dana street

30 декабря Первое, что заметил Шейн, когда начал просыпаться, — это то, что прошлой ночью он не забрался под одеяло. Он не успел замерзнуть, но это было странное чувство. Обычно он не мог уснуть или даже задремать без одеяла, чувствуя себя слишком открытым, слишком уязвимым. А затем, когда чувства начали возвращаться одно за одним, он понял, насколько все ощущалось неправильным. На нем были джинсы, а не домашние или пижамные штаны. Он уже даже не помнил, когда в последний раз спал в чем-то, кроме боксеров. Джинсы были неудобными: швы впивались в тазовые кости, а ремень стягивал талию, словно тиски. Почему он не снял джинсы? Одежде с улицы категорически запрещалось касаться его кровати в любом виде. Как он оказался, блядь, полностью одетым? Во рту пересохло, в горле першило. Может, он заболел. Нос вроде не заложен, но он ощущал легкий жар. Он лежал, свернувшись калачиком — не в позе эмбриона, но близко. Поджав подбородок к груди, Шейн глубоко вдохнул, не открывая глаз, не уверенный, что готов к утреннему свету. Он уловил знакомый пряный запах — что-то очень привычное, хотя явно не его. Шейну потребовалось еще несколько секунд, чтобы собрать воспоминания о прошлой ночи и понять, что, кажется, Илья был рядом. К коже Шейна прижималась толстовка. Толстовка Ильи — та самая, которую он снял вчера на катке. Та, в которую переодел Шейна. Он безумно сильно пах первокурсником — почти подростковым запахом его тела и жалкими попытками это скрыть с помощью хвойного дезодоранта. Капюшон сбился вокруг шеи, и Шейн подумал, что после этого он, наверное, будет пахнуть Ильей целый день. А может он, наоборот, сам оставил на ткани запах, который Илья потом заметит. Инстинктивно Шейн свернулся еще сильнее, вдыхая запах другого парня на своей коже, впитывая мгновение, которое наверняка больше не повторится, и притворяясь, что спит с Ильей в одной постели. Шейн что-то пробормотал себе под нос, пошевелился и поморщился из-за слишком узких джинсов. Ему бы хотелось устроиться поудобнее. Уснуть еще на несколько часов, оставаясь в тепле мысли об объятиях Ильи. Он вытянул ноги, и его лодыжки хрустнули. В этот момент его ступня во что-то уперлась. Он слегка толкнул твердый предмет, подумав, что, возможно, умудрился лечь в кровать прямо в обуви, и сама эта мысль вызвала отвращение к себе. Но это что-то толкнуло его в ответ. Шейн открыл глаза. Илья Розанов спал в его кровати. Лицом к нему, свернувшись клубочком, как идеальное отражение в зеркале. Что случилось прошлой ночью, раз все закончилось вот так? Как, блин, Шейн оказался в такой ситуации? Как убедил Розанова забраться в свою постель?  И почему, черт возьми, вчерашняя версия Шейна позволила им вдвоем лежать на кровати в уличных штанах?  Воспоминания начали возвращаться одно за другим с пугающей скоростью: вентилятор в ванной, резкий запах травки, болезненное жжение в горле. Илья в его комнате, разглядывающий фотографии. Илья, забирающийся на его кровать без спроса, без разрешения. Они говорили об учебе, да? О хоккее? И даже о том, что Илья поступил в Гарвард, чтобы, прежде всего, играть в хоккей с Шейном. Или он все это выдумал? Наверняка ничего не произошло. Ничего не могло произойти. Шейн был почти уверен, что половину разговора провел без сознания, если этот диалог вообще не оказался сном. Он уснул, пока Розанов говорил. Не мог же он слишком опозориться, да? Узнать это наверняка, впрочем, было невозможно. Только спросить у Ильи. А учитывая завесу сарказма и самоуничижения, за которой тот обычно прятался, оставалось только гадать, скажет ли он правду. И тут Шейна поразило — далеко не впервые, — насколько юным Илья выглядел во сне. Таким мягким и милым. Его пухлые губы были слегка приоткрыты, почти сложены бантиком, хотя лицо оставалось расслабленным. Ресницы у него были невероятно длинными — раньше Шейн этого не замечал. Идеальный изгиб верхней губы заставил что-то в его желудке перевернуться. Он действительно выглядел как статуя — произведение античного искусства. Лицо, высеченное из мрамора. Лицо, за которое тысячи — нет, миллионы — людей могли заплатить в музее,  просто ради того, чтобы полюбоваться. Ресницы Ильи затрепетали. Он чуть сдвинулся, зашуршав так, как обычно это случалось перед пробуждением. Шейн машинально закрыл глаза, придавая лицу нейтральное и расслабленное выражение. Притворяясь спящим. Не был уверен зачем, но это казалось самым разумным решением. Он не хотел быть пойманным за разглядыванием. Вообще не мог представить момент, если бы Илья открыл глаза и застал его смотрящим. Шейн наверняка запаниковал бы и сбежал сразу же, как только осознал, что Илья лежал в его постели. Что бы вообще сказал Илья? Шейн слышал, как дыхание Ильи стало глубже, услышал стон, прокатившийся в его груди. Почувствовал, как он задвигался, потянулся, как их ноги снова соприкоснулись. Первокурсник что-то пробормотал себе под нос, кажется, на русском. Расслышать Шейн не мог. Теперь притворяться спящим было трудно: Илья явно просыпался и двигался все больше. Поэтому Шейн решил отказаться от спектакля. Он несколько раз моргнул, открывая глаза — не слишком театрально, но, как он надеялся, достаточно убедительно. Они сразу же встретились взглядами. — Привет, — выдохнул Илья, и выражение его лица почти не изменилось. — Привет, — повторил Шейн, немного сдвигаясь назад, потому что понял, насколько близко они были друг к другу. Илья повторил движение, хотя выглядело это так, что он просто устраивался поудобнее на подушках Шейна. Часы на тумбочке показывали 10:30 утра. — Прости, я, эм… уснул, — выдавил Шейн, проводя ногтем среднего пальца по кутикуле большого и ковыряя зажившую кожу. — Я так сильно накурился. Илья что-то невнятно промычал в ответ. Этот звук перешел в зевок, а затем в потягивание: грудь расправилась и подалась вперед, рука поднялась, чтобы прикрыть рот тыльной стороной запястья. С такого расстояния Шейн успел разглядеть нижние зубы Ильи, прежде чем тот закрыл рот: маленькие, острые, неровные, тесно скученные в челюсти. — Нет-нет, все нормально, — зевая, ответил Илья. — Мы оба накурились. — Ага, — сказал Шейн после паузы, не зная, что говорить дальше. Почему ты спал в моей кровати? Почему все еще здесь? Шейн начал подниматься, упираясь руками в матрас и заставляя себя принять сидячее положение. Илья несколько секунд наблюдал за ним, лежа на боку, а потом, видимо, понял намек. — Я не собирался оставаться, — сказал он, скатываясь с кровати и поднимаясь на ноги. — Прости. Трудно было сказать наверняка, но Шейн не мог не заметить выпуклость в его штанах.  — Нет, все хорошо, — быстро ответил он. — То есть… это просто случайно вышло. Мы уснули. — Ага, — сказал Илья, сжав губы в тонкую линию. — Я пойду. В душ. — Ага, супер, — выдохнул Шейн. Он наблюдал за тем, как Илья вышел и прикрыл за собой дверь. Наконец оставшись один, Шейн глубоко вдохнул и рухнул обратно на подушки, накрыв лицо руками. — Блядь, — прошептал он, окруженный густым, пьянящим запахом Ильи, который, казалось, навсегда впитался в хлопковую ткань толстовки. — Боже.

