dana street

27 декабря На прикроватной тумбочке зазвонил будильник, и Шейн простонал, уткнувшись лицом в подушку. Ему снова приснился парень. Этот парень уже бывал раньше в его снах, но ускользал каждый раз, когда Шейн открывал глаза, всегда неудовлетворенный. Сны почти всегда были одинаковыми по своей природе и структуре. Сначала парень представлялся безликой, безмолвной фигурой. Словно духом. Загадкой. Но по мере того, как сон продолжался, парень расцветал у Шейна на глазах, и скрытое желание выходило наружу. Золотисто-каштановые локоны и теплые глаза цвета озера, в котором он плавал в детстве, — оттенки карамельного, голубого и зеленого, идеально гармонирующие друг с другом. Хуже всего было то, что сны никогда не становились откровенно сексуальными. Шейн никогда не спал достаточно, чтобы дойти до этого момента. Всегда просыпался до финальной точки. Возможно, все это потому что у него было слишком мало опыта в настоящей жизни — вероятно, не хватало фантазии, чтобы представить эту сцену даже во сне. Его сны всегда были историями близости с этим мужчиной — чувственными сценами, пропитанными обожанием и благоговением. В снах Шейна они всегда обнимались, и сам Шейн был маленькой ложечкой. Его ласкали и держали. Парень целовал его лицо и сжимал руки. Улыбался ему своей фирменной кривоватой улыбкой, и от этого все казалось до боли настоящим. В своих снах он никогда не был Холландером, никогда не был Капитаном. В своих снах он всегда был просто Шейном. Во сне он слышал свое имя, произнесенное этим глубоким, бархатным голосом. Акцент ласкал каждую букву, словно поцелуй. Это был самый сладкий звук на свете. Он уже и правда начинал ненавидеть просыпаться. Но просыпаться в темноте — это какой-то отдельный круг ада. Время было почти такое же, как когда он вставал на тренировку, но без мотивации идти заниматься, вылезать из кровати совершенно не хотелось. Он проморгался, пока экран телефона наконец не перестал расплываться перед глазами. 5:56 утра. — Господи боже, — прошептал Шейн, шаря по тумбочке в поисках очков. Он открыл сообщения. Мама: Готовы, как только ты будешь готов! Шейн недовольно заворчал, поднимаясь на ноги. Почему он вообще согласился созвониться в такое время? Да, его родители были на четырнадцать часов впереди, но разве нельзя было подождать, пока он немного проснется? Например, созвониться в восемь вечера по его времени, тогда бы у них было… десять утра в Японии? Почему они этого не учли? На ощупь пробираясь по комнате и стараясь как можно дольше не включать свет, он провел руками по столу, разыскивая наушники и книгу. После разговора, который наверняка затянется на час, уснуть уже явно не получится. Так что можно предпринять попытку почитать.   Пальцы наткнулись на мягкий плюш. Медвежонок, которого Илья подарил ему на Рождество. Черт. Зачем он вообще принес его в свою комнату? Чтобы он сидел на столе и насмехался над ним? Наконец найдя наушники и книгу, Шейн на цыпочках спустился вниз, надеясь, что не разбудит Розанова за соседней дверью. Солнце еще не взошло, поэтому он включил в гостиной лампу и устроился на диване, натянув на ноги плед. Подключил наушники к телефону и нажал на мамин контакт. Несколько секунд на его экране отражалось заспанное лицо, пока в динамике звучали гудки. Потом экран заполнило лицо мамы. — Привет, малыш! Шейн не смог сдержать улыбку, увидев восторг матери. Вокруг ее шеи был обмотан плотный шарф, а щеки порозовели от мороза. У них уже наступил вечер — около восьми. — Привет, мам, — тихо ответил Шейн, стараясь не шуметь. — Папа тоже здесь, — с улыбкой сообщила она и повернула телефон мужу. — Конничива! Шейн и Юна одновременно застонали от этого банального приветствия. Всегда было забавно, когда папа пытался говорить по-японски. — Привет, пап, — усмехнулся Шейн. — Мы скучаем! — Юна снова вернула телефон к себе, а Дэвид смотрел в камеру из-за ее плеча. — Я тоже по вам скучаю, — ответил Шейн. — Хотя, кажется, вы там и без меня неплохо веселитесь. На лице его матери одновременно промелькнули радость и чувство вины. Судя по фотографиям, которые они присылали, путешествие было невероятным: лыжи, горные маршруты, еда — мама фотографировала буквально каждый прием пищи, — и всевозможные туристические развлечения.  — Мы и правда отлично проводим время, — со смущенной улыбкой ответила она. — Но нам тебя очень не хватает! — тут же вставил Дэвид. — Да! — мама серьезно кивнула. — Мы правда скучаем, Шейн. Он фыркнул. — Хотел бы я быть с вами. — В следующий раз, — тут же сказал папа. Прошло, наверное, уже лет десять, с тех пор как они были в Японии все вместе. До этого Шейн помнил лишь одно путешествие — тогда он был совсем ребенком. Так что до «следующего раза» явно было далеко. А еще к тому времени он, возможно, будет слишком занят карьерой, в которой по-прежнему нельзя рисковать и ломать ноги на горнолыжных курортах. Так что, возможно, не будет никакого следующего раза. От этого под ребрами неприятно заныло. — Ага, — сказал Шейн с натянутой улыбкой. — Обязательно. Они еще немного поболтали о том, чем Холландеры занимались в последнюю неделю: Юна подробно рассказывала о горнолыжном курорте на Хоккайдо, где они отдыхали, а потом о времени, которое они провели с ее дальними родственниками в Нагое. Эта поездка была по-настоящему особенной для мамы — она наконец воссоединилась с семьей, с которой не виделась больше десяти лет. Когда темы, связанные с Японией, исчерпали себя, разговор свернул к Шейну — он этого ожидал, но не был готов.  Шейн охотно рассказал, что каникулы проходили спокойно: много свободного времени, много тренировок. Упомянул и снег за окном. На самом деле он шел всю ночь. В конце концов разговор коснулся его нового соседа на зимние каникулы, и дальше увиливать уже не получалось.  Когда Вибе сообщил ему новость, Шейн слишком много жаловался, поэтому его родители были в курсе ситуации. Но вот о том, что все оказалось не так ужасно, он еще им не рассказывал. — Как там дела с этим первокурсником? Он из России, да? Напомни, как его зовут? — Илья, — кивнул Шейн, осознав, что это первый раз, когда он вот так произносит его имя вслух. Не Розанов. Просто… Илья. — Точно, Илья, — отозвалась Юна, прикрывая глаза и кивая, словно мысленно перебирала состав команды. — Розанов. Помню. Родители старались приезжать на как можно большее количество матчей, хотя из-за расстояния между ними и Гарвардом получалось не так часто. Но все же. Для родителей, живущих в другой стране, они приезжали много. А когда приехать не удавалось, всегда смотрели прямые трансляции. — Так что, — она выжидающе посмотрела на Шейна. — Как он? Шейн прочистил горло и вынул один наушник, оглядываясь на лестницу. Он даже и не знал, что сказать.  — Он… эм, хорошо, — в итоге сказал Шейн, потому что это было просто и правдиво. У Ильи была крыша над головой и кровать для сна. Еда в желудке. Суточные, прожигающие дыру в кармане. Все у Ильи было замечательно. Шейн о нем заботился. Именно то, что он не произнес вслух, тяжелым грузом лежало в груди. «Я ненавижу его не так сильно, как думал, — хотел сказать он. — Да я в целом его не ненавижу». «Нам весело». «И это меня очень пугает».  — Хорошо? Ответ, видимо, Юну не удовлетворил. — Просто он не похож на людей, с которыми ты обычно ладишь, — продолжила она. Шейн застыл и машинально оглянулся через плечо, несмотря на наушники в ушах. Он знал, что мама имела в виду. Илья не был похож на Хейдена, Джей-Джея или Митти. Она говорила не о таком «типе». Но все же. — Ну да, он… — Шейн задумался, подбирая слова. — Немного другой. — Это еще мягко сказано, — с иронией ответила мама. — Юна! — Что? — мама оглянулась и посмотрела на отца. — Ты видел, как этот парень играет! Вечно дерзкий: то кого-нибудь впечатает в борт, то спорит с судьей.  За ее спиной Дэвид пожал плечами. — Он хоккеист. — Как и Шейн, — нахмурилась Юна, снова поворачиваясь к экрану. — Я вообще-то тоже частенько кого-то впечатываю в борта, — возразил Шейн, закатив глаза. — И он отличный игрок, — добавил он немного оборонительно. Губы Юны сложились в удивленную полуулыбку. Следующим заговорил Дэвид. — Вы много времени проводите вместе? Взгляд Шейна заметался по экрану, затем снова скользнул через плечо. — Мм, ну да, — он коротко рассмеялся. — Он же живет здесь. Поэтому да… мы чем-то занимаемся. Все круто. Родители переглянулись с задумчивым видом, словно такой ответ их удивил. Возможно, даже приятно удивил. Шейн надеялся, что так и было. — Это с ним я ходил есть рамен на Рождество, — продолжил Шейн, сам не зная почему. Просто само вылетело, бесконтрольно. Будто ему было необходимо объяснить все родителям, исправить их представление об Илье, чтобы они поняли, какой он… Какой именно? Классный? Неужели Шейн так и правда думал? Он вовремя прикусил язык, чтобы признаться, что это была идея Ильи. Что платил тоже Илья. И почему-то это смутно напоминало свидание.  — Ну ладно, — кивнула мама. — Не знаю почему, но подумала, что ты был с кем-то другим. Да нет никого другого, — хотелось сказать Шейну. На кампусе никого не осталось. В Кембридже никого не осталось. Да что там, кажется, на всей чертовой планете никого не осталось. Я словно застрял на необитаемом острове, и он — единственная душа рядом.  Вместо этого он просто кивнул, надеясь, что получится сместить тему с Ильи. — Ну, это… здорово, — добавил папа, как и обычно это делал. Пожалуй, его главным талантом было умение каким-то образом разряжать любое напряжение между матерью и сыном. — Да, — твердо ответил Шейн. — Здорово.  

