dana street

29 декабря Дни между Рождеством и Новым годом казались Шейну каким-то вакуумом. Черной дырой во времени и пространстве, где на самом деле ничего не происходит, непонятно, какой сейчас день, и что случится завтра.  Эти зимние каникулы мало чем отличались. Шейн чувствовал себя застрявшим на ничейной земле — во всех смыслах. Он стал ленивым и сонным, а поскольку делать было практически нечего, быстро привык к такой жизни. Почти каждый день проходил одинаково. Ленивые подъемы после снов, которые еще долго кружились в голове и, конечно же, обрывались на самом интересном месте. Потом они с Розановым завтракали, пили кофе и бездельничали. Иногда тренировались, но по отдельности. Затем готовили ужин. Обычно эта часть была на Шейне, но иногда Илья присоединялся. Затем собирали пазл, смотрели телевизор и засыпали на диване. Вместе. После того утра, как Шейн проснулся, прижавшись к груди Ильи, он старался действовать осторожнее. Стоило ему почувствовать сонливость, перебирался на другой диван. Ему не хотелось заканчивать вечер окончательно, но он изо всех сил пытался держать хоть какие-то границы. Обычно он засыпал там, под звуки работающего телевизора, пока Розанов спал на соседнем диване. Чаще всего Шейн просыпался около часа ночи, сонно щурясь, плелся в свою комнату и почти сразу засыпал вновь. Он никогда не решался будить Илью в эти странные часы между сном и явью, боясь самого себя. Боясь, что еще может сделать. Разнеженный сном Илья казался слишком опасным — он бы мог уничтожить все последние надежды Шейна, что у него получится держать и без того хрупкую дистанцию. Если бы он разбудил Илью, чтобы отправить его в комнату, то вряд ли бы смог бы сохранить самообладание. Не смог бы удержаться от того, чтобы забраться на него, сесть на колени и осыпать короткими поцелуями шею и щеки. Не смог бы не поддаться чувствам, которые с каждым днем крепли все сильнее. Так что Шейн его не будил. Просто тихо шел наверх и справлялся самостоятельно, жалко потираясь бедрами о простыни. Они незаметно выработали собственный распорядок, существовавший словно внутри маленькой капсулы времени. Шейну даже не приходило в голову что-то менять. На первый взгляд все казалось устойчивым и естественным, но у Шейна была теория, что это лишь видимость: вся хрупкая гармония держалась на грани. Стоит одному из них сделать шаг в сторону — и пойдет трещина. И тогда все желания Шейна окажутся у Ильи как на ладони. Шейн убирал посуду, когда услышал страдальческий стон Ильи. Пазл они перенесли из гостиной на обеденный стол, потому что постоянно сбивали детали, когда закидывали ноги на диван во время просмотра телевизора. Илья же буквально помешался на этом пазле: стоило какой-нибудь части развалиться, как он тут же собирал ее заново, одержимо стремясь закончить картину. Если Шейну не изменяла память, нескольких деталей там не хватало, но сказать об этом Розанову он не решался. — Все хорошо? В ответ послышалось еще более громкое ворчание. — Почему это так сложно? — недовольно пробормотал Илья. Шейн убрал последние тарелки и подошел к столу. — В этом и суть, — ответил он. Илья тяжело вздохнул и на секунду закрыл глаза. — Я скучаю по хоккею. Он снова открыл глаза и выжидающе посмотрел на Шейна. — Я тоже, — кивнул Шейн. Сказать, что он «скучал», — ничего не сказать. Было бы здорово выплеснуть на льду хотя бы часть того, что творилось у него в голове. С Розановым или без. Шейну всегда казалось, что его мысли работали лучше, когда тело находилось в движении. Но предпочтительнее на льду. Предпочтительнее в коньках. — Да хотя бы просто покататься, — продолжил Илья, сцепляя руки на затылке и потягиваясь. Он широко зевнул, расправляясь. — Я теряю хватку. Совсем заржавел. Шейн фыркнул. Прошла всего неделя с их последней тренировки на льду. Ни о какой потере хватки не могло идти и речи. Не говоря уже о том, что тренировки возобновятся через четыре дня. Хотя, конечно, было бы неплохо иметь доступ к катку на каникулах. Если бы Джо выдал Шейну ключ от «Брайт-Лэндри»… Он ведь капитан-старшекурсник, в конце концов! Неужели ему нельзя доверить такую ответственность? Иногда Шейну казалось, что дом просто переполнен напряжением. Настолько, что было бы проще вернуться к привычной жизни. К тому, что они хорошо знают: к хоккею. На поверхности Чарльза уже появилась тонкая корка льда, но до безопасного катания еще было очень далеко. Впрочем, Шейн помнил, как несколько ребят из команды прошлой весной выходили на реку, когда толщина льда достигла хотя бы шести дюймов. Чтобы лед стал настолько прочным, потребовались бы месяцы морозов. Если это вообще случится. Если бы существовал способ снова оказаться на льду... Хоть разок. — Погоди, — Шейн расплылся в улыбке. — Точно! — и рассмеялся. — Что такое? — озадаченно спросил Розанов. Шейн наверняка выглядел как безумец. — Пойдем кататься на коньках. Илья прищурился, хотя в уголках губ уже появилась улыбка. — Ты что, собираешься взломать «Брайт-Лэндри»? Шейн со смехом покачал головой. — Нет. Можно поехать в Бостон-Коммон. Там есть каток, — объяснил он. — Лягушачий пруд. — Лягушачий? — переспросил Илья с непониманием. — Просто так называется. Без понятия почему, — продолжил Шейн. Он и сам был не уверен, насколько все это имело смысл, но Илья, кажется, задумался. — Это просто каток, — повторил Шейн. — Но у меня нет коньков, — после паузы сказал Илья. — Они в шкафчике. Шейн задумался. — Хмм… Можно взять напрокат? Илья тут же нахмурился. — Я не буду брать напрокат коньки, Холландер. И не надейся. Шейн уже было кивнул, смирившись с поражением, но вдруг вспомнил, что они буквально жили в хоккейном доме. — Погоди, у нас есть коньки! Несколько пар. Мы нашли их на чердаке, — быстро сказал он.  Они с Хейденом наткнулись на старые коньки и несколько клюшек, когда раскладывали мышиную отраву после очередного подозрительного шороха в стенах. Находка их ужасно порадовала. Они даже отнесли коньки Джо, чтобы он привел их в порядок и заточил лезвия. На всякий случай — если вдруг замерзнет река. Или, как выяснилось сейчас, если ему захочется покататься на Лягушачьем пруду. Илья замешкался. — Там четыре или пять пар. Мы заточили их в прошлом году, — добавил Шейн. Предусмотрительно не упомянул, что коньки выглядели минимум десятилетними и уже успели покрыться небольшими налетами ржавчины. Илья задумчиво хмыкнул. — Они могут мне не подойти, — ответил он и подмигнул. — У меня большие ноги. — Они подошли Джей-Джею, а у него сорок шестой размер. — Думаю, тебе подойдут. Илья нахмурился. — Ладно. Показывай, что там. Но я уверен, что у меня ноги больше, чем у Буазьё.  