***

«Бывает ли похмелье от травки?» — старательно набрал Шейн в телефоне после того, как поспал еще несколько часов и принял душ. Он чувствовал себя иначе, чем после обычной ночи. И совсем иначе, чем после пьянки. Что-то было не так. Голова была затянута туманом, а тело — вялым и тяжелым. Он просто… выпадал из реальности. Во сколько они вообще уснули? Должно быть, не слишком поздно. Но в зимней темноте всегда трудно это понять. Каждая ночь казалась длиннее, чем была на самом деле. В руках у Шейна была толстовка — та самая, которую он одолжил на катке. Та самая, в которой он проспал всю ночь. Теперь она пахла ими обоими. Спустившись вниз по лестнице, он оставил ее на спинке дивана, не зная, стоит ли ее самому передать Розанову или как вообще поступить. Эй, спасибо, что дал мне свою толстовку, хотя у меня в шкафу есть такая же.  Мне больше нравится твоя, потому что она пахнет тобой. В конце концов он добрался до кухни и обнаружил Илью, сгорбившегося над тарелкой хлопьев Trix. Интересно, чувствовал ли себя первокурсник так же странно после курения? Может, он просто выглядел более собранным, чем был на самом деле. После душа кудри Ильи стали тугими и аккуратными — совсем не похожими на вчерашние растрепанные волосы. Хотя его глаза все еще были стеклянными и немного красными в уголках.  — Я думал пойти на пробежку, — наконец сказал Илья, когда Шейн размешивал гранолу в стаканчике с йогуртом. Шейн немного заторможенно поднял взгляд. — На улице хорошо. Он… он серьезно? Шейну вообще казалось, что ходить он мог только по милости божьей. Он не понимал, как это работало, но если уж работало, то не собирался задавать лишних вопросов. А вот пробежка уже казалась перебором. — Круто, — рассеянно ответил Шейн, снова опустив глаза на йогурт. — Хочешь пойти? Шейн снова поднял взгляд и увидел, что лицо Ильи оставалось невозмутимым. — Не знаю, — ответил он, бездумно перемешивая содержимое. Он даже не был уверен, хотел ли съесть этот завтрак. Ни в чем не был уверен. — Все еще странно себя чувствую. Как будто все еще под кайфом. Илья кивнул и что-то промычал с ложкой хлопьев во рту. — Я тоже, — сказал он. — Но, может, будет получше, если пропотеть. — Точно, — механически ответил Шейн. Если подумать, то единственной вчерашней нагрузкой за день был поход на лягушачий пруд, и уж вряд ли это можно было считать кардио. Наверное, действительно будет хорошо пропотеть, как Илья и сказал. Может, так будет легче. — Тогда… дай мне где-то час, ладно? — Конечно, — кивнул Илья, вставая из-за стола с пустой тарелкой. — Просто скажи, когда будешь готов.  

***

Илья оказался прав, по крайней мере, в одном: на улице и правда было приятно. Они оба надели шорты, что было немного самонадеянно: все же на улице не так тепло. Но они были в постоянном движении, так что в тайтсах точно бы было жарко. Поверх них были еще и облегающие лонгсливы. На Шейне — простой черный без символики Гарварда, чтобы избежать совпадения.  Сначала они бежали по тротуарам. Хотя снег там уже расчистили, сугробы по краям часто оставляли мало места, чтобы бежать рядом. В таких местах им приходилось двигаться друг за другом. Потом Илья предложил направиться к реке. Дорожка вдоль Чарльза была достаточно очищена, чтобы бежать плечом к плечу. Первую милю или около того Шейн все еще пытался привести мысли в порядок — в голове был сплошной туман. Он даже не взял наушники. Илья тоже.  Илья выглядел нормально. Может быть, чуть более тихим, чем обычно, но нормально. Хорошо. Привычно. Может, даже немного жизнерадостно. Каждые несколько минут он поворачивал голову и смотрел на Шейна, но, когда тот поднимал взгляд, Илья тут же отводил глаза. Черт, почему он вообще на него смотрел? Пока они бежали вдоль покрытой льдом реки, Шейна начинала одолевать тревога. Что такого он натворил прошлой ночью, чтобы Илья… так смотрел на него? Когда Илья немного ускорился, между ними вспыхнул привычный соревновательный дух. Шейн заставил ноги подчиниться. Они грохотали по асфальту, направляясь вдоль реки к центру Бостона. Шейн не мог позволить Розанову выиграть ни на секунду, и в конце концов их легкий бег превратился в полноценный спринт. Остановиться пришлось только на пешеходном переходе. Шейн добрался до кнопки сигнала первым и с довольным вздохом нажал на кнопку, будто пересекая финишную черту. Впереди возвышался городской горизонт — через реку, за мостом Mass Ave. Серое небо отражалось в окнах высоких зданий. Шейн тяжело вздохнул, переминаясь с ноги на ногу. — Мы так всю дорогу домой будем соревноваться? Илья шмыгнул носом, вытер его и широко улыбнулся. В ответ прозвучал другой вопрос: — Ты уже нормально себя чувствуешь?  — Нет, — признался Шейн, все еще чувствуя легкое головокружение. — Тогда да, будем, — поддразнил Илья и сделал шаг на проезжую часть, хотя машины все еще продолжали ехать. Сигнал для пешеходов не загорелся. Шейн лишь простонал в ответ.    