***

— Не знал, что ты носишь очки. Шейн оторвал взгляд от книги и увидел заспанного Розанова, стоящего у подножия лестницы. Он заложил палец между страницами, чтобы не потерять место. Наконец дело сдвинулось с мертвой точки в этой невероятно подробной и до ужаса сухой истории об олимпийской золотой сборной Канады 2002 года.  — Ой, нет, — ответил Шейн, сняв очки. — Обычно просто для чтения. Илья расплылся в улыбке. — Такой ботаник. — И тебе доброе утро, — проворчал Шейн, потянувшись, чтобы положить очки и книгу на журнальный столик. — Нет-нет-нет, не останавливайся, пожалуйста, — хихикнул Илья, отмахиваясь рукой. — Я оставлю тебя наедине с твоей милой ботанской жизнью, — добавил он, направляясь на кухню. Милой? А он точно правильно его расслышал? Розанов сказал «милый»?    

***

Прогноз обещал ночной норд-истер, и погода не подвела. Снег за окном валил стеной все утро. Крупные, пушистые хлопья укрывали город мягким белым покрывалом.   Лишь к полудню снег начал стихать. Ветки деревьев замерли, обведенные четким белым контуром. Все машины во дворе оказались погребены под снегом, и хотя снегоуборочная техника все время проезжала по улице, Шейн не видел ни одной машины в движении.  По словам синоптика по телевизору, за ночь выпало около восемнадцати дюймов снега. И это немедленно пробудило что-то в глубинах его канадской души. Он не мог просто смотреть на снег за окном и ничего с этим не делать. И, кажется, у Розанова были те же инстинкты. — Надень шапку, — строго велел Шейн, когда они застегнули их одинаковые черные хоккейные парки с символикой Гарварда. — Да, сэр. Шейн со стоном открыл шкаф в прихожей, достал свою вязаную шапку с логотипом «Сенаторс» и ткнул ею Илье в грудь. — Не называй меня сэром, — отвечает Шейн. — Я ведь тебе уже говорил. — Но ведь ты за меня отвечаешь, — с притворной серьезностью ответил Илья. Шейн лишь кинул на него угрожающий взгляд. — Теперь понятно, почему они сделали тебя Капитаном, — продолжил Илья, натягивая шапку на глаза. — Такой властный. — Заботиться о том, чтобы один из твоих товарищей по команде не подхватил грипп, не равно быть властным. Илья промычал. — Один из твоих лучших товарищей по команде, — подмигнул он. Шейн закатил глаза. — Надеюсь, ты понимаешь, что, как только мы выйдем, я сразу же кину тебя в сугроб. — Попробуй, Капитан.