***

Шейн обеими руками вцепился в серебряный поручень, пока поезд урывками мчался вперед. Вагон был не слишком переполнен, но людей все равно хватало. Рядом стоял Розанов, которого тоже покачивало из стороны в сторону из-за резких движений поезда. На плече у него висели коньки со связанными бантом шнурками. Коньки с чердака, которые идеально ему подошли. Шейна лишь тревожило, что на лезвиях не было защитных чехлов.  Первокурсник снова надел оттавскую шапку Шейна. На этот раз сам потянулся за ней, когда они выходили из дома. Даже говорить не пришлось. Шейн этим почти гордился. Поезд то ускорялся, то замедлялся, и они постоянно сталкивались плечами, хотя Шейн изо всех сил старался удерживать равновесие, расставив ноги пошире, чтобы меньше болтало. Когда поезд пересекал Чарльз, лицо Ильи окрасилось в розовые и оранжевые оттенки заката. Они смотрели на яркое небо, отражающееся в воде, и на солнце, медленно опускающееся за небоскребы. На станции Charles/MGH в вагон набилась толпа — очевидно, люди возвращались домой после дневной смены в больнице. Шейну и Илье пришлось встать почти вплотную, грудь к груди. Их коньки время от времени сталкивались. Илья посмотрел на Шейна сверху вниз, и по его лицу расползлась знакомая кривая улыбка. Он многозначительно повел бровями. Шейн в ответ только фыркнул, зарделся и опустил взгляд. От станции до катка в центре парка идти было всего несколько минут. Странно было видеть это место сейчас, в сумерках, когда все листья опали. В воспоминаниях Шейна Бостон-Коммон был огромный, но, видимо, во многом это ощущение масштаба и таинственности создавали густые кроны деревьев. Теперь же голые ветви деревьев были украшены по-праздничному: на каждой мерцали гирлянды своего цвета — голубые, красные, зеленые, оранжевые. Посреди парка возвышалась большая рождественская елка.  Оглянувшись по сторонам, Шейн мог видеть все четыре улицы, окружавшие этот зеленый островок посреди города. Хотя в конце декабря зелени там почти не осталось. В основном редкая и увядшая — или наполовину снег и грязь.  Вечер выдался приятным с точки зрения погоды. Чуть выше четырех градусов тепла — все еще достаточно холодно для теплых слоев одежды и шапок, но уже достаточно тепло, чтобы не озябнуть до костей. Отличные условия для хоккея. Каток располагался прямо посреди парка — круглогодичное сооружение, которое летом превращалось в неглубокий бассейн для купания и ледовую площадку зимой. Надо льдом горели мощные прожекторы, у входа стояла небольшая будка проката, а из колонок, расставленных по периметру, играла поп-музыка. Когда они добрались до начала очереди и пошли платить за вход, Илья локтем оттеснил Шейна в сторону и, одарив сотрудника улыбкой, положил двадцатидолларовую купюру.  — Вибе дал тебе их на еду. — Вибе бы обрадовался, узнав, что мы на льду, — отрезал Илья. Вполне логично — даже и не поспоришь. Каток был не совсем маленьким, но и большим его не назвать. Во всяком случае, не такого размера, как стандартная хоккейная площадка. Но они ведь приехали сюда не для хоккея, верно? Десятки людей всех возрастов скользили по льду, двигаясь по кругу против часовой стрелки. Кто-то катался быстрее, нарезая круги вокруг новичков, которые осторожно семенили по льду с выпрямленными коленями и напряженными спинами. Многие из них держались за руки. Какое трогательное зрелище. Илья закончил шнуровать коньки первым и навис над сидящим Шейном, пока тот затягивал свои. На лед они вышли вместе, осторожно ступая по кромке, пока окружающие изо всех сил пытались удержаться на ногах. Стоило им оказаться на льду, как всякая осторожность исчезла. Они настолько привыкли, что выход на лед предполагал куда больше, чем просто катиться, что теперь это казалось так же естественно, как дышать. Просто… ехать. Чувствовать только, как лезвие разрезает лед, как работают ягодицы и бедра, помогая телу двигаться вперед.  Лед был ужасного качества — его успели раскатать за целый день. Но они ведь не собирались водить шайбу, поэтому Шейна это не сильно беспокоило. Лед уже начинал превращаться в снежную кашу — или близко к этому. Посреди катка собиралась лужа. Было даже весело покрасоваться перед публикой. Шейн начал ехать спиной вперед перед Ильей. Тот, похоже, воспринял это как вызов, начав двигаться рядом характерным перекрестным шагом. Шейн чувствовал на них взгляды окружающих, пока они выписывали плавные дуги по катку. Интересно, как они выглядели со стороны? Просто как друзья или товарищи по команде? Или… будто между ними было что-то большее? Какая-то больная, извращенная часть его сознания подсказывала: ему хотелось, чтобы так и было.  После десятка с лишним кругов сердце Шейна уже готово было вырваться из грудной клетки, и он свернул к бортику, чтобы снять верхний слой одежды. Полноценная зимняя куртка ему больше была не нужна — не тогда, когда кровь разогналась в венах. Под курткой на нем был хлопковый лонгслив. Илья догнал его и сделал то же самое, оставшись в неизменной серой худи хоккейной команды Гарварда. Когда они снова набрали скорость, на лице Ильи появилась та знакомая безумная улыбка — восторженная и сумасшедше счастливая. К тому времени уже почти стемнело, и свет от прожекторов вызвал в груди Шейна странный прилив предвкушения. Почти как на арене. Илья вырвался вперед и помчался через каток, оглянувшись и подмигнув ему через плечо, как будто бросая вызов включиться в гонку. Шейн тут же сорвался следом, отталкиваясь сильными ногами ото льда. Они носились друг за другом по внутреннему кругу катка, без слов договорившись не втягивать в эту игру других посетителей.  Шейн уже почти догнал Илью. Поймав его за локоть, он подтянулся вплотную, и они почти поравнялись, когда случилась небольшая авария. Катастрофа в виде маленькой девочки, потерявшей равновесие. Без всякого предупреждения перед Шейном возникло препятствие: ребенок лежал на льду всего в нескольких футах впереди. Шейн изо всех сил постарался затормозить и объехать девочку и взрослого, спешившего ей на помощь, но это ничего не изменило.  Из-за раскатанного льда, дерьмовых коньков и скорости, на которой они мчали, у Шейна практически не было шансов. Он проскользил еще несколько футов мимо девочки и только тогда с унизительной ясностью понял, что падает. Исправить положение в воздухе уже было невозможно. Шейн рухнул на спину, приземлившись так, что верхняя часть его тела оказалась в опасной близости от лужи в центре катка.  