***

  Шейн ненавидел тот факт, что Илья снова оказался прав. Пусть эта пробежка и превратилась в бессмысленное соревнование, нагрузка все же пошла на пользу и приблизила к нормальному состоянию. Хотя примерно на половине дистанции он понял, что даже если эффект травки пройдет, он все равно больше никогда не будет прежним. Потому что Илья Розанов спал в его кровати прошлой ночью. Эту мысль он, возможно, никогда не переварит. Может, сейчас это уже был другой Шейн. Новый Шейн. Шейн, который подлетел слишком близко к солнцу и теперь был обречен жить с последствиями. Когда они вернулись домой, уже начинался ранний вечер. Шейн был безумно голоден после четырех миль на голодный желудок и успел пожалеть, что не съел тот йогурт с гранолой утром. Похоже, Илья чувствовал то же самое, потому что, когда Шейн спустился вниз после душа, первокурсник сидел на корточках у холодильника, роясь внутри. — Только блядский имбирный эль, — пробормотал Илья театральным шепотом, очевидно, надеясь, что Шейн услышит. Шейн подошел к нему сзади, и Илья тут же выпрямился в полный рост. — Я умираю с голоду, — объявил он драматично, будто это полностью была вина Шейна. — Мне крышка.  Шейн закатил глаза. — Я отправлю цветы на твою могилку. — Я не шучу, Холландер, — немедленно парировал Илья. Он положил ладонь на живот и театрально согнулся пополам, нахмурившись и прищурив глаза. — Мой конец близок. — Так, ладно, — Шейн оттеснил его в сторону, наклоняясь, чтобы взглянуть внутрь. — У нас есть… — Ничего нет, — фыркнув, подсказал Илья. — Не совсем ничего, — поправил его Шейн, хотя по виду холодильника тот и правда был почти пуст. — У нас есть…  Он заметил упаковку куриного филе, срок которого стремительно подходил к концу, банку горчицы, тертую моцареллу, упаковку яиц и пакет с маленькой морковкой, которая уже начала бледнеть от времени. В такие моменты Шейн часто себя ненавидел за то, что был тем, кто мыслил ингредиентами. Не говоря ни слова, он отвернулся от холодильника и открыл шкаф в поисках чего-то, что могло бы связать все это в полноценный ужин. Там он нашел спагетти, банку соуса для пасты, муку и панировочные сухари. — О, идеально, — облегченно выдохнул Шейн, чувствуя, как в животе заурчало. — Мы можем приготовить чикен парм. — Мы? — брови Ильи взлетели вверх. — Что такое пермь? Шейн фыркнул. — Да, мы. Так будет гораздо быстрее, — заключил он. — Это итальянское блюдо. Чикен пармезан. Ну, наверное, не совсем итальянское. Но это куриная грудка в панировке с сыром и пастой. Это вкусно. Илья окинул его скептическим взглядом. — Насколько быстрее? Шейн мысленно прикинул время и понял, что курицу сначала придется отдельно обжарить, обваляв в муке с яйцами и сухарями, и только потом отправить в духовку с соусом и сыром. Не говоря о том, что нужно сварить пасту. — Это… займет какое-то время, — наконец признал Шейн, и Илья недовольно простонал. — Но у нас есть… — он повернулся в холодильнику, доставая пакет полумертвых морковок. — Снэки, чтобы перекусить. — Я тебя не понимаю, — сухо сказал Илья, хмуро глядя на морковь. — Это все, что я могу предложить, — развел руками Шейн. — Мы постоянно готовим это дома. Обещаю, оно того стоит. Казалось, Илья понемногу начал соглашаться с этой идеей. — Я хочу выпить. Это заявление застало Шейна врасплох. — Чего? — Если уж я вынужден ждать, то хотя бы хочу выпить, — повторил Илья, пожав плечами, будто это было совершенно логично. — Хмм, — замялся Шейн, не зная, что ответить. Возможно, было не лучшей идеей пить на пустой желудок, но Илья хотя бы съел хлопья на завтрак. Кроме того, Шейн должен был признать, что подобный ужин он обычно представлял с бутылкой хорошего красного вина — как родители дома. Возможно, что-то итальянское — с глубоким фруктовым вкусом. Обычно это мама разбиралась в вине, а не он. Но притвориться знатоком он мог. — Да, вино сюда хорошо подойдет, — начал Шейн, открывая кухонный ящик, где хранился алкоголь. — Только, кажется, красного у нас нет…  — Нет-нет-нет, я думал про водку, — перебил Илья, заглядывая в ящик через плечо Шейна. — А, этого у нас полно, — быстро ответил Шейн, потянувшись за бутылкой Tito’s.  Илья издал звук, словно его сейчас вырвет. — Ну уж нет, — произнес он, с отвращением сморщив нос. — Я не буду пить это американское говно. — Ладно, — Шейн раздраженно вздохнул. — Тогда я не знаю, что тебе предложить.  Илья беззаботно пожал плечами. — Я пойду куплю. — Что? — Пойду в магазин на углу, — проговорил Илья мучительно медленно, словно Шейн не понимал по-английски, — и куплю хорошей российской водки. И чипсы. Чтобы не умереть с голоду. — Как? — пробормотал Шейн. — Тебе же нет двадцати одного. — У меня есть фейковый документ, — Илья поджал губы и отпрянул назад, будто это было чем-то очевидным. — Но они обычно не спрашивают карточку. Я выгляжу старым и очень зрелым, если ты не знал. — Ты не можешь… — простонал Шейн с бесконечным раздражением. Поддельные документы никак не одобрялись в спортивном сообществе Гарварда, хотя были у большинства младших студентов. В прошлом году прогремел настоящий скандал, когда второкурсница женской команды по лакроссу загремела в больницу с алкогольным отравлением, и спортивный директор провел проверку всей команды, обнаружив, что почти у всех несовершеннолетних девушек были поддельные карточки. — Ты не можешь говорить мне такие вещи, — прошипел Шейн. — Я твой капитан и… — Ммм, прости, Капитан, — пропел Илья, наклоняясь и игриво похлопывая Шейна по щеке. — Только прошу, не сдавай меня.  На этом он ушел. Шейн заметил, как он один раз оглянулся назад с напряженной улыбкой на губах.  

