льду так, словно это что-то очень естественное. Они перебрасывались комментариями по ходу игры — прямо как два самых обычных парня, у которых была пицца и футбол по телевизору. И Шейну даже казалось, что у него неплохо получалось — вот так вот легко проводить время с Ильей. Постепенно он и правда начал расслабляться: сидел, укутавшись в уютный плед, чувствуя, как уже съеденные куски пиццы согревали изнутри.  Было еще даже не восемь вечера, когда взгляд медленно поплыл, и он вдруг задумался, что случится, если он совсем немного прикроет глаза. Это вообще-то его дом. Ему можно. Да и на диване он обычно долго не спал — все равно неудобно. Он мог бы пойти в кровать, как делал это две ночи подряд. Ну, не совсем так. Потому что две прошлые ночи он не сидел рядом с Ильей и ничего с ним не смотрел. Как трус. Сейчас ему меньше всего хотелось выбираться из теплого кокона пледа и подниматься с дивана. Поэтому он позволил себе прикрыть глаза и расслабить челюсть. Последнее напряжение покинуло грудную клетку. Комментарии и рев трибун по телевизору стали лишь легким фоновым шумом, и Шейн провалился в легкую, зыбкую дрему. Когда он очнулся, во рту было сухо, а шея затекла. Телевизор все еще шумел где-то на фоне — теперь там шло какое-то обсуждение матча, которое Шейн не мог уловить. Он застонал, поворачиваясь, потому что спина затекла и ныла. На ощупь поискал за собой телефон. И, моргнув пару сотен раз, наконец разлепил глаза. На экране светилось: 00:38, 25 декабря. «Счастливого Рождества», — сухо подумал он. Шейн быстро оглядел комнату и понял, что не он один отключился на диване. Розанов спал рядом — их головы оказались близко почти в углу, где диваны сходились буквой «Г». И отрубился он, кажется, намертво. Рот был чуть приоткрыт, губы расслаблены и неподвижны. Идеальный изгиб верхней губы выделялся даже во сне. Золотистые кудри падали на лоб, мягко обрамляя острые черты лица. Было в этой версии Розанова что-то умиротворенное — не для глаз других. Без вечного шума, движения и постоянных подколов. Просто молча спящий Илья. Руки были сложены под щекой, ладонь к ладони, почти как у ангела на какой-нибудь картине эпохи Ренессанса. Боже, он действительно был очень красив. И в этот момент Шейн с ужасным неудобством осознал, что проснулся со стояком. И сейчас он пялился на Илью с этой чертовой бешеной эрекцией.  Не было ничего необычного для парней в его возрасте просыпаться со стояком, напомнил себе Шейн. Для него в этом тоже не было ничего необычного. В большинстве своем Шейн просыпался с утренним возбуждением. Просто… обычно это все-таки происходило по утрам, а не ночью. И когда он был один в постели, а не на диване и не с… кем-то. Член болезненно упирался в резинку спортивных штанов, и Шейн машинально опустил руку вниз, сжимая себя через ткань и пытаясь снять хоть немного напряжения. Он сонно зевнул, просунув ладонь под пояс и обхватив себя рукой. Пока Илья Розанов спал в той же комнате. В паре метров от него. Шейн сжал себя крепче, прикусив зубами нижнюю губу, чтобы подавить стон, готовый вырваться из горла. Блядь. Это была чертовски тупая затея. Шейн реально не мог представить, что кончит прямо здесь — не тогда, когда Илья Розанов лежал на соседнем диване. Это было бы пиздец каким конченным поступком сразу на всех уровнях, и его гордость пострадала бы не меньше. Да и по отношению к Розанову это тоже было бы странно, хотя, наверняка, он бы еще и остался польщен этим фактом. Наверняка бы выдал что-то самодовольное своим низким голосом с акцентом: «Мм, ну это не впервые». И, блядь, стоило Шейну только представить его голос, как он потёк. Он уже по-настоящему провел рукой по члену — один раз, потом еще, — и вздрогнул от удовольствия, не отрывая взгляда от безупречного лица Ильи. Пальцы на ногах поджались сами собой, когда взгляд упал на его губы, и Шейн невольно подумал, каково было бы провести по ним языком. Ему казалось, что он сейчас просто взорвется. Он уже был близко, и сама мысль о том, чтобы подняться и уйти, лишить себя этого блаженного ощущения, когда оно вот-вот его настигнет, казалась почти невозможной. Илья не подавал никаких признаков того, что мог проснуться. Илье бы это понравилось, подумал Шейн. Ему бы понравилось, что Шейн ослеплен удовольствием от одного его сонного, расслабленного лица.  В голове одна за другой вспыхивали картинки их странной близости за последние несколько дней, как будто плотину окончательно порвало. Илья в зале, мокрый от пота и нагрузки. Илья после душа, с влажными блестящими кудрями. С запахом чертового мыла Шейна. Илья, обхвативший губами трубочку, с мелькающим кончиком языка, утолявший жажду. Илья, сиявший от восторга, с горящими глазами, когда они неслись по льду к воротам. Вместе. Он бы еще и подсказывал ему, наверное. Шептал бы Шейну в ухо: «Кончи для меня, Холландер». Почти как он рявкнул на него вчера в тренажерке: «Давай же, Кэп». Шейн закрыл глаза. Кончи для меня, Кэп. Он практически ощущал дыхание Ильи на своей шее. И этого оказалось достаточно. Шейна накрыло резко и сильно: он кончил прямо себе в ладонь под спортивными штанами от одной только мысли о голосе Розанова у себя под ухом. — Блядь, — дрожащим шепотом выдохнул Шейн. Его накрыло неожиданной волной стыда. Он простонал и встал, вытирая руки о ткань боксеров под штанами. Плед соскользнул с него обратно на диван. Часть его хотела поднять первокурсника, похлопать его по плечу и сказать: «Эй, пора спать, чувак». Илья наверняка проснется таким же убитым и пожалеет, что не перебрался в постель Хейдена. Но Шейн не мог заставить себя этого сделать. Не мог допустить даже мысли, что Илья увидит его — разгоряченного и тяжело дышащего. Не мог допустить, что Илья почувствует чертов запах того, что все еще липко и влажно ощущалось между ног. Пиздец, он такой конченный. Шейн буквально взлетел по лестнице, будто диван внизу, черт возьми, горел. Словно с места преступления. Уже на полпути осознал, что его шаги могли разбудить Розанова, но так и не рискнул повернуться, чтобы проверить.  Шейн закрыл дверь ванной и начал яростно намывать руки, коротко и рвано дыша. Блядь. Этого больше никогда — никогда! — не должно повториться. Он не стал принимать душ — на случай, если все же разбудил Илью. Вместо этого взял мокрый полотенчик себе в комнату и вытерся, стирая с бедер следы «преступления». Очевидно, завтра ему нужно будет загрузить еще одну чертову стирку. Потом Шейн еще долго лежал без сна, пока его разум одолевали бессвязные мысли. Бледный лунный свет растворился в тусклом предрассветном сером, когда он наконец провалился в беспокойный сон.