Илья резко затормозил рядом с ним, окатив Шейна дополнительной порцией ледяной каши из-под лезвий. — Блин, — выругался Илья. — Ты в порядке, Кэп? — Нормально, — пробормотал Шейн, упираясь ладонями в мокрый лед. Едва коснувшись поверхности, он зашипел от холода — кожу словно обожгло. — Черт, — прошептал он, садясь.  — Хватайся, — сказал Илья, протягивая руку. Шейн без сопротивления ухватился за нее и поднялся. Илья стряхнул с плеч Шейна налипшую ледяную крошку и поморщился, заметив насквозь промокшую футболку. — Пошли, — он кивком указал в сторону края катка. Ушибов особо не было. Но наверняка в ближайшие дни на заднице созреет синяк. Ему было просто неловко. И холодно. Неожиданно очень-очень холодно. — Все в порядке? — снова спросил Илья. — Все хорошо, — дрожа, ответил Шейн. — Ничего не болит. Просто, блин, очень холодно. — На, — не успел Шейн одуматься, как Илья уже стягивал серую гарвардскую худи через голову. Под ней оказалась тонкая спортивная кофта с длинными рукавами — тоже часть командной экипировки. Ткань потемнела от пота и липла к коже в ямке у основания шеи и вдоль рельефных грудных мышц. Сквозь тонкий эластичный материал угадывался контур золотого креста. Когда Илья стягивал толстовку, кофта задралась, обнажив живот и темную дорожку вьющихся волос, исчезающую под поясом джинсов.  — Снимай это, — махнул Илья в сторону груди Шейна с легким раздражением. — А то простудишься. Шейн сделал, что ему велели: стянул влажный лонгслив. Хлопковая ткань отлипла от спины, и от очередного порыва ветра его пробрало до костей. Зубы непроизвольно застучали. Выше пояса он оказался абсолютно раздет. Илья протянул его толстовку и посмотрел с едва скрываемым неодобрением. — Давай, Капитан, надевай, — скомандовал Илья, забирая мокрый лонгслив. Шейн кивнул и сразу же натянул толстовку через голову. Первое, что Шейн почувствовал, — тепло. Плотная хлопковая ткань была такой теплой. Очень. Тепло подмышками. Тепло на затылке. Капюшон уютно обнимал голову. Это буквально была одежда, только что снятая с Ильи, так что удивляться не стоило. Но блин, от ощущения чужого тепла так близко к собственной коже у Шейна немного закружилась голова. И черт. Она пахла им. Пахла Ильей: смесью пота после тренировки и того хвойного дезодоранта, которым он обычно пользовался. Если бы Шейн остался один, он бы, наверное, натянул воротник до самого носа и просто вдыхал этот запах. Вдыхал его. Но он был не один. Они были не одни. Сейчас они неловко жались к борту на дальней стороне Лягушачьего пруда. Шейн заметил, что Илья повязал его мокрый лонгслив вокруг талии. Ткань стала двухцветной: одна часть оставалась сухой, а другая все еще была мокрой после падения. — Хочешь пойти домой? Шейн оторвал взгляд от собственного лонгслива на талии Ильи и посмотрел ему в глаза. Ну вот опять. Это простое представление о доме как о месте, которое принадлежало им обоим, которое они делили между собой. Илья смотрел на него с явным беспокойством. Его брови были сведены вместе — выражение настолько непривычное, что Шейн обратил на него внимание. Обычно он приподнимал их или играл ими, поддразнивая. Шейн покачал головой, опустив капюшон.  — Все хорошо. Спасибо за… за толстовку. Илья неуверенно кивнул. — Я хочу подольше покататься, — добавил Шейн. — Правда. — Ага, — ответил Илья, оттолкнувшись от борта. — Нам нужно снова подвигаться, чтобы разогреться. — Может, на этот раз без гонок, — сказал Шейн, когда Илья скользнул вперед. Первокурсник оглянулся через плечо, и на его губах заиграла знакомая изогнутая улыбка. — Оу. Боишься проиграть?  

***

Они покатались еще минут тридцать, прежде чем у Шейна начали болеть ноги в коньках. Он совсем не собирался жаловаться — в конце концов, именно он испортил вечер своим нелепым падением. Но когда Илья заметил, что у него, кажется, появляется мозоль на щиколотке, Шейн не мог не согласиться. Это были не те коньки, к которым они привыкли, не те, что носили каждый день, так что логично, что они сели не идеально. Шейн испытал настоящее облегчение, когда они сошли со льда, сели на скамейку и снова оказались в ботинках. В тот момент он отчетливо услышал урчание в животе Ильи. Шейн задумался о том, какая еда ждала их дома, и ни один вариант не казался привлекательным. Шейн тоже проголодался, и ему как-то не сильно хотелось приезжать домой и вставать за плиту. Ему нужна была еда прямо сейчас. — Можем где-нибудь поужинать, — сказал Шейн, вставая с лавки и застегивая куртку. — Ммм, да, — согласился Илья, оглядывая парк прищуренными глазами. — Здесь рядом «Макдоналдс». Шейн засмеялся. — Что значит «рядом есть 'Макдоналдс'»? Откуда ты это знаешь? Судя по тому, как Илья это сказал, можно было подумать, что у него был какой-то сверхъестественный дар находить точки быстрого питания. Бостон-Коммон располагался не так близко к кампусу, и Шейн был почти уверен, что возле Гарварда хватало более удобных «Макдоналдсов», которые Илья мог посещать на регулярной основе. — У меня есть приложение, — объяснил Илья, доставая телефон и махая им перед лицом Шейна. — У тебя есть… приложение «Макдоналдса»? Илья кивнул, глядя на Шейна так, будто тот был совсем глупеньким. — Ну, конечно, — нахмурился он. — А как я еще получу скидки?  

***

 — Я не знаю, что заказывать, — признался Шейн, когда они подошли к кассе. Свет сверху оказался слишком ярким. Почти как прожекторы над катком во время матча. Совершенно излишне ярким. — Я возьму два двойных «Квотер Паундера», оба с соусом «Биг Мак», — без запинки перечислил Илья, словно повторял выученное наизусть. — И большую картошку. У Шейна сжался желудок лишь при одной мысли об этом. Хотя запах здесь был по-своему привлекательным. Наверное, поэтому запах жирно-соленой еды так хорошо работал на людей. — Ладно, — сказал Шейн. — Это для тебя? Или на нас обоих? Розанов фыркнул. — Это для меня, Капитан. Просто привел пример.  Шейн поморщился при мысли о том, чтобы съесть столько калорий за один присест. — Эм, что ж… — он изучил варианты. — А тут «Макчикен» вообще нормальный? Илья рассмеялся. — Без понятия, Холландер, — довольно улыбнулся он. — Я не хожу в «Макдоналдс» ради курицы.