***

Пока Ильи не было дома, Шейн немного убрался на кухне, достал ингредиенты и посуду для этого замысловатого ужина. Он и сам не понимал, почему внутри вдруг появилось какое-то приятное волнение. Предвкушение закручивалось где-то под ребрами, словно он вот-вот собирался выйти на лед. Вообще-то Шейн редко готовил ради удовольствия. Готовил, да, но сам процесс никогда особенно не любил. Для него еда в первую очередь была топливом, поэтому к приготовлению он относился так же. Запеченная курица с чесноком — не то блюдо, вокруг которого хотелось устраивать праздник. Оно было необходимостью. Да и бурый рис, разбухающий в мультиварке, как-то не вдохновлял схватить деревянную ложку и распевать в нее песни Уитни Хьюстон. Это всегда было больше по части мамы. Или даже папы. Его родители всегда отлично проводили время на кухне. Готовка никогда не была обязанностью кого-то одного. Ужин они почти всегда готовили вместе, втроем, и устраивали из этого какое-то полноценное представление. Мама уже потягивала бокал вина, папа ставил проверенный временем диск. Шейн видел, как родители вместе танцуют на кухне под песни Вана Моррисона столько раз, что сосчитать невозможно. Когда он был маленьким, то неизменно кривился каждый раз, когда они начинали вести себя так приторно мило. Обычно это заканчивалось щекоткой или игрой в догонялки по всему дому.  Теперь, став взрослым, Шейн соврал бы, если бы сказал, что не мечтал о такой жизни. Правда, он не очень представлял, как он будет выглядеть. С кем. И случится ли это вообще когда-нибудь. Но от этой мечты он не отказался. Совершенно не связав одно с другим, Шейн решил, что будет здорово включить музыку. Колонка Джея-Джея была где-то в комнате. Наверное, логичнее, если музыка будет играть к возвращению Ильи. Заводить разговор позже, когда он уже придет, будет как-то неловко.  Столешница была завалена продуктами: тертая моцарелла, яйца, мука, пересыпанная в зип-пакет, потому что несколько месяцев назад Митти порвал бумажную упаковку, когда пытался приготовить шоколадное печенье. Шейн начал пересыпать муку в миску и почти пожалел, что у него не было фартука: обязательно ведь испачкается в процессе приготовления. Он хотел подняться наверх и переодеться, но тут входная дверь скрипнула. Над тихим перебором пианино и укулеле, доносившимися из колонки, послышался низкий, бархатистый голос Ильи. Помимо него, Шейн слышал шуршание бумажного пакета. Он опять говорил по-русски — там самым мягким, теплым голосом, который звучал быстро и певуче. Он смеялся, что-то недовольно бурчал и тер лицо ладонью, когда зашел на кухню с коричневым пакетом в одной руке. Шейн мог различить da, da, da сквозь смех. Его щеки покраснели от холода. — Да-да пока, — бодро сказал он, и его взгляд тут же нашел Шейна через всю кухню. — Ты несешь херню. Пока. Он отнял телефон от уха и сбросил вызов, а улыбка все еще сияла на его лице, словно летнее солнце. Подойдя ближе, он достал из пакета прозрачную стеклянную бутылку и поставил ее на столешницу. Возможно, Шейн где-то видел эту марку, но уверенности не было. Сам он пил редко, и водка явно не входила в список его любимых напитков. Если уж на то пошло, то он, вероятно, выбрал бы ром с колой — любимый коктейль Хейдена. Потому что, по мнению Шейна, добавлять алкоголь в имбирный эль — преступление против человечества. — Отлично, — саркастически отметил Шейн, разглядывая бутылку. Этикетка была полностью на русском. Незнакомые кириллические буквы танцевали на бутылке, словно хранили секрет. Илья пожал плечами. — Лучшее, что я мог найти. Не так много выбора.  Следующей из пакета Илья вытащил огромную пачку чипсов с солью и уксусом, разорвал упаковку по шву, вытащил чипсину и отправил ее в рот. Потом огляделся по сторонам, перевел взгляд в потолок и нахмурился в замешательстве. — Это что такое? Шейн тут же принюхался, подумав, что Илья учуял какой-то запах, но вспомнил, что еще не начал готовить. — А, — пробормотал Шейн. — Это Джек Джонсон. Илья тихо промычал, задумчиво поджав губы. — Я могу выключить, если… — Нет-нет, — Илья покачал головой. — Оставь. Мне нравится. Шейн был почти удивлен; это казалось идеальным поводом для очередного выпада — какой-нибудь шутки о том, что, конечно же, скучному Шейну Холландеру нравится скучный Джек Джонсон. Даже Шейн мог признать, что был скучным, но его музыка была приятной и, кажется, отлично подходила под атмосферу. Легкая. Ненавязчивая. — Ладно, — сказал Илья, запихивая в рот еще несколько чипсин. Он хлопнул в ладони и потер друг о друга, поворачиваясь к шкафчикам. Достав два низких стакана для сока, он поставил их на столешницу, сорвал защитную пленку с крышки водки и щедро плеснул в один стакан. Потом повторил то же самое со вторым. Шейн наблюдал с ожиданием, предполагая, что дальше последует что-то еще, кроме простой водки в стакане. Но когда Илья протянул ему «коктейль», Шейн понял, что пить предлагается как есть. Чистую водку. — Мы не будем ни с чем мешать? Илья бросил на него мрачный взгляд. — Ничего не нужно смешивать. Это очень хорошая водка. Сморщившись, Шейн направился в холодильнику. Он точно не собирался мешать водку с имбирным элем, но что-то с этим нужно было сделать. — Мне нужен хотя бы сок или что-то еще, — настоял Шейн, открывая холодильник. — Апельсиновый сок, например… Но дверь захлопнулась перед его носом. Илья встал перед холодильником, полностью перекрыв к нему доступ. И Шейн обнаружил свое лицо — уже не в первый раз — в несколько сантиметрах от его паха. — Если ты смешаешь эту водку с апельсиновым соком, я тебя убью, — неодобрительно процедил Илья. — Это было бы ужасной тратой. Шейн простонал и встал во весь рост, забирая у него стакан. — Ладно, — прошипел он. Илья чуть сощурился и улыбнулся. Тихо насвистывая себе под нос, он оглядел кухню и разбросанные по столешнице продукты.  — Так что, мистер шеф-повар. Чем я могу вам помочь?  