***

Оказалось, чтобы двое студентов превратились в детсадовцев, нужно всего ничего. Достаточно парочки футов выпавшего снега и соревновательного духа. Едва они спустились с крыльца, Шейн сдержал свое обещание и всем весом толкнул Розанова в нетронутый снежный покров. Розанов выглядел совершенно ошарашенным, когда рухнул на спину. К счастью, пушистый снег смягчил падение. Он низко выругался по-русски, прежде чем вскочил на ноги и заорал: — Тебе конец, Холландер! Так прикасаться к Илье было гораздо проще: толкать его и позволять толкать себя в ответ. И все это под видом безобидных игр в снегу. Они перебрасывались кое-как слепленными снежками сбоку от дома, протискивались между забором и занесенными снегом мусорными баками, носились по заднему двору.  Здесь не было ни нападения, ни защиты. Это была война. И каждый был сам за себя. И если Шейн замешкается на секунду, его быстро собьют с ног. Но если Илья сам потеряет бдительность, Шейн может отплатить тем же.  В какой-то момент Шейну даже пришла безумная идея покататься с Ильей на санках. Правда, он не помнил, есть ли вообще санки на чердаке, да и горки наверняка были забиты настоящими детьми. А не студентами, которые ими притворялись.  Часа на морозе хватило, чтобы промочить спортивные штаны насквозь и замерзнуть до костей. Шейну пришлось буквально молить о перемирии, указывая на то, что серые штаны Ильи стали на тон темнее от влаги и что если они еще немного побудут на холоде, то с легкостью заработают воспаление легких.  Как и всегда, Илья для приличия начал спорить, назвал Шейна командиром и не умеющим веселиться занудой, но все же уступил. Шейн знал: так и будет. Смеясь так громко, что эхо разносилось по дому, они вернулись внутрь и начали стаскивать мокрую верхнюю одежду еще в дверях. — Хочешь пойти в душ? Шейн поднял голову. Глаза Ильи искрились в мягком свете зимнего вечера. Тот уже стянул с себя мокрую толстовку хоккейной команды Гарварда, оставшись по пояс голым. Кожа на груди раскраснелась от холода и жары одновременно и поблескивала от пота.  По торсу рассыпались светло-коричневые родинки, и от их количества кружилась голова. Шейн хотел пересчитать их все. В полумраке между грудных мышц поблескивал золотой крестик, лежавший на темных волосках на коже. Шейн запнулся, не находя слов. Кончик языка Ильи скользнул по обветренной нижней губе, а затем он прикусил ее верхними зубами и широко улыбнулся. — Эм… — пробормотал Шейн, тяжело сглотнув. — Или мне пойти первым? Шейну хотелось побиться головой о стенку. — Н-нет, да. Можешь идти первым, — наконец выдавил он, чувствуя себя полным идиотом. — Мне все равно нужно запустить стирку, — добавил он, чуть запыхавшись, пока теплый воздух дома согревал его озябшие легкие.  — Ладно, — кивнул Илья, бросая промокшую толстовку поверх кучи брошенных курток. — Я могу постирать, — предложил Шейн. — И штаны тоже. И… ну, если у тебя есть что-то еще. Илья озадаченно на него посмотрел. — Все хорошо, Холландер, ты не обязан. «Вообще-то обязан», — с легкой паникой подумал Шейн. Если не постирать мокрые вещи сразу, они останутся сырыми еще несколько дней. А затем могут покрыться плесенью и стухнуть. Верно? — Все хорошо, мне все равно надо стирать, — настойчиво повторил Шейн. — Просто оставь все, что нужно постирать, возле ванной, и я закину в стирку. Брови Ильи подскочили вверх, но он кивнул.  Как только Шейн услышал шум воды, он почти бегом поднялся наверх за вещами Ильи. Возле ванной лежала небольшая стопка одежды — именно там, где Шейн и попросил. Он не хотел заходить в комнату Ильи (Хейдена?), пока его там не было. Не хотел рыться в чужих вещах. Не хотел чувствовать искушение это делать. Поэтому такой вариант казался самым разумным.  Шейн поднял одежду, поморщившись, когда мокрая толстовка коснулась его руки. Сам он все еще дрожал от холода, но рассчитывал, что к тому моменту, как закинет стирку, Розанов уже выйдет из душа, и они поменяются местами. Шейн очень старался не думать о том, что загрузил в стирку вещи, которые состояли в основном из домашней одежды. Такой легкой и комфортной. Из нижнего белья. В куче Ильи обнаружилось несколько боксеров Calvin Klein — факт, который Шейн решил отложить для размышлений на потом.  Он не хотел представлять первокурсника в одних этих боксерах. Не хотел думать о том, как они облегали его бедра. И уж точно не хотел анализировать, почему вообще обратил на это внимание. По крайней мере, с расчетом он не ошибся. Как только Шейн запустил стирку и вернулся наверх, Розанов выскользнул из ванной, обернутый одним полотенцем. Из приоткрытой двери за его спиной выплывали клубы пара.  Шейн быстро принял душ, выкрутив горячую воду почти до невыносимой температуры, чтобы снова согреться. Он старался не слишком думать о том, на чьей коже совсем недавно оказался его кусок мыла. Старался не слышать эхом в голове его голос: — Хочешь пойти в душ? Господи, как бы Шейн хотел, чтобы он подразумевал пойти вместе. К сожалению, возникшая в голове картинка и горячие струи воды, бьющие по спине, почти никак не помогали унять возбуждение, которое теплым жаром разливалось у него внизу живота.  В конце концов, он решил, что будет проще, быстрее и логичнее довести себя до разрядки прямо в душе. Потому что потом все можно будет смыть прохладной водой и привести себя в порядок.  Видел только бог: ему на это действительно бы понадобилась одна минута. Он был взвинчен до предела. Казалось, Шейн только успел обхватить свой член, как уже кончил себе в ладонь. Вторую руку он сжал в кулак и прижал ко рту, впившись зубами в костяшки, чтобы не издать ни звука.  