***

Вкус «Бигмака» мгновенно вернул Шейна в детство: к долгим поездкам на хоккейные матчи в соседние округа, к тем вечерам, когда родители забывали собрать ужин в дорогу. Честно говоря, он даже не помнил, когда в последний раз был в «Макдоналдсе». Наверное, еще до средней школы. Илья расправился с первым из двух бургеров практически мгновенно, время от времени запивая его газировкой из большого стакана. К ужасу Шейна, предположение оказалось верным: это действительно была кола. Вместе с (единственным) «Бигмаком» Шейн взял себе маленькую картошку и имбирный эль. Потому что невозможно было прийти в «Макдоналдс» и не поесть чертовой картошки фри. Илья настоял на том, чтобы заплатить, что уже казалось привычным. Но при этом он с еще большим упорством требовал, чтобы все баллы за заказ начислили именно на его аккаунт в приложении. Ему нужны были бонусы. Шейн невольно задумался, насколько часто первокурсник вообще питался фастфудом. У него ведь был студенческий план питания, разве нет? Не может быть, чтобы такое количество вредной еды шло на пользу игре. В последнее время Шейн все чаще ловил себя на мыслях об Илье. Пытался понять, чем тот занимался все прошлое полугодие, что ему нравилось делать, помимо учебы и тренировок. Что ж, Шейн знал, что ему нравился секс и вечеринки, чего, впрочем, было достаточно, чтобы заполнить свободное время. Но как тогда в его расписание вписывалась домашка? Выходили ли его окна в общежитии на дорогу или на двор? Ходил ли он в библиотеку? Где ему нравилось учиться? — Хм… А я даже не знаю, какая у тебя специальность.  Илья промычал с бургером во рту. Прикрыл рот кулаком и ответил: — Финансы. — Оу, — машинально ответил Шейн и откусил еще кусок бургера. Он и сам не знал, что ожидал услышать от Ильи, но явно не это. Почему-то его это удивило: тем более, что финансы были близко к его собственной специальности — экономике. По крайней мере, в Гарварде между ними было много пересечений. Что значило… — Но… но это скучно! Все еще жуя, Илья закатил глаза, но Шейн видел, как он боролся с улыбкой. — Ага, — ответил Илья, проглотив кусок и торжественно кивнув. Он засунул указательный палец в рот, слизывая остатки соуса. — Ненавижу финансы. Каждый день умираю со скуки. Шейн поперхнулся имбирным элем. — Тогда почему ты вообще их изучаешь? — А... это поможет найти работу, — пожал плечами Илья с такой беспечностью, будто был заранее готов к тому, что будет работать на нелюбимой работе всю жизнь. — Крупные компании привыкли нанимать иностранцев. Особенно выпускников Гарварда. Вся эта история с визой и документами. Они знают, как это делать, — объяснил он, сделав еще один большой укус. — Ну, это если я не буду играть в лиге, — он сделал глоток колы через трубочку. Судя по звуку, в стакане оставался в основном лед. — Так что хороший запасной вариант… И тогда… — продолжил Илья, вытирая рот большим пальцем, — я больше никогда не буду должен возвращаться в Россию. До этого все звучало логично, но последняя фраза заставила Шейна замереть. Что значило «не должен буду возвращаться»? Он этого не хотел? Увидеть семью? Его дом? — Никогда? Илья посмотрел на него с какой-то долей неловкости. Он смял упаковки от бургеров в комок и засунул их в пустой контейнер из-под картошки. Потом пожал плечами и поднялся на ноги. Выглядел он, будто ему тут неуютно. Будто очень хотел поскорее уйти. — Готов идти, Капитан? — Эм… да, — быстро ответил Шейн, торопливо проглатывая последний кусок еды. — Готов.

***

Возвращение домой вместе в темноте приносило Шейну какой-то странный комфорт. Это напоминало ему их рождественский ужин, который, как и сегодняшний, ощущался свиданием. Шейн легко мог представить все это у себя в голове, как фильм, который смотрел уже несколько раз. Не трудно предсказать дальнейшие действия. Будь они парой, то, наверное, поцеловались бы, как только зашли в дом. Сбрасывали бы обувь, смеясь и сталкиваясь плечами в тесной прихожей. Потом он поставил бы чайник. Или, скорее всего, приготовил какао. Они бы устроились вместе на диване. Наверняка смотрели бы что-то глупое, и Шейн заснул у Ильи на плече. Илья бы разбудил его поцелуем в висок, прошептал «пора спать», и они перебрались наверх, чтобы заснуть вместе. Как легко было это представить. Но, оказавшись дома, они не целовались в дверях, не смеялись и не пошли в кровать. Илья рухнул на диван. Шейн собирался присоединиться через несколько минут. Сначала ему нужно прийти в себя. Шейн уперся руками в кухонную столешницу, медленно и глубоко дыша, прикрыв глаза. «Еще четыре дня, — напомнил он себе, тяжело вдыхая через нос и выдыхая через рот. — Четыре дня, и я буду свободен».   Свободен от тяжкого груза похоти, голода и одержимости, от которых никак не мог избавиться. Но ведь это было не просто вожделение, правда? Не вожделение заставляет человека мечтать сидеть рядом на диване и обниматься. Не вожделение заставляет хотеть спать в одной кровати, просто чтобы почувствовать чужое тепло. Совсем не вожделение. Об этом Шейн переживал больше всего.  Наконец он заставил себя выйти из кухни, медленно дошел до гостиной и устроился на диване рядом с Ильей. На том же диване. Потому что, даже если Шейн не мог свернуться рядом с Розановым и прижаться к нему, он хотя бы мог позволить себе крошечный кусочек своей фантазии. Они сидели в уютной тишине, пока на экране телевизора мелькали картинки, ни одна из которых по-настоящему не задерживалась в сознании Шейна. Он чувствовал, как внутри него тикала бомба замедленного действия, которая словно готовилась к взрыву. Он попытался унять это чувство. Пытался дышать глубоко и размеренно, как его учили, чтобы вернуть себе контроль. Но в итоге лишь отдирал заусенец у основания большого пальца — тот самый, который только-только начал заживать. — Знаешь, что было бы весело? — Мм? — Шейн перевел взгляд от экрана и посмотрел на Илью. Резкие черты его лица освещались только мерцанием телевизора. — Накуриться. Шейн недоверчиво прищурился. — Да ты гонишь. — Не-а, — Илья совершенно серьезно посмотрел на него и даже выпрямился. — Это было бы весело. — Мы… — Шейн насмешливо покачал головой. — Мы не можем накуриться. Нас буквально тестируют на наркотики. Это казалось ему самым разумным аргументом. Илья закатил глаза. — Да они никогда не выбирают хоккеистов, Холландер. И сейчас вообще не сезон! — Они остаются в организме в течение двух недель, а сезон начнется через пять дней, — тут же возразил Шейн, продолжая обвинительное дело против этой идиотской затеи. — И выбор действительно случайный. Это так и называется: «случайное тестирование на наркотики»! — Ммм, и давно тебя «случайно тестировали»? — Нет, но… — Я уже накуривался в этом доме, Капитан, — продолжил Илья, глядя на Шейна с откровенно плутовским видом. — И я никогда не слышал, чтобы кто-то в команде когда-то сдавал тесты. Шейн прекрасно понимал, о чем речь. Скорее всего, Илья вспоминал ту вечеринку во время недели знакомства с кампусом. Когда, да, если быть честным, кто-то действительно достал бонг. Шейн до сих пор злился на Митти за то, что тот вообще рассказал об этом младшим курсам. На самом деле это было довольно рискованно. Даже несмотря на то, что хоккеистов действительно почти никогда не тестировали и что тогда еще даже не начались полноценные занятия. Шейн тогда оказался в меньшинстве — соседи по дому его попросту переубедили. И, судя по всему, Илья входил в ту группу первокурсников, которым Митти разрешил приложиться к бонгу. Молчание Шейна Илья принял за сомнение. — Ты же курил до этого, да? — Да, — быстро ответил Шейн, закатив глаза. Да, курил, один раз. Летом после предпоследнего года, когда Митти и Джей-Джей перевозили вещи в их дом на Дане. Тогда он впервые столкнулся с марихуаной. Ощущения были странными, и Шейн до сих пор не был уверен, что вообще все сделал правильно. Митти постоянно пытался объяснить ему правильную технику затяжки, но инструкции, кажется, проходили мимо него — буквально и образно. Впрочем, даже если он сам ничего толком не вдохнул, дыма в ванной было столько, что он точно получил свою долю пассивного кайфа. Что-то он тогда определенно почувствовал. — Тогда в чем проблема? Шейн выругался себе под нос. Проблема в том, что если я накурюсь, то вряд ли смогу держать себя в руках. Проблема в том, что если я накурюсь, то не уверен, что не сделаю чего-то откровенно глупого. Например, поцелую тебя. — У тебя вообще есть травка? Брови Ильи приподнялись вверх, и он усмехнулся. — Митти будет не против, если мы позаимствуем.    