***

Водка оказалась не такой уж ужасной. Не сильно хорошей, но и не отвратительной. Пить ее было гораздо легче, чем ту, к которой привык Шейн, это он готов был признать. Она все еще обжигала горло, и Шейн по-прежнему слегка давился, когда глотал ее. Но все равно она была лучше дешевого пойла вроде «Свекда» или «Скай», которое обычно попадалось ему на вечеринках. Чем больше он пил, тем менее мерзкой она казалась. Это не входило в его цели, но совместная готовка… ну, в каком-то очень небольшом смысле… ощущалась как дом. Водка определенно помогла ему расслабиться, и Шейн понимал, что утром это может выйти ему боком, но все же… После первого стакана он чувствовал себя легким, почти невесомым, и несмотря на подколы Ильи, все равно улыбался. От знакомых мелодий раннего Джека Джонсона становилось еще уютнее. Илья наполнил стаканы еще раз, как только они их опустошили. Причем налил явно больше одной рюмки: и в первый раз, и во второй. От этого Шейн невольно задумался о миллилитрах, проценте алкоголя и других вещах. Сколько он выпил? Его лицо горело. Он поймал свое отражение в окнах на кухне: щеки стали почти пунцовыми. По крайней мере, списать это можно было на алкоголь. Приготовление пасты он поручил Илье — тут меньше всего шансов облажаться. Шейн же взялся за курицу, хотя Илья следил за ним как ястреб и при этом непрерывно комментировал происходящее. Когда нож скользнул по бледной розовой курице на разделочной доске, Илья, кажется, не смог удержаться. — Мм. В первый раз касаешься чьей-то груди? — Господи, — фыркнул Шейн не в силах сдержать смех. Будь он трезвым, такая шутка, возможно, выбила бы его из колеи. Может быть, он принял бы ее за издевку, будто Илья знал секрет его ориентации и намеренно дразнил. Но сейчас приятное алкогольное тепло в голове делало свое дело. Шейн просто рассмеялся, а Илья тем временем продолжал: — Они очень чувствительные, знаешь. Не сжимай слишком сильно. С ними нужно быть ласковым. К моменту, когда они закончили, кухня выглядела довольно хаотично. На плите остались брызги томатного соуса, на столешнице — следы желтка от яиц. Шейн и не осознавал, сколько вообще этапов включал тот рецепт, хоть готовил его дома уже не раз. Обычно большую часть работы брала на себя мама.  Мысль о последующей уборке вызвала у него тоску. Впрочем, учитывая, что он осилил уже два стакана водки, вряд ли сегодня на кухне будет чисто. Может, ему придется смириться с идеей помыть посуду завтра. Илья пил водку без особых проблем и держался куда лучше Шейна. Первокурсник навалил себе на тарелку огромную порцию пасты, сверху положил две толстые куриные грудки, щедро приправил это все соусом и посыпал расплавленной моцареллой, которая после духовки стала золотистой и аппетитно пузырилась. Затем отнес тарелку к обеденному столу и поставил ее перед собой.  Пазл уже был собран, поэтому он без труда отодвинул его в сторону. Шейн последовал за ним с тарелкой в одной руке и стаканом в другой, а бутылку водки зажал подмышкой.  Ужин вышел очень вкусным. На вкус он был не совсем таким, как Шейн помнил, но тому было несколько причин. В штатах он так и не нашел тот соус, который они использовали дома, в Канаде. Панировочные сухари тоже немного отличались по вкусу. Да и раньше он никогда не ел это блюдо, запивая водкой. Но все вместе вышло вкусно, и Илья даже не пытался скрыть своего восторга.  Откусив первый кусок, он театрально закатил глаза, простонав и откинув назад голову в удовольствии. Шейн наблюдал за тем, как дернулся его кадык. — Черт, Холландер, это охренительно вкусно, — проговорил Илья с полным ртом. Шейн просиял. — Стоило ожидания? Илья кивнул, сдвинув брови вместе, подчеркивая всю серьезность своего заявления.  — Лучше, чем в Анненберге? Это была отсылка к их первому совместному вечеру, когда Илья заявил, что стряпня Шейна никогда не сравнится с огромным выбором блюд в университетской столовке. — Да они и рядом не стояли, — искренне ответил Илья, наматывая еще порцию спагетти на вилку.  Под столом что-то легко толкнуло Шейна в ногу. И он, не задумываясь, толкнул в ответ, коснувшись ступней того, что там оказалось. На губах Ильи появилась улыбка. Он снова коснулся ноги Шейна своей. И Шейн вдруг почувствовал себя рыбкой, попавшейся на крючок, — пойманной и беспомощно трепыхающейся, завлеченной блеском чего-то сияющего.  