***

  Выяснилось, что спустя два дня после Рождества кабельное телевидение предлагало, пожалуй, худший набор передач, который только можно вообразить. Не нашлось даже ни одного марафона «Закона и порядка». После того как они в очередной раз безрезультатно пролистали каналы туда-обратно, Шейн с тяжелым вздохом выключил телевизор. — Можем… собрать пазл? — уныло предложил он. Илья, сидевший на другом конце дивана, тут же оживился. — У тебя есть пазлы? — Да, парочка в шкафу. Шейн поднялся на ноги и взял две миски, на стенках которых все еще оставались следы желто-оранжевого сырного соуса. Илья попросил мак-н-чиз на ужин, и Шейн почему-то не мог ему отказать. После всех снежных баталий это ему самому показалось хорошей идеей, несмотря на отсутствие белка в блюде. К тому же Митти вряд ли расстроится, если из его запасов исчезнет две коробки Kraft для их приготовления. Они весь день вели себя как пятилетки — почему бы не продолжить за ужином? Шейн поставил тарелки в раковину и сполоснул их водой. Вернувшись в гостиную, он принес коробку с пазлами — тысяча деталей, коттедж у моря. Один из тех пазлов по мотивам импрессионистских картин. Моне. Но Ильи уже не было. Шейну хватило несколько секунд, чтобы понять: он пошел наверх. Он услышал его голос. Сначала слов было не разобрать, потом Шейн понял, что Илья говорит по-русски. Подслушивать разговор казалось неправильным, хотя Шейн бы все равно ничего не понимал. Поэтому он начал подниматься по лестнице нарочито осторожно, стараясь не шуметь. По мере того, как он приближался к комнате Хейдена, голос Ильи становился громче. Дверь оказалась не до конца закрытой. Шейн задумался, общался ли Илья со своей семьей на праздниках. И снова вспомнил, что Рождество не имело для Ильи такого значения, как для него самого, но все же. Они, наверное, по нему скучали, правда? Он провел весь осенний семестр в университете, а теперь еще и не поехал домой на каникулы. В таком случае они увидятся только в июне. Шейн был уверен, что его собственные родители точно бы захотели с ним поговорить. Но до сегодняшнего дня он не видел и не слышал, чтобы Розанову кто-то звонил. Хотя, возможно, он слишком многое додумывал о жизни Ильи на родине. Тот ничем не делился — ну, кроме того факта, что его мама была православной. Или сменила веру? Непонятно.  Или… Шейн с трудом заставил себя обдумать эту мысль до конца. Может быть, когда Илья сказал «была», он имел в виду совсем другое. Что ее больше нет. Что она умерла. Голос Ильи звучал мягко и плавно, словно обволакивая согласные каждого слова. В нем появилась какая-то приятная певучесть, которую Шейн слышал нечасто. И почему-то сейчас от этого голоса внутри все перевернулось. Розанов разговаривал не с семьей. Не мог разговаривать с семьей. Он смеялся — и было в этом что-то кокетливое. Шейн чувствовал его улыбку, даже не глядя в лицо. Потом Илья негромко простонал что-то недовольное, быстро ответил собеседнику, будто вступая в шутливый спор, и на секунду снова рассмеялся. Даже не слыша голос на другом конце, не зная интонации, Шейн знал: он разговаривал с девушкой. И от этого его резко затошнило. Шейн бесшумно отступил от двери и поспешил вниз по лестнице, стараясь не издать ни звука. Остановившись у подножия, он глубоко вдохнул и задержал дыхание. Сверху, через стены и половицы, все еще доносился голос Ильи. Это было нелепо. Абсолютно нелепо. У Шейна не было абсолютно никаких прав на этого парня. Совершенно никаких оснований чувствовать то, что он чувствовал. Не прошло даже недели, а он уже был лишен способности мыслить здраво. Казалось, они жили внутри пузыря. Тихого, уютного, глупенького маленького пузыря, в котором были только Илья и Шейн, и это все, что им было нужно. Шейн готовил для него. Илья платил за еду, когда они куда-то ходили. Они смотрели фильмы и спортивные передачи и, блядь… уснули вместе на диване. Это ничем хорошим для Шейна не кончится. Этот постоянный, ничем не ограниченный доступ к Розанову — учитывая, что он носился с этой своей… влюбленностью. А ведь потом, когда придется вернуться в реальность, станет хуже. К занятиям, тренировкам, домашним заданиям, вечеринкам. Как он вообще должен будет после этого прийти в себя? Вернуться к жизни, где он видит Розанова только на льду — да и то даже когда не играет с ним в одном звене? Никаких ужинов, никакого телевизора по вечерам — ничего. Зачем им тусоваться вот так вот вместе после каникул? Когда вернутся их настоящие друзья? Сверху послышался скрип половиц — Илья вышел из комнаты и пошел по коридору. Шейн прочистил горло и поспешил устроиться на диване.  Высыпав на журнальный столик сотни картонных деталей, он принялся торопливо сортировать их по цветам. Будто был полностью поглощен пазлом. Будто последние несколько минут не стоял у лестницы, задыхаясь от ревности к человеку, который даже не подозревал о его чувствах.  