***

  Сожаление накрыло Шейна мощным потоком, пока он сидел на краю ванны и смотрел на Илью, который крутил в руках гриндер. Свет от ламп над раковиной бил ему в спину, словно прожектор. Шейн невольно любовался каждым изгибом мускулистого тела, каждой линией, отчетливо проступавшей под обтягивающей компрессионной кофтой. Бонг стоял на закрытой крышке унитаза, а Илья сосредоточенно измельчал шишки до состояния, пригодного для курения. Когда они зашли в комнату Митти, Илья сразу же направился к конкретному месту, будто зная, где искать, хотя, если подумать, дно шкафа было самым очевидным вариантом. Пакетик с травой Илья нашел довольно быстро: зиплок лежал в старом ботинке Митти. Шейн тогда вдруг осознал, что до сих пор был в толстовке Ильи. — Ладно, — сказал Илья уверенно, засыпая измельченную траву в маленькую черную чашу у основания бонга. — Ты же знаешь, как это делать? — Ага, — кивнул Шейн, надеясь, что выяснить будет нетрудно. Илья развернул и скрутил банное полотенце валиком и затолкал его под дверь. Шейн мысленно отметил, что завтра придется загрузить стирку. Затем первокурсник включил вытяжку в ванной. Толку от нее, честно говоря, было немного. Она едва справлялась даже с паром во время душа, хотя именно для этого вроде бы и предназначалась. Но сейчас это уже не имело значения: ванная все равно будет пахнуть травой еще несколько дней. Это просто нужно пережить. Может, они оставят окна открытыми до возвращения других ребят. Илья подвинул бонг поближе и опустился на закрытую крышку унитаза. Даже сидя, он возвышался над Шейном на несколько фунтов. Без лишних слов Илья поднес зажигалку к чаше бонга. Трава вспыхнула и начала тлеть под пламенем. Уверенным, отточенным движением Илья наклонился вперед, прижал губы к стеклянной трубке и, вытащив чашу из основания, заставил бонг издать целую симфонию бурлящих звуков. Дым заклубился внутри прозрачного стекла, и Шейн наблюдал, как он задержал дыхание. Через мгновение Илья выдохнул мутное облако дыма, и Шейн почувствовал головокружение от вида его изогнутых губ. Ему вдруг захотелось оказаться связанным по рукам и ногам — так было бы проще сдержаться и не напрыгнуть на этого парня. Затем Илья протянул бонг ему, предлагая взять и сделать затяжку самому. Комната пропиталась запахом травы, дым висел в воздухе полупрозрачной завесой. Шейн прижал губы к тому самому месту на стекле, где всего несколько секунд назад были губы Ильи, и невольно задумался, станет ли он когда-нибудь ближе к настоящему поцелую, чем сейчас.  Он осторожно выдохнул, пытаясь воспроизвести тот же бурлящий звук, что и Илья до этого. Но ничего не произошло. Затем попробовал снова, сильнее вдыхая воздух, и тут же был прерван чужим хохотом. — Боже мой, Холландер, — Илья как будто плакал от смеха. — Ты меня убиваешь. Шейн оторвался от бонга. — Ты не знаешь, как он работает? — Знаю, — он яростно помотал головой. — Просто, эм… давно не курил, — ему очень хотелось звучать убедительно. — У меня, знаешь ли, нет привычки накуриваться, — добавил он для надежности. — Да-да, конечно, — серьезно закивал Илья с таким показным уважением, что стало еще хуже. — Ну, если хочешь, я покажу. Или можешь дальше пытаться надуть бонг, как воздушный шарик. Шейн покраснел до корней волос. — Пошел ты, — выплюнул он, закатив глаза. — Иди сюда, — ухмыльнулся самодовольно Илья и поманил его рукой, предлагая снова поднести бонг ко рту. — Я помогу. — Он поджег траву и выжидательно посмотрел на Шейна. Когда тот наклонился к трубке, Илья одобрительно кивнул. Щелкнула зажигалка. Пламя вспыхнуло снова. Шейн услышал, как трава потрескивала в маленькой чаще. — А теперь тяни, — велел Илья, вытащив чашу. — Не выдыхай. Вдыхай. Шейн сделал так, как ему сказали. Дым обжег легкие в ту же секунду, как попал внутрь, словно раскаленный воздух прошел по дыхательным путям от горла до самой груди. Черт возьми, жгло. Он резко отдернулся от бонга и закашлялся. Губы стали влажными от слюны. Горло пересохло и горело так, будто его содрали наждаком. Его страдания были встречены новым взрывом смеха. Шейн закрыл глаза, чувствуя, как в них скапливаются слезы. Резко втянул воздух, когда ощутил теплую ладонь, похлопывающую его по верхней части спины. — Все хорошо, — тихо сказал Илья. Даже не открывая глаз, Шейн понял, что он пересел с туалета на бортик ванны, потому что сейчас их бедра и ноги соприкасались. Илья забрал у него бонг. — Попробуй дышать. Шейн не мог говорить, что было крайне плохо, потому что он не мог выдавить из себя и слова и попросить Илью подвинуться, чтобы дать ему пространство. Потому что вся эта чертова близость мешала дышать сильнее, чем сама трава. Он пускал слюни, хватал воздух ртом и пытался восстановить дыхание. Илья вложил что-то ему в руку, и Шейн быстро понял, что это была бутылка воды. Он не стал долго думать: сразу поднес горлышко ко рту и сжал бутылку. Прохладная вода была спасением для его обожженного горла. Шейн запрокинул голову, все еще не открывая глаз, стараясь прийти в себя. Наконец он почувствовал, как воздух снова начал поступать в измученные легкие. Шейн смахнул слезы и сделал еще несколько глубоких вдохов. В груди все еще покалывало, но по сравнению с тем, что он испытал минуту назад, стало легче. — Господи, — с трудом выдохнул Шейн, прочищая горло. Он взглянул на Илью, сидящего рядом, и заметил в его выражении лица странную смесь веселья и беспокойства. Губы были поджаты, словно он изо всех сил сдерживал смех до тех пор, пока не убедился, что Шейн в порядке. Похоже, получив это подтверждение, он наконец сдался: тихо рассмеялся и улыбнулся. В глазах вспыхнул знакомый озорной огонек. — Большая затяжка, Капитан, — Илья легко ткнул его локтем в бок. — Все хорошо? — Мм, да, — выдохнул Шейн, чувствуя легкое опьянение. Но он хотя бы мог дышать. — Я покурю еще, — мягко сказал Илья. — Ты можешь закончить. — Нет, я тоже еще раз попробую, — сказал Шейн, хотя не был уверен почему. Повторения этого позорного выступления ему точно не хотелось. Но и позволить себя переплюнуть тоже. — Как скажешь, — Илья слегка приподнял брови. — Но осторожнее. Вот так.  