***

После второй порции они убрали со стола все тарелки, и Шейн сполоснул их в раковине. Эффект водки был сильным, нашептывая ему забыть об обязанностях и оставить всю грязную посуду на утро. Судя по всему, Илья был только рад, что ему не придется помогать с уборкой. — Хочешь что-нибудь посмотреть? Шейн вытирал руки, когда Илья спросил. Первокурсник тем временем снова наполнял их стаканы, подливая прозрачную ледяную жидкость.  — Хм… — Шейн едва не потянулся остановить его, сказать, чтобы тот не переводил зря хорошую водку. Черт, он не был уверен, что хотел продолжать пить. Похмелье ему уже было гарантировано, а если продолжить в том же духе, то завтра он проваляется весь день пластом. Тем более что завтра вечером у них тоже были планы. В доме пловцов. На гребаный Новый год. — Я собирался пойти спать, — мягко признался Шейн, поднося большой палец ко рту и откусывая заусенец возле ногтя. Казалось, это немного выбило Илью из колеи. Его плечи опустились, а лицо стало непроницаемым. — А, — он опустил взгляд в пол. — Ладно. У Шейна неприятно кольнуло сердце. Розанов выглядел… расстроенным? — У «Бруинз» сегодня матч, — добавил Илья, слегка пожав плечами, и поймал взгляд Шейна. Голова чуть склонилась набок. Он явно был немного разочарован. Шейн совсем забыл об игре. — О, черт, точно, — оживился он, ища глазами часы. Микроволновка показывала 21:54. — Блин, мы уже пропустили? — Нет, это поздняя игра. Западное побережье. Вбрасывание в десять вечера, — быстро добавил Илья. Глаза блестели, большие и внимательные. Словно с надеждой. — Я проверял. — О, — вздохнул Шейн, понимая, что они идеально укладываются в тайминг. — Отлично. Ладно, давай посмотрим.  