***

  28 декабря Пазл оказался куда сложнее, чем они ожидали. По журнальному столику были разбросаны сотни несобранных деталей. Сам коттедж уже был почти готов, но небо и вода превратились в настоящий кошмар, несмотря на все их героические попытки разобраться в оттенках голубого. Продвинуться дальше так и не получалось. Еще вечером они практически застряли на одном месте. Илья ушел в подвал тренироваться, а Шейн — готовить ужин. Сугробы от выпавшего накануне снега, не стали больше, но и растаять толком не успели. Правда, день выдался заметно теплее, так что оттепель была уже не за горами.  «Классическая Новая Англия», — подумал Шейн, проверяя прогноз погоды. Сегодня мороз и снегопад, а завтра — почти весеннее солнце и плюсовая температура.  Утром они с Ильей расчистили дорожку к дому и свой участок тротуара, попутно здороваясь с соседями, занятыми тем же самым. Из-за толстого слоя снега пробежка казалась плохой идеей, поэтому они решили по очереди пользоваться подвальным спортзалом. На ужин Шейн приготовил курицу, брокколи и рис — его классический выбор, — на что сразу же получил пару насмешек от Ильи. На этот раз они ели за столом, а не на диване в гостиной, потому что их привычное место было захвачено пазлом. Когда Шейн заявил, что будет смотреть матч Брюинз, Илья просиял. Шейн понимал почему — он чувствовал то же самое. Они оба скучали по хоккею. За ту неделю, что Илья жил в доме на Дана, смотреть особенно было нечего. Каждый год на рождественские каникулы НХЛ уходила на паузу, и команды получали по несколько выходных. Но теперь все возвращалось на круги своя, и матч обещал быть отличным. «Бостон Брюинз» принимали у себя Монреаль. Шейн чувствовал, как по венам расплывалось знакомое возбуждение. Он это по-настоящему любил, он этим дышал. Хоккей был для него всем. Так что все логично. С первой же секунды после стартового вбрасывания игра понеслась на бешеной скорости. Это было захватывающе. К концу первого периода Монреаль вел со счетом 2:1, хотя Бостон был куда опаснее. Бросков по воротам у них было почти вдвое больше. Если бы только они перестали каждые пять минут отправлять очередного игрока на скамейку штрафников. Тогда, возможно, у них появился бы шанс самим забить, вместо того чтобы снова и снова дарить сопернику большинство.  — Господи боже, — простонал Шейн, запуская пальцы в волосы, когда трансляция ушла на рекламу. Илья фыркнул. — Вообще невозможно понять, за какую команду ты болеешь, — усмехнулся он. Шейн вздохнул. — Все… сложно, — сказал он. — М? — Илья посмотрел на него с искренним недоумением. — В каком смысле? Шейн не был уверен, насколько хотел откровенничать с Ильей. Хотя, если подумать, ничего секретного в этом не было. Его мама порой вела себя так, словно это была государственная тайна, но на самом деле скрывать тут нечего. Кроме того, кому Розанов расскажет? — Просто… есть вероятность, что в следующем году я буду играть за одну из этих команд. Глаза Ильи расширились от удивления и восторга. Он наклонился чуть ближе. — А они знают, что ты всего лишь второй лучший центральный нападающий Гарварда? — Ой, пошел ты, — сказал Шейн, отпихивая первокурсника. — Между прочим, интерес ко мне проявляли обе организации. — Правда? — Илья сразу стал серьезнее. — С кем они связывались? С тренером? Или у тебя уже есть агент? Шейн фыркнул. — Ага, агент. Ее зовут Юна Холландер, и она моя мать. Илья моргнул. Улыбка на его губах стала мягче. — Тебе очень повезло. — Да, это точно, — кивнул Шейн. Он не был уверен, что именно имел в виду Илья: то ли ему повезло оказаться на радарах клубов НХЛ, то ли повезло иметь такую мать. Он решил не зацикливаться на этом и продолжил: — Теперь ты понимаешь, почему мне трудно определиться. — Да уж, — сказал Илья, снова откидываясь на подушки. — Ты ведь этого хочешь? Играть в НХЛ? Шейн быстро кивнул и только потом поймал себя на этой мысли. Он никогда не произносил ее вслух — разве что, может, в диалогах с мамой. Шейн всегда старался оставлять себе запасной вариант, поэтому так усердно учился: если с хоккеем не получится, то он хотя бы найдет себе хорошую работу.  Мысль о НХЛ его немного пугала. На самом деле очень пугала, но желание было сильнее страха. — Думаю… да, — ответил Шейн. — То есть… это и есть мечта. Наверное. Илья кивнул.  — А ты… этого хочешь? Илья пожал плечами, склонив голову на бок, затем снова кивнул. — Наверное, да. Очень хочу эту зарплату, — добавил он. Шейн рассмеялся, и Илья довольно хмыкнул. — Ты хотел играть за «Брюинз»? Остаться в Бостоне? — Может, — пожал плечами Шейн. — Не мне выбирать в конце концов, но да, я бы хотел. Весь осенний семестр Юна разбирала приглашения на интервью для сына. Шейн уже знал, что весной у него назначены как минимум две встречи — с генеральными менеджерами и руководством «Канадиенс» и «Брюинз». А мама надеялась организовать еще несколько. Может быть, с «Оттавой» или с «Виниппегом». Хотя это еще командам повезет, если они получат Шейна. — Не хочешь в канадскую команду? — Ну, моя мама — большая фанатка «Монреаля», — Шейн указал на телевизор, где только что шел их матч. — И они мной интересуются, так что это вариант. В детстве я болел за «Оттаву» — все-таки моя родная команда, даже если сейчас они играют не лучшим образом. Так что, может быть, и они, если контракт окажется хорошим. Но мне нравится Бостон, — объяснил он. — Он тоже стал чем-то вроде дома. На лице Ильи снова появилось то мягкое, едва заметное выражение. Он улыбался почти задумчиво. В этот момент телефон Шейна завибрировал на журнальном столике. Пришлось отвести взгляд от Ильи и посмотреть на экран. Роуз: Шееееееейн Холллааандеррррррр Шейн невольно усмехнулся. Почему-то людям ужасно нравилось растягивать его имя так же, как это делали спортивные комментаторы во время матчей. Роуз не была исключением. Шейн: Привееет Роуз: с прошедшим рождеством!!! Роуз: ты остался в кампусе на каникулы?! Шейн нахмурился. Откуда Роуз Лэндри знала, что он остался в городе? Они почти не общались. Разве что пересекались на вечеринках и раз в несколько месяцев, будучи навеселе, обменивались новостями. К тому же она была не из Бостона. Кажется, ее семья жила в Мичигане. Разве нет? А потом его осенило. Точно: матч Гарвард — Йель. Ежегодный матч по американскому футболу между Гарвардом и Йелем, который проводится за неделю до Дня благодарения. На эту игру собирался буквально весь университет: выпускники, студенты, родители. Большинство студентов начинали пить еще на рассвете, и к моменту стартового свистка добрая половина зрителей была уже близка к алкогольному отравлению. Такие вот университетские традиции. В прошлом году матч проходил в Йеле, поэтому Шейн не ездил. Но на втором курсе, когда игра была домашней, они с ребятами отправились туда вместе со старшекурсниками и напились до беспамятства. На четвертом курсе Джей-Джей твердо решил повторить тот опыт, так что они сделали все возможное, чтобы как следует напоить младших товарищей и протащить их на матч в почти минусовую температуру.  В тот день Шейн был куда пьянее обычного. Настолько, что некоторые события спрятались в самых дальних уголках памяти. Но сообщение от Роуз вернуло его в тот день. Он уже был прилично навеселе и, пошатываясь, пробирался по запутанным коридорам под трибунами гарвардского стадиона в поисках туалета, когда буквально врезался в неё. — Шейн! — Черт, прости, — слегка заплетающимся языком пробормотал он. — Боже, Роуз! — Привет!  Она улыбнулась так широко, словно перед ней засветился рекламный щит, и тут же обвила руками его шею. — Ох, — выдохнул Шейн, едва удержавшись на ногах. — Блин, прости, — она хихикнула. Ее щеки раскраснелись, а глаза лукаво сощурились. Судя по всему, она была ничуть не трезвее его. Шейн заметил, что всякий раз, когда они сталкивались друг с другом, Роуз оставалась такой же доброй, ласковой и радостной, как и тогда, когда они… Ну, слово «встречались» здесь совсем не подходило. Ну, когда они были «вместе». Когда спали друг с другом. И каждый раз Шейн задумывался, что было бы, если бы он тогда не сдался. Роуз была замечательной. Самой доброй и веселой девушкой в универе, но он просто… не мог. Знал почему, конечно. Не глупый же. Его полностью и безвозвратно привлекали мужчины. Но парни ведь могли быть бисексуалами? Почему он не мог? Жизнь стала бы в сто раз проще. Сейчас, спустя три года после их короткого романа, Шейн не испытывал к ней никакого влечения. Но она все еще была классной девчонкой и, если честно, хорошей подругой. Иногда Шейн жалел, что после расставания с ней не смог сохранить более близкие отношения. Они с Роуз время от времени спали друг с другом весной во время первого курса. Ключевое — время от времени. В основном, они были просто очень хорошими друзьями, у которых случался очень плохой секс. Каждый раз Шейн пытался списать это на алкоголь или стресс из-за учебы, и какое-то время Роуз, кажется, готова была принимать подобные оправдания.  