Он снова поднес губы к мундштуку и показал, как нужно затягиваться, не поджигая чашу заново. — Просто глубоко вдохни, — сказал он и для наглядности показал без бонга. — Как у врача на приеме. — Ага, — кивнул Шейн. — Не так, — Илья изобразил испуганный судорожный вдох, выпучив глаза и театрально прижав ладони к груди. Шейн не сдержал смеха. — Ладно-ладно, хорошо. Давай уже, затягивайся. Илья усмехнулся, поднес бонг ко рту, наконец зажег чашу и сделал щедрую затяжку. Он снова задержал дыхание. А Шейн не мог отвести взгляда от его дергающегося кадыка. Через секунду Илья выдохнул дым в сторону вытяжки — хотя вряд ли от этого был какой-то толк, — и протянул бонг Шейну. Тот взял его и наклонился вперед, снова позволяя Илье руководить процессом. Илья поджег чашу и вытащил ее, кивком показывая момент, когда нужно вдохнуть. Шейн изо всех сил старался следовать простым инструкциям: дыши глубоко, дыши не слишком глубоко, вот так. Дым снова начал проникать в легкие, затапливая чувства и ощущения. Но в этот раз было не так жестко: жжение стало слабее. Горело, но уже мягче. Скорее тлеющие угли, а не открытое пламя. — Умничка, — сказал Илья, когда Шейн отстранился. Его голос звучал почти благоговейно. Наверняка он просто издевался. — Пошел ты, — прохрипел Шейн. — Такой придурок. — Ммм, да, расскажи мне еще, — невозмутимо протянул Илья. — Я очень близко. Пожалуйста, не останавливайся. Шейн фыркнул и толкнул Розанова в плечо, но все же не смог сдержать смеха, рвущегося из горла. Он хотел сказать «ты такой идиот» или «завались», но переживал, что мог выдать «я так сильно хочу тебя» или «хочу видеть, как ты кончаешь». Поэтому, что удивительно, Шейн промолчал. Вместо этого он сосредоточил взгляд на розовых губах Розанова, прижатых к стеклу. Заметил едва заметную щетину, начинавшую проступать в уголках рта, и начал считать родинки — маленькие отметины, разбросанные по его лицу, словно ангельские поцелуи. Они еще несколько раз передавали бонг друг другу, и Шейну начало казаться, что он постепенно отдавался тому состоянию, что разливалось внутри. Сердце гулко билось в груди, в горле, словно во всем теле. А лицо чуть онемело. Ему хотелось откинуться назад — очень хотелось, — но он знал, что позади него пустая ванна, и падение окажется болезненным. Не говоря уже о возможности раскроить себе череп. И все же его качало — сильно качало, — туда-обратно. Он балансировал на краю ванны довольно надежно. Комната немного плыла, как по волнам. Как в лодке. Или этот дом и был лодкой.  Краем сознания Шейн отметил, что их бедра были все еще прижаты друг к другу, а колени соприкасались. Он смотрел на латунную дверную ручку на уровне глаз. Зрение словно смягчилось, стало расплывчатым. С последней затяжки уже прошло какое-то время — наверное, пора двигаться. Это было бы логично. Ему стоит встать и пойти. У него вообще работали ноги? Словно услышав его мысли, Илья простонал и поднялся. С того места, где сидел Шейн, первое, что оказалось прямо перед глазами, была задница Ильи. Первокурсник вытянул руки над головой, и кофта задралась на спине. Шейн почувствовал, как невольно наклоняется вперед, глядя на полоску золотистой кожи над поясом. Илья развернулся и посмотрел на Шейна, который уже был на сто процентов уверен, что самостоятельно встать у него не получится. — Все хорошо? Шейн кивнул. Где-то в горле прозвучал утвердительный звук, больше похожий на чириканье. Но он все еще не встал. — Давай, — подбодрил его Илья. В одной руке он держал бонг, а вторую протянул Шейну. Он на секунду задумался, глядя на ладонь Ильи прямо у своего лица. Пальцы были крепкими, мозолистыми — как и ладони. Илья был нестерпимо близко. Шейн рассматривал его кожу. Глазами прослеживал завитки и линии отпечатков пальцев. — Пойдем, — прозвучал голос Ильи сверху, подзывая его пальцами. — Ты же не собираешься спать в ванной. — Я не сонный, — невнятно пробормотал Шейн. — Давай, Кэп, вставай, — повторил Илья, и Шейн наконец дал ему руку. Первокурсник одним быстрым движением поднял его на ноги — так резко, что их груди столкнулись. Встав во весь рост, Шейн погрузился головой в остатки дыма, висевшего под потолком. Услышал гудение вытяжки. Краем глаза заметил их отражение в зеркале. Они стояли почти вплотную друг к другу, грудь к груди. — Мне нужно пописать, — выпалил Шейн. Ему нужно было сделать хоть что-то, чтобы сохранить дистанцию между ними. — Хорошо. Никто из них не двигался. Илья обеспокоенно смотрел на него. — Я в порядке, — Шейн прочистил горло и понизил голос, придавая ему серьезности. — Иди. Правда. — Ладно, — кивнул первокурсник. — Но если ты упадешь и проломишь себе голову, я не виноват. — Ага, — сонно отозвался Шейн. Илья наклонился, вытащил скрученное полотенце из-под двери, один раз обернулся через плечо и вышел. Дверь хлопнула, и Шейн выдохнул. Язык во рту ощущался слишком тяжелым. И сухим. Невероятно сухим. Где вода?  Он оглянулся в поисках бутылки, но ничего не нашел. Должно быть, Илья забрал с собой. Шейн неуклюже расстегнул пуговицу джинсов и освободил член. Ему и правда нужно было пописать — тут он не соврал. Обычно он писал сидя — он же не животное какое-нибудь. Но что-то подсказывало: сядь он сейчас, то больше не встанет. И тогда Илья взломает дверь и найдет Шейна полуголым, спящим на туалете. Не такой образ он бы хотел оставить в памяти первокурсника.  Он оперся рукой о стену за унитазом и постарался как можно точнее попасть в мрамор. Казалось, он мочится целую вечность. Словно терпел несколько часов и только сейчас заметил, насколько сильной была нужда. На то, чтобы не забыть убрать все обратно, застегнуть джинсы, смыть воду и опустить сиденье, ушли буквально все оставшиеся мыслительные ресурсы. После этого он выбрался из ванной и, пошатываясь, вышел в коридор. Свет в спальне уже горел. Илья уже был там. Стоял перед комодом Шейна, сцепив руки за спиной, и просто… рассматривал что-то. Шейн наблюдал, как первокурсник медленно поворачивал голову и переходил от одной фотографии в рамке к другой. — Привет, — выдохнул Шейн, войдя в комнату и надеясь привлечь его внимание. Илья медленно оглянулся через плечо и снова вернулся к фотографиям.  — Это твои родители? Шейн не сразу понял, о чем он говорил. На что смотрел.  