***

Господи, «Кэнакс» были просто ужасны. И Шейн считал, что имел право так говорить сразу по нескольким причинам: как канадец, как фанат Монреля, как фанат «Брюинз» и вообще как хоккеист. Глядя на их игру, он невольно задавался вопросом, как они вообще умудрились забрать Кубок Стэнли три года назад. «Брюинз» вели 5:0, поэтому к середине второго периода они перестали наблюдать за игрой. Если гол забьют, они все равно увидят на повторе. Сейчас они были слишком увлечены друг другом, чтобы всерьез переживать из-за игры. Разговор протекал легко. За последнюю неделю их взаимодействие стало более комфортным и привычным. Шейна вдруг поразило, насколько хорошо он знал Илью. И от этого его поведение казалось еще забавнее. Илья смеялся так, как раньше Шейн никогда не видел. По-настоящему смеялся. Словно шутки Шейна действительно ему казались смешными.  Лицо Ильи раскраснелось до цвета спелого помидора, и Шейн выглядел примерно так же, с водкой, растекающейся по венам. Сердце колотилось где-то в горле. Наверное, посмотри он на себя в зеркало, то сразу бы заметил, как на шее пульсирует сонная артерия. По ощущениям так и было.  Шейн поставил стакан на журнальный столик и приложил ладонь к шее, пытаясь охладить кожу влагой конденсата, который собрался на стекле и остался на его руке. Матч прерывался на рекламу. Шейн взял стакан и сделал еще глоток. К этому моменту вкус водки стал уже привычным. Как и ее жжение. Комната не кружилась, а скорее покачивалась. Он был пьян. В этом Шейн был абсолютно уверен. Очень пьян. Рекламный ролик продолжался, и Шейн подумал о родителях. О том, как они смотрят матчи НХЛ дома по телевизору. О том, как однажды они будут смотреть уже его игры. Мечта, которая вот-вот станет реальностью, если все пойдет по плану. Родители наверняка часто будут приезжать. Из Оттавы лететь не так уж далеко. Они точно найдут возможность навещать его, особенно на первом домашнем матче. Неважно, за какую команду он будет играть. Хотя он бы очень хотел играть за Бостон.  Шейн, конечно, немного забегал вперед, но ничего не мог с собой поделать, особенно в таком состоянии. Он немного улыбнулся своим мыслям. Мечте. Его мечте. — Чего улыбаешься? Шейн почти забыл, что был у кого-то на виду. Он чувствовал себя в безопасности в собственном пузыре, но, конечно, он был не один. Вот уже неделю. — Думаю о родителях, — признался Шейн. — Извини, наверное, странно звучит, — усмехнулся он, когда уловил удивленное выражение на лице Ильи. — Просто… Не знаю. Да. Илья пожал плечами, кажется, принимая его размытый ответ. А потом — потому что алкоголь сравнял с землей все внутренние запреты, — Шейн спросил: — А какая она — твоя семья? Взгляд Ильи сразу же стал жестким и непроницаемым. Он снова закрылся. Стена, которая почти исчезла за этот вечер, на мгновение снова вернулась. И Шейн ненавидел это возникшее чувство дискомфорта. — Почему ты спрашиваешь? Шейн пожал плечами, пытаясь вести себя невозмутимо. Судя по всему, Илья явно не ожидал услышать вопроса, хотя сам узнал о семье Шейна практически все. — Не знаю. Я много говорил о своей, — ответил Шейн спокойно, хотя лицо горело от смущения. Илья поджал губы, будто раздумывая о чем-то. Хотя выглядел он примерно так же, как когда Шейн сказал, что пойдет спать. Расстроенным. Снова. — Прости… я просто… — Шейн попытался подобрать слова. — Я просто подумал, что ты с ними разговаривал по телефону, когда вернулся, — объяснил он. — А, — кивнул Илья, — нет, — и покачал головой. — С подругой. «Точно», — пронеслось в голове Шейна. Он и так это знал. Или думал, что знал. Вероятно, это была русская девушка, которую Илья упоминал. Теннисистка. Саша? Светлана? Илья сказал, что она была его хорошей подругой или что-то в этом духе. Наверняка они часто общались. Это не первый раз, когда Шейн слышал, как они разговаривали по телефону. — С семьей… у меня не очень, — неожиданно признался Илья, опустив взгляд на свои ноги под пледом. К удивлению Шейна. Ему тут же захотелось сказать, что он может остановиться. Что не обязан никому ничего объяснять, даже ему. Что Илья может не говорить ни слова, и Шейн все равно будет на его стороне.  В какой-то момент Шейн даже понял, что не хочет знать подробности. Потому что понимал: они сделают его уязвимым. Что вообще значит «не очень» для такого человека, как Илья? И сможет ли Шейн понять? А потом он вспомнил. Все те мелочи, что Илья проговаривал раньше. Я больше никогда не вернусь в Россию. Грудь Шейна сжалась от боли. — Да? — вырвалось у него. Глаза Ильи тут же поднялись, и они встретились взглядами. — Прости. Блин. Ты не обязан мне ничего рассказывать, не должен… — Все хорошо. Просто… На английском это сложно объяснить, — ответил Илья. Его лицо смягчилось. Он поднес стакан к губам, открыл рот и одним большим глотком допил водку. — Ты не обязан объяснять… — Я и не собираюсь, — перебил Илья. На его лице появилась слабая, немного грустная улыбка. Он поставил стакан на стол и снова посмотрел на Шейна. — Я не хочу возвращаться домой. Никогда, — тихо сказал Илья. Теперь он сидел полностью повернувшись к Шейну. Левым бедром упирался в спинку дивана, ноги поджал под себя. Опустил голову на диванную подушку, прижавшись к ней щекой. Шейна в очередной раз поразило, насколько юным Илья выглядел в такие моменты. — Я не хочу его видеть. Моего отца. Даже слышать его голос. Он… — Илья покачал головой. — Мы плохо ладим. Очень. Как и с братом. Для меня это… тяжело, — продолжил Илья. — Я не хочу его видеть. И то, что я далеко, кажется правильным. И снова Шейн не упустил факт, что он ни разу не упомянул мать. Каким бы пьяным он ни был, Шейн понимал, что упоминать ее было бы не самым умным решением. Шейн кивнул, словно мог его понять, хотя на самом деле все было ровно наоборот. Для него расстояние от семьи ощущалось так, словно ему отрезали часть тела. Будто без них он никогда не сможет почувствовать себя полностью целым. И почему-то ему хотелось, чтобы Илья испытал то же самое.  Хотелось, чтобы он знал тепло материнских объятий. Чтобы чувствовал тяжесть широкой отцовской ладони на плече. Хотелось сказать: «Приезжай ко мне домой летом. Можешь жить у меня». Но фантазия умерла еще до того, как оформилась в мысль. Летом Шейн будет тренироваться. Возможно, уже в новом городе. Может, в Канаде. Или где-то в штатах. А что будет делать Илья, когда закончится учеба? Чем займется летом? Что позволяет его виза? Куда он поедет? — У меня уже был куплен билет домой. В Москву. На зимние каникулы, — продолжил Илья, рассеянно глядя в потолок. — А потом, примерно за неделю до вылета, я поговорил с отцом по телефону и… Я не знаю. Это было плохо. Я запаниковал. Шейн некоторое время прокручивал эти слова в голове. Разбирал фразу Ильи по частям, слово за словом, пытаясь понять, что на самом деле она означает.  Он снова поднес большой палец ко рту. Язык скользнул по содранной коже возле ногтя. Ранка неприятно защипала, когда слюна попала на кожу. — Подожди, — вдруг перебил Шейн, нахмурившись, когда до него наконец дошло. — Так ты выбрал… остаться здесь? Дело не в визе? Илья пожал плечами. — Я сказал Вибе, что не могу вернуться домой, и он предложил вариант. — Который заключался в том, чтобы… остаться здесь? — Шейн зевнул. — Со мной? — Да, — промычал Илья. — Ты… — Шейн запнулся. Потом коротко нервно рассмеялся. — Ты хотел остаться со мной? Илья снова пожал плечами, но на этот раз было что-то не так. Словно за этим жестом не стояло обычного безразличия. Он посмотрел на Шейна из-под опущенных век. Спокойно и невозмутимо. — Ты мне нравишься. Шейн поднял руку ко рту. Хотелось подцепить зубами еще больше кожи возле ногтя. Найти знакомое ощущение: это успокоение, этот контроль. Взгляд Ильи не был давящим, но был абсолютно решительным. Он не отводил глаз. Шейн зажал между зубами тонкий лоскуток кожи и потянул. — Не делай так, — голос Ильи прозвучал тихо и осторожно. Он потянулся вперед и мягко убрал его руку от лица. — Ты делаешь себе больно.  У основания ногтя уже выступала кровь — густая, темно-красная, словно чернила. — Хорошо, — пробубнил Шейн. Слова ощущались вязкими на языке.  Рекламная пауза закончилась. Матч продолжился. Шейн машинально провел указательным пальцем по капле крови, собиравшейся возле ногтя. Интересно, скоро ли она перестанет идти.  

