Алиса с Пистолетом

Макар закрыл дверь, и тяжесть момента заставила его прислониться к стене. Внезапно он понял, что путь домой после его признания совершенно стёрся из памяти. Ноги несли его по инерции, а мысли остались там, у подъезда Алисы. Там, где она выслушала его, не сбежала, не отшатнулась и не отвергла. Даже не бросила презрительное «больной ублюдок». Вместо этого — лишь внимательный взгляд и тихий, но весомый ответ: — Я пока не решила, чему из того, что знаю о тебе, верить. Но всё равно… спасибо, что предупредил. И проводил. Увидимся в школе. Он промолчал, не в силах выдавить из себя даже прощания. Лишь когда за спиной Алисы с глухим щелчком захлопнулась кодовая дверь, Макар медленно пришёл в себя и, как говорится, «отмер». Нашёл в себе силы завернуть за угол дома и только тогда шумно выдохнул, справляясь с нервным напряжением. В какой-то степени Макару даже стало легче после того, как этот разговор с Алисой всё-таки состоялся. Держать всё в себе дальше или ждать, пока она сама проявит инициативу, было бы слишком сложно. Так что в некотором смысле он был даже благодарен судьбе за то, что всё сложилось так, а не иначе. Однако, несмотря на это облегчение, чувство нереальности происходящего не отпускало его до самого дома. Стремительным шагом Макар преодолел этот путь за считанные минуты, иногда переходя на бег. Вихрем, взбежал по ступеням на четвёртый этаж — мысли путались, в ушах звенело — и только за надёжной дверью квартиры он наконец позволил себе остановиться и расслабиться. Придя в себе, он не спеша разулся, повесил куртку на вешалку и, подхватив с пола пакет с продуктами, сразу же направился на кухню. Там, как всегда, когда отец был на дежурстве, было чисто и пусто. На столе — записка, чтобы Макар не забыл закрыть на ночь балкон и окна. В телефоне, который он проверил тут же, — уведомление о пополнение счёта банковской карты. На всякий случай. Мало ли, вдруг дома закончится что-нибудь из продуктов? Когда родители Макара ещё не развелись и жили в этой квартире вместе, здесь всё было немного иначе. Например, когда он приходил из школы, мама чаще всего готовила очередное блюдо из интернета, на столе стоял её ноутбук, а на экране очередная бьюти-блогерша с восторгом демонстрировала на себе новинки тяжёлого люкса. Мама в это время ходила по кухне с зажатым между ухом и плечом телефоном и, играя интонациями, бурно делилась с подружками подробностями личной жизни. Будь она здесь, Макару не удалось бы избежать и вопросов о том, почему это он так задержался, и нелестных комментариев о том, как он исхудал, и, разумеется, излишней озабоченности его делами в школе. Именно такое навязчивое поведение, порой граничащее с полным отсутствием такта, которое Ирина Сергеевна называла «любовью и заботой», заставило его три года назад вернуться жить к отцу. Тот, хоть и пропадал на работе в розыске с утра до вечера, по крайней мере уважал его право на частную жизнь и не вламывался в комнату без стука. Да, готовить и поддерживать дом в чистоте приходилось самому, но с тех пор, как Макар подчинил свою жизнь чётким правилам, домашняя рутина стала скорее спасением, нежели обузой. Со временем он настолько довёл свои действия до автоматизма, что они даже не нуждались в обдумывании. Как ритуал, который заземлял и восстанавливал душевное равновесие даже после самого тяжёлого дня. Однако в этот раз что-то будто сломалось. Макар открыл холодильник, достал из пакета молоко, хлеб и сосиски. Положил всё внутрь. Холодильник щёлкнул, включился. Макар замер, глядя на полку, где стояли банки с тушёнкой и вчерашний суп. Вчера отец сказал, чтобы он разогрел его и поел после школы, но… аппетита не было. И он решил оставить его здесь до вечера. Вместо этого он вынул молоко, переложил на другую полку. Потом обратно. Потом закрыл дверцу и устало потёр переносицу. «Что, блин, я делаю?» — с раздражением подумал Макар, но ответа так и не нашёл. Он включил чайник, достал кружку, бросил на дно пакетик заварки. И пока вода грелась, подошёл к подоконнику, где стоял фикус в старом горшке. Потрогал землю — сухая. Взял лейку, полил. Протёр листья. Чайник тем временем закипел. Усевшись за стол с дымящейся кружкой, Макар снова достал телефон. Открыл приложение Mercury, полез в закладки. Нашёл там группу «Андронников мемориал» (да-да, именно так, с умышленной ошибкой в правописании) и дрожащими пальцами прокрутил ленту с недавними постами. За прошедшие полгода их стало в разы меньше: последний датировался вторым сентября — днём, на который из-за выходных, перенесли школьную линейку. День, когда состоялся тот злосчастный пикник, после которого умерла Соня. День, когда