Он сделал несколько шагов вперед и остановился в буквально паре дюймов от Ильи, заглядывая через его плечо в собственные воспоминания. Вопрос относился к старой фотографии на комоде, на которой были изображены Шейн с Юной и Дэвидом на первой домашней игре в Гарварде. Первокурсник Шейн был красный как рак и весь мокрый от пота. Влажные волосы торчали в разные стороны. Фотографию сделали сразу возле раздевалки, поэтому на нем еще были щиты, коньки и гарвардский хоккейный свитер. Забавно, с тех пор форму успели немного изменить. Шейн замечал различия из года в год, но сравнивать нынешний вариант с тем, который он носил четыре года назад, все равно казалось странным. В тот вечер они играли с Йелем, открывая сезон. Они выиграли со счетом 4:1 — два гола и одна результативная передача на счету Шейна. На фотографии все трое Холландеров выглядели абсолютно счастливыми. Это был один из лучших вечеров в жизни Шейна. — Ага, — с улыбкой ответил Шейн.  Илья промычал. — А это что?  Илья указал на другую фотографию в рамке, которую Хейден распечатал в CVS после Хэллоуина на втором курсе. На снимок был наложен какой-то дурацкий инстаграмный фильтр. Фото было в пикселях, как будто Хейден распечатал скриншот. На ней стояли Шейн и Хейден вместе с Джей-Джеем и Митти, одетые в очень, очень небольшое количество одежды. — О боже, — засмеялся Шейн. Лицо и щеки запылали. — Это Хэллоуин. Нет, не надо, — сказал он, когда Илья потянулся к фотографии. — Перестань. Шейн ворчливо попытался выхватить рамку, но безуспешно. Илья отшатнулся к краю кровати Шейна, и спинка уперлась ему в икры, заставив его мягко опуститься на матрас. У Шейна приоткрылся рот, а в голове тут же зазвенели тревожные колокольчики, будто Илья задел какую-то невидимую нить. — Эм… — пробормотал Шейн, хотя не был уверен, что звук вообще вырвался из его горла. Илья с восторгом ухмылялся, разглядывая фотографию. Он отполз выше по кровати, крепко держа рамку в руках, откинулся назад и устроился на подушках Шейна. Черт. Илья все еще был в одежде, в которой ходил на улице. Все еще был в той одежде, в которой ехал в поезде, сидел в «Макдоналдсе». Все еще был в джинсах и этой грязной компрессионной кофте с длинными рукавами — той самой, которую пропитал потом во время катания и которая сейчас наверняка пахла его телом. В голове Шейна развернулась самая настоящая война миров. Ему совершенно не хотелось, чтобы Илья лежал на кровати в такой одежде. Но с другой стороны, ему бы не хотелось, чтобы Илья уходил. И не хотел, чтобы начал раздеваться прямо на ней.  Это была дорожка, по которой Шейн не мог себе позволить пойти. Не сейчас. Не тогда, когда ему казалось, что его кости стали слишком большими для собственной кожи, а кровь в венах превратилась в пузырьки. — Я под кайфом, — беспомощно выпалил Шейн. Это была единственная вещь, которую ему удалось сказать, но он так и не понял, расслышал Илья или нет. — Невероятно, — восхищенно произнес Илья, не сводя глаз с фото и явно не подозревая о внутреннем хаосе, который переживал Шейн. Не давая себе времени передумать, Шейн двинулся к кровати, поставил колено на матрас и забрался наверх, занимая место рядом с Ильей, прислонившись к подушкам. Вот это наконец привлекло внимание Ильи. Первокурсник поднял взгляд от рамки и уставился на Шейна, а выражение победного торжества на его лице никуда не исчезло. Шейн тихо рассмеялся. Его локоть случайно ткнулся в бок Ильи. — Это был Хэллоуин, — повторил Шейн, слыша собственный голос словно через слой ваты. — Мы были… эм, гладиаторами. — Это я уже понял, да, — с довольной улыбкой сказал Илья. — Можешь ты, пожалуйста, снова стать гладиатором на следующий Хэллоуин? Шейн снова тихо и смущенно рассмеялся, а затем на него, словно туча, наплыло грустное осознание. — Меня уже здесь не будет к следующему Хэллоуину, — тихо сказал он. Лицо Ильи помрачнело. Он опустил руки с фотографиями себе на колени. — Точно. Шейн пожал плечами, пытаясь отогнать страх, который поднимался в нем каждый раз, когда он задумывался о будущем. Где он будет? Что он будет делать? Узнать это наверняка невозможно. Чем больше он об этом думал, тем сильнее сжималось в горле. — Тогда на следующий Хэллоуин мне придется стать гладиатором, — добавил Илья спустя минуту.  Это вернуло Шейна из тумана, который все сильнее сгущался вокруг. Он засмеялся, и смех приятно согрел его изнутри. Хотя бы Илья знал, где будет в следующем году. У него был план. Его университетская жизнь только начиналась. У него было три с половиной года, чтобы понять, какой следующий шаг. Может, меньше, если его задрафтуют, но все же. По крайней мере, Илья все еще будет в Гарварде. По крайней мере, Шейн сможет смотреть его матчи. Он уютнее устроился на подушках, поерзал на одеяле, пока почти полностью не вытянулся горизонтально. Комната кружилась. Шейн потянул один из шнурков худи и засунул его в рот, ощутив солоноватый привкус на языке. — Я так обдолбался, — сказал он, зажав шнурок между зубами. — Ага, — кивнул Илья. — Я тоже. — Он поставил фотографию с гладиаторами на прикроватную тумбочку рядом с собой. — Не понимаю, как ты вообще выжил после первой затяжки.  — Едва держусь, — признался Шейн, пережевывая толстый шнурок коренными зубами. Чтобы не заснуть, он начал перебирать события прошедшего дня. Поход на каток был отличным, даже несмотря на ужасный лед и его падение. Да и насколько все могло быть плохо, если рядом был Илья, который его спас? Потом его уговорили поесть в «Макдоналдсе». Шейн в обычной жизни, возможно, категорически отказался бы, но Шейн на зимних каникулах согласился подозрительно быстро. И, честно говоря, он даже немного собой гордился. Сейчас ему вообще хотелось еще картошки фри. Затем мысли вернулись к их разговору за ужином. К признанию Ильи. Чем больше он об этом думал, тем больше вопросов возникало. Неужели Илья поступил в Гарвард только ради диплома? Ради возможности попасть на радары клубов НХЛ? Шейн выпустил влажный шнурок изо рта и после паузы все же спросил: — Так почему ты вообще приехал в Гарвард? Илья посмотрел на него с мягкой улыбкой, за которой скрывалось что-то более глубокое. — Тебя бы вполне могли задрафтовать, — продолжил