Они познакомились на вечеринке — Шейн уже не помнил какой, хотя видел ее раньше. Например, в тренажерном зале спортивного комплекса. Роуз Лэндри выступала за женскую команду Гарварда по плаванию и прыжкам в воду. Капитаном она не была — слишком любила вечеринки для такой роли, — зато определенно была душой команды. И при этом невероятно талантливой спортсменкой. Она владела двумя университетскими рекордами — на дистанциях 50 и 100 метров баттерфляем. Весной первого курса Шейн даже ходил на соревнования, чтобы поддержать ее. Талант Роуз, похоже, достался по наследству — ее дед считался настоящей легендой гарвардского хоккея. Теперь воспоминания начали складываться в цельную картину. На матче Гарвард — Йель они с Роуз разговорились, и Шейн между делом упомянул, что останется в кампусе на зимние каникулы. Он отчетливо вспомнил ее радостный визг. Оказалось, она тоже оставалась в Кембридже на время каникул, как и почти вся мужская и женская команды по плаванию. Обычно на зимних каникулах они уезжали на тренировочные сборы куда-нибудь в теплые края. Шейну это всегда казалось странным — бассейн ведь остается бассейном независимо от того, где он находится. Но традиция оставалась традицией. В этом году команда тоже отправлялась на сборы. Роуз рассказывала, что второго января они улетают в Пуэрто-Рико на десятидневный тренировочный лагерь. Поскольку вылет был из Бостона, большинство спортсменов предпочитали остаться в городе до отъезда — кто-то жил у местных друзей, кто-то в доме команды пловцов. Но всё-таки Шейну было любопытно, зачем она ему пишет. Может, просто устала проводить все время с одними и теми же товарищами по команде? Шейн: да! а что? Роуз: мы устраиваем новогоднюю вечеринку!!! Роуз: ты обязан прийти Шейн: оу, круто Роуз: приходи, будет весело! Шейн перевел взгляд на Илью. Тот был полностью поглощен пазлом, пытаясь пристроить очередную деталь к общей картине. На нём снова была та самая старая гарвардская толстовка, которую Шейн только вчера для него постирал. Один из шнурков капюшона Илья держал во рту, задумчиво посасывая толстую веревочку и сосредоточенно двигая челюстью. Шейн: я позову товарища по команде? Шейн: он живет у меня на каникулах Роуз: да, конечно!!! Роуз: ты же помнишь дом пловцов, да? на хайлэнд? Шейн прочистил горло и снова взглянул на Илью. Насколько он знал, у первокурсника не было никаких планов. — Хочешь пойти на новогоднюю вечеринку в дом пловцов? Илья поднял взгляд и поджал губы. — А кто там из пловцов? — Моя подруга Роуз, — ответил Шейн.  Бровь Ильи едва заметно дернулась. — Твоя подруга? — Да, моя подруга, — проворчал Шейн. — У меня есть друзья. — Девушка? — Да, девушка. — Девушка, которая твоя подруга? Шейн фыркнул. — Она просто подруга, да. Ну, между нами кое-что было… давно. Несколько лет назад. Но сейчас она просто подруга. Да что с тобой вообще? Илья пожал плечами. — Пловцы скучные. На этот раз Шейн все-таки рассмеялся. Это совершенно не соответствовало их репутации в университете. Скорее наоборот. Если на студенческой вечеринке спортсменов кто-то хотел нюхать дорожки в ванной, то обычно шел именно в дом пловцов. Не говоря уже о слухах, которые ходили по кампусу о том, что творилось в их спальнях. Иногда сразу с несколькими участниками. — Ладно, как хочешь. Пойду один. — Нет-нет, — Илья покачал головой. На мгновение серьезно посмотрел на Шейна, а потом вернулся к пазлу. — Я пойду, но мне будет скучно. Просто предупредил. — Как скажешь, — закатил глаза Шейн. И еще никогда в жизни не был так благодарен, что рекламная пауза закончилась.