***

Сон был таким же как всегда. Они были вместе: улыбались и смеялись, цепляясь друг за друга. Руки Шейна были обвиты вокруг шеи Ильи, а руки Ильи обнимали его за талию, теплые и тяжелые. Это немного напоминало медленный танец — они покачивались, просто обнимая друг друга. Шейну было трудно понять, где именно они находились. Кажется, в Мускоке, но это точно был не семейный коттедж. Какое-то другое место: больше, светлее. Больше окон. Может, он видел его по телевизору или в кино. Оно было невероятным. Шейн улыбался Илье, а тот отвечал улыбкой в десятикратном размере. Где-то на задворках сознания Шейн понял, что приближается к моменту, где обычно просыпается. Иногда он мог определить, что находится во сне, потому что такого точно не могло произойти в реальности. Никаких шансов. Слишком далеко от правды. Даже Сонный Шейн понимал, что все происходящее — плод его воображения.  Он напомнил себе не спешить. Впитать каждую минуту. Запомнить все детали. Это было так приятно — находиться в чьих-то объятиях. Шейн, честно, не мог вспомнить последний раз, когда его обнимали вот так. Может, никогда. Конечно, ребенком его обнимали мама или папа. Бабушка и дедушка. Семья. Но никогда — любимый человек. Никогда его не окутывало это чувство, это тепло, это ощущение, будто единственное его предназначение в мире — быть любимым. Через мгновение он проснется один в холодной постели. И, как обычно, до боли возбужденный, неудовлетворенный, воспламеняющийся так же легко, как солома. Достаточно лишь искры, чтобы вспыхнуть. Он приготовился к падению, но его не произошло.  Тепло, окружавшее его, ощущалось слишком реальным — странно реальным — и никуда не исчезало. Шейн крепче обнял источник этого тепла, сжал руки — и источник ответил тем же. Пошевелился и обнял его в ответ. — Черт, — прошептал Шейн. Во рту пересохло, голова раскалывалась. Возбужденный член упирался в ткань трусов. Его руки все еще обнимали шею Ильи, как и раньше, и чужие сильные ладони удерживали его за талию.  Может, в этот раз все будет иначе. Может, в этот раз он досмотрит сон до конца. Может, на этот раз все получится. Он слегка подался вперед, пытаясь сбавить напряжение в паху, и черт… Это было так приятно. Но еще приятнее то, что ему отвечали: теплом, движением, давлением. Шейн ощущал похожую твердость под своим текущим смазкой членом, и это было блаженство. Он не мог поверить своей удаче. Он был так близко. Может, именно сейчас он получит то, о чем давно мечтал. Шейн начал тереться сильнее, прижимаясь к теплому телу под собой. И вместе с этим весь мир начал складываться воедино. Он чувствовал поглощающий его запах Ильи, словно тот проникал ему под кожу. От кожи Ильи всегда исходил этот знакомый аромат — смесь пота и специй, которую сам тот, казалось, совершенно не замечал. И сейчас этот запах был рядом, буквально у него под носом. Это напоминало ощущение от чужой толстовки, но только в сто раз лучше. Сильнее. Одурманивающе. Он глубоко вдохнул, продолжая двигать бедрами, тихо постанывая, пока напряжение в трусах нарастало. Шейн? Голос Ильи эхом отозвался в голове. Большие ладони скользили по спине Шейна, сжимали, искали опору. Голос звучал откуда-то издалека, словно из толщ воды. Будто Шейн сам плыл.  — Черт, — простонал Илья. Теперь голос был громче, почти у самого уха. Блядь. Шейну казалось, что он окружен воплощениями всего, чего хотел больше всего на свете. Своего самого сокровенного желания. Если он проснется сейчас, он не был уверен, что сможет это пережить. — Ох, черт, Шейн… — голос Ильи срывался на хрип. Он двигался вперед, навстречу Шейну, в поисках ответного тепла. Неужели он вообще когда-нибудь слышал, как Илья произносил его имя? До этого сна? — Илья, — простонал Шейн в ответ, потираясь о него уже все больше, словно натянутый нерв — измученный и обезумевший. Само воплощение отчаяния. — Илья. Илья… Имя вырывалось снова и снова. И каждый раз подсознание щедро дарило ему ответ. Именно тот ответ, который был нужен, чтобы довести себя до края. Тихие стоны, прерывистое дыхание, сорвавшиеся звуки у самого уха — все это казалось до безумия настоящим. — Я сейчас кончу, — Шейн простонал эти слова почти самому себе, отчаянно пытаясь остаться в этом сне, сохранить это тепло, этот свет. Дотянуться до того самого ощущения разрядки, за которым так долго гнался. — Да, пожалуйста, — хрипло прошептал Илья. — Пожалуйста, Шейн, — продолжил он. Хватка на его заднице стала сильнее. Тела прижались еще ближе, движения стали более беспорядочным. — Кончи. Кончи для меня, Шейн. — В этих словах было что-то гипнотическое. То, как звучало его имя. Так, как оно звучало только во снах: четко и ясно. Как никогда до этого. Шейн больше не мог сдерживаться ни секунды, и его накрыло волной.  Шейн почувствовал, как его настигла разрядка прямо в белье, в боксеры, ощущая остатки в паху и бедрах. Голос в его голове вторил его собственным отчаянным стонам, и Шейн невольно задумался, похож ли Илья из его снов на настоящего Илью в такие моменты. В его воображении тот звучал таким слабым, таким вымотанным. Таким совершенно развращенным. Тяжело дыша, Шейн постепенно приходил в себя после нахлынувшего удовольствия; сердце бешено колотилось в груди. Тяжесть, лежавшая у него на пояснице, ослабла и исчезла. Голос, звучащий в его сне, бормотал что-то неразличимое. Кажется, на русском. Он почти засмеялся. Даже в его снах Илья порол чепуху на русском.  Дыхание постепенно выровнялось, и Шейн окончательно расслабился, отпуская остатки напряжения после оргазма. Картина за закрытыми глазами начала меняться и перетекать одна в другую, словно приливы и отливы. Шейн снова утонул в глубинах собственного сознания.