Шейн, вспоминая о выборе, который стоял перед их лучшим новичком в прошлом году. Уехать ли из России, покинуть КХЛ, оставить дом только ради того, чтобы играть в студенческий хоккей? Или выйти на драфт, пропустив всю эту университетскую ерунду, подписать контракт с командой и зарабатывать миллионы? Илья пожал плечами, будто разговор его не особенно интересовал. Он съехал ниже по кровати и удобнее устроился на боку, лицом к Шейну, положив голову на подушку. — Гарвард — лучший университет, — легко сказал Илья, будто это был очевидный ответ. — Поможет мне обзавестись работой. Кучей денег. Я уже говорил. — Ну да, наверное, но… — Шейн пытался подобрать слова. — Ты бы мог все это пропустить, — он покачал головой, удивляясь, как Илья этого всего не понимал. — Типа… ты бы уже мог зарабатывать миллионы долларов, играя в лиге. Не пришлось бы ходить на эти чёртовы занятия по финансам или переживать из-за среднего балла команды и всей этой фигни. Илья пожал плечами. — Я люблю студенческие тусовки, — ответил он немного оборонительно. — Я тебе не верю, — тут же парировал Шейн с усмешкой. — Оу, верь во что хочешь. — Верю, что ты врун, — поддразнил Шейн, слегкая растягивая слова. Поджатые губы Ильи дрогнули в застенчивой улыбке. Он провел рукой по лицу. Пальцы скользнули в волосы, пока глаза оставались закрытыми. Когда он снова посмотрел на Шейна, тот мгновенно смутился, словно его атаковал этот взгляд медово-зеленых глаз. — Ты правда хочешь знать? — Да, — без раздумий ответил Шейн. А если это что-то плохое? — А что, если я скажу тебе… — начал Илья, но тут же свернулся от смеха. Скорее от смущения. Он что-то пробормотал себе под нос по-русски — несколько слов с тяжелыми согласными, — и перевел взгляд на Шейна. — Это глупо, — признался Илья.  Таким Шейн видел его, кажется, впервые. Свернувшийся клубком на кровати Шейна, лежащий напротив, Илья выглядел совсем мальчишкой. На мгновение показалось, что они оба были мальчишками — просто подростками, которые остались на ночевке, лежа рядом, разговаривая шепотом, делясь секретами, пока дыхание смешивалось в полутьме, и пытаясь не заснуть, прежде чем неизбежно проиграть борьбу со сном.  Кудри Ильи растрепались, распушились на подушке от того, что он постоянно запускал в них пальцы. Его затуманенные от травки глаза, уже покрасневшие, все равно светились тем самым нереальным ореховым цветом даже в полумраке комнаты. А расслабленная улыбка сейчас совсем не походила ни на что из того, что Шейн раньше видел на его лице. Он выглядел абсолютно свободным, словно в тот момент ничто не могло осесть на нем тяжким грузом. — Расскажи, — прошептал Шейн. Илья наклонился чуть ближе, почти носом к носу, но все же еще сохраняя между ними расстояние. — Может, я приехал в Гарвард, чтобы играть в хоккей с тобой, Шейн Холландер. Губы Шейна приоткрылись. Совсем не этого ожидал. Вот уж точно. Он не был уверен, как ответить. Он вообще не был уверен, что мог ответить. На секунду он почти ему поверил, а потом рассмеялся. — Да ну, — хмыкнул он. — Ну да, — серьезнее ответил Илья и кивнул. — Да ты гонишь. — Нет, я серьезно. Шейн внимательно всмотрелся в лицо младшего парня, выискивая хотя бы намек на неискренность, но ничего не нашел. — Правда? — Правда, — подтвердил Илья, и теперь у него хватило хотя бы немного совести выглядеть смущенным. — Я смотрел на тебя в игре, когда приезжал с официальным визитом, и это было… Вау. — Он состроил лицо абсолютно ошарашенного человека, расширив глаза и театрально приподняв брови. — Ты был вау… — Не может быть, — снова сказал Шейн, стараясь не показывать, насколько счастливым его это делало. Веки становились все тяжелее. Он улыбнулся и закрыл на секунду глаза. Казалось, будто на него набросили утяжеленное одеяло, и темнота окутала все его тело. — Да-да, чистая правда, — с сарказмом произнес Илья. Шейн снова открыл глаза. — Мм? — Это правда. Моя ужасная, идиотская, долбанутая правдивая история. Я переехал в Америку и поступил в университет, чтобы играть в хоккей с чертовым Шейном Холландером. К концу фразы его голос растянулся. Он тоже звучал сонно.  — Не может быть, — еще раз сказал Шейн. Это звучало слишком неправдоподобно. Слишком красиво. Илья пытался его подколоть и вывести на реакцию? — Ты врешь. Даже если и так, это не сработает. Потому что Шейн чувствовал: до момента, как его окончательно утянет в сон, осталось секунд пять.  — Я бы хотел, чтобы это было неправдой, — зевнув, ответил Илья. Шейн прикрыл глаза. Улыбка все еще оставалась на губах. — Ты посмотрел один матч и решил, что хочешь играть в одной команде?  — Ах, нет. Не совсем. — Шейн знал, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой, а затем услышал продолжение. — Я смотрел твои игры потом, на Ютубе. Старые записи. И иногда смотрел прямые трансляции тоже, когда получалось. Я… должен был тебя видеть. Ты… ты такой красивый. Твоя игра… Красивая. Низкий рокочущий голос Ильи звучал очень успокаивающе. Было удивительно слышать его… таким ласковым. Обычно он сочился сарказмом, подколами, издевкой. Илья рассказывал о просмотре записей игр Шейна так, словно изучал соперника, пытаясь разобрать его стиль игры. И это подозрительно напоминало то, как сам Шейн любил наблюдать за Ильей со стороны. Как во время разбора эпизодов его взгляд неизменно цеплялся за первокурсника, как он сосредотачивался только на нем, внимательно следя за каждым движением. Илья звучал так искренне, так честно. Даже почти… влюбленно. Но глаза Шейна уже были давно закрыты, поэтому он не мог сказать наверняка. И ему даже нравилось не знать точно. — Я подумал: если поступление в университет даст мне возможность сыграть хотя бы один матч с Шейном Холландером, оно того стоит. Шейну буквально пришлось вынырнуть из той зыбкой границы между сном и реальностью, чтобы ответить Розанову. — Вау, — выдохнул он с зевком, не открывая глаз. — Ммм, — протянул Илья. А потом голосом едва громче шепота добавил что-то, в чем Шейн был почти уверен: — Ты такой красивый. После этого Шейн просто расслабил челюсть. Напряжение, которое весь день копилось в плечах, исчезло. Больше сопротивляться он не мог и позволил себе окончательно провалиться в забытье.