в их класс перевелось пятеро новеньких учеников, включая Алису и Злату, которых Макар, по своему обыкновению, в первый день даже не заметил. За два прошедших года он в совершенстве овладел мастерством не замечать вокруг себя девчонок. Ведь обратить на них внимание, даже посмотреть — не говоря уж о том, чтобы заговорить или сесть рядом — автоматически означало снова услышать в свой адрес «сталкер». Случайно столкнуться в классе или в коридоре — грозило обвинениями в приставаниях, поэтому чтобы избежать новых поводов для травли, Макар приучил себя не касаться других. И не позволять дотрагиваться до себя. На фото с линейки, снятое, очевидно, кем-то из свиты Верещагиной и Молчановой, он, как всегда, стоял чуть в стороне от остального класса. Одна рука — в кармане чёрных джинсов, во второй — смартфон. Он, кажется, проверял сообщение от матери, которая в тот день раз двести спросила, как у него дела. Ниже красовалась издевательская подпись: «Старшеклассник года. Стоит, будто вышел за хлебом, а не на линейку. Форму носить не пробовал? Или чёрный — это такой траур по его репутации? Кстати, что он там читает, интересно? Наверное, переписку с очередной «жертвой». Только без обид, Андронников (и снова — с ошибкой!), мы тебя любим. Таким, какой ты есть. Псих и гордость школы». Дальше шли комментарии от завсегдатаев: alLERgia: «Хоть бы улыбнулся разок для разнообразия. Хотя нет, лучше пусть не улыбается». Dan: «А телефон у него крутой. Жаль, что владелец нет». Дальше читать не имело смысла. Макар и так прекрасно знал, кто и что о нём пишет в интернете и чего никогда не осмелится произнести вслух. Когда-то, кажется, ещё в десятом классе, он здорово всех напугал тем, что назвал парочку статей уголовного кодекса, которые могут им грозить за их действия. В ту пору травля была жёстче, но и Макар был уже далеко не тем наивным мальчиком, который стал бы терпеть её молча. Когда он понял, что в этой ситуации закон полностью на его стороне, он просто счёл нужным предупредить об этом и остальных. Так он решил проблему с издевательствами в реале — чисто, без драк, по-взрослому, не превращаясь в нытика и «сынка полицейского». Пролистнув фото и стараясь лишний раз не цепляться взглядом за собственное изображение, Макар с облегчением выдохнул, больше не обнаружив в ленте ничего нового. Правда, возможно, ещё не вечер. Если Арина с Верой видели его с Алисой в магазине, то наверняка сфотографировали. А если сфотографировали, то уж точно не для того, чтобы полюбоваться и удалить. Скорее всего, отправят Кате, а та уже сделает соответствующие уровню её интеллекта выводы. «Пофиг, — подумал про себя Макар, стараясь не думать о завтрашнем дне, когда пост, возможно, уже появится в группе. — Пофиг, я уже привык. Ничего нового…» Однако… не сработало. Пофиг не стало. И от осознания причины, из-за которой ему вдруг резко стало не пофиг на эту чёртову группу, Макар, пожалуй, впервые за последние полгода вновь почувствовал себя беспомощным. А причина была проста и очевидна как белый день: Алиса. Ведь, если она увидит этот пост с фоткой в интернете, если из неё сделают «новую жертву сталкера», будет ли иметь значение то, что сегодня она не сбежала? Сядет ли завтра с ним? Будет ли дальше работать над проектом по литературе? Или же отсядет, бросит в чс и сделает вид, что ничего не было? Выйдя из Mercury, Макар привычным жестом включил диктофон и поднёс телефон к лицу, нажал кнопку записи: «Ты сидишь и думаешь: почему она не сбежала? — голос глухой, почти шёпот. — Может, у неё план? Подослали? Катя с Лерой захотели заполучить новый контент? Алиса — новенькая, кто её заподозрит?.. Сядет, подружится, потом выложит переписку. Или видео, как ты… Как я что? Я ничего не делал. Я просто шёл рядом. Дышал одним воздухом. Стук кружки о стол. Я проверил группу. Поста нет. Может, не сфоткали. Или решили пока не выкладывать. Или ждут, пока я расслаблюсь. Ты всегда ждёшь подвоха. Слушай психотерапевта, Андроников, именно это она называет твоей травмой… Помнишь, «мир не состоит из одних врагов»? А я смотрю на её профиль в Mercury — а там котик, друзья, родители, жизнь… И я не знаю, чему мне верить. Тишина. Я не знаю, что мне делать. Я хочу верить, но боюсь. Если она врёт — я не выдержу. А если не врёт… я не знаю, как быть с тем, кто не врёт». Макар остановил запись. Прослушал. Стёр. «Она не такая, — подумал он, вспоминая сегодняшний день в школе. — Она не Лиза. Она не врёт». Но верить в это было страшнее, чем не верить. Потому что, если Алиса не врала ему, значит, и ему придётся меняться. А Макар не знал, готов ли. Недопитый чай остывал в большой кружке, но ему было не до того. Мысли роились в голове, как пчёлы, и нужно было срочно что-то делать, пока страх и отчаяние не взяли верх над самоконтролем. Поднявшись из-за стола, Макар отправился к себе в комнату и, на ходу расстёгивая рубашку, принялся перечислять, что из уроков нужно будет сделать на завтра в первую очередь. В начале первой учебной недели домашней работы обычно было не много, но Макар планировал ещё немного поработать над литературным проектом. В конце концов, если он планировал поступать на юридический факультет, ему следовало уже сейчас побольше практиковаться выступать перед аудиторией, как на настоящем суде. Когда отец узнал, что Макар начал интересоваться законами, он, разумеется, первым делом подумал о карьере в полиции. В их семье все мужчины были офицерами МВД, так что Дмитрий Викторович, можно сказать, совсем не удивился. Однако, сын сказал, что хочет быть прокурором. Или судьёй. И после одиннадцатого собирается поступать в РГУП, по целевому направлению. — Ну, оно, может, и правильно, — после недолгих раздумий сказал тогда Макару отец. — Башка у тебя, в любом случае, варит, как надо. Правда, если отучишься, пробиваться тебе самому придётся. Справишься? Особенно в Москве? — Постараюсь, — ответил он. И это «постараюсь», сказанное ровным, уверенным тоном, было для него равносильно клятве. Переодевшись в домашнее, Макар аккуратно убрал одежду в шкаф и, мельком бросив взгляд на полки и вешалки, хмыкнул: невольно вспомнилось язвительное замечание Верещагиной о чёрном цвете. Как всегда — издёвка и передёргивание фактов. В его гардеробе были вещи и других цветов: например, серого, асфальтового, тёмно-синего… Их он надевал реже, но тем не менее, они были. — Это всё влияние отца, я знаю, — без устали сетовала мать при каждой встрече. — Ты ведь раньше таким красивым мальчиком был, сынок. Я тебя с детства, как картинку наряжала, помнишь? А волосы? Все девочки, наверное, завидовали… А теперь как зэк. Стрижка эта, одежда, как роба… Ну, может быть, хоть чуть-чуть отрастишь снова? И вместо чёрной рубашки, может быть, голубую наденешь? Но, как бы она не старалась, Макар упрямо держался за своё право не быть «картинкой». За своё право не быть той версией себя, которую он самолично уничтожил после публичного унижения. За своё право не быть больше тем слабым, наивным, доверчивым мальчиком, которого использовали и выбросили. Он выбрал жить колючками наружу — и пофиг, что это кому-то не нравилось. В комнате, где Макар проводил большую часть времени между школой, подработкой репетитором и одинокими прогулками, была практически стерильная чистота. Стол, за котором он сидел и делал уроки, не занимало ничего лишнего. Только компьютер, настольная лампа и учебные принадлежности. Книги, которые Макар читал, занимали целый стеллаж и тоже были расставлены по жанрам и тематике. Стены, выкрашенные в цвет свинцового неба, не украшали ни постеры, ни фотографии. На окнах — только жалюзи и шторы-блэкаут. Кровать у стены застелена как в армейской казарме. Ни украшений, ни тем более зеркал Макар в своей комнате не держал. Он вообще редко смотрел на себя в зеркало, а фотографироваться и вовсе перестал. Когда с уроками было покончено, на часах уже была половина восьмого. На улицах начало темнеть, а у соседей снизу, не так давно купивших здесь квартиру, только к этому часу стих раздражающий звук перфоратора. Потянувшись, Макар размял спину и, наконец, почувствовав голод, отправился на кухню, чтобы поужинать. Суп разогревать, конечно, не стал, и вместо этого просто сделал себе пару бутербродов. Когда вернулся, снова по привычке проверил телефон. Поста по-прежнему не было. Всё ещё не было… Пока не было. Макар полазил по музыкальным сообществам и, отыскав пару свежих альбомов, включил один из них в качестве фонового сопровождения. Вообще-то, рок он любил всегда. Сначала слушал отцовские подборки, состоящие преимущественно из отечественных исполнителей 80-х и 90-х годов. «Король и шут», «Гражданская оборона», «Кино» и «Наутилус Помпилиус» довольно часто звучали в машине Дмитрия Викторовича наряду с бардовской песней и шансоном. Затем, став чуть старше, Макар увлёкся компьютерными играми и средневековой реконструкцией, с которых начались его увлечение пауэр- и викинг-металом, а также его путь в ролёвки и косплей. В ту пору его вкусы менялись не сильно — он отдавал предпочтение той музыке, что настраивала на творчество и боевой лад. Той, под которую можно было снимать ролики, где они бьются на мечах с Антоном, или же танцуют с Лизой. Блэк-метал появился в плейлисте позже… Макар не мог точно сказать когда. Но, скорее всего, классе в десятом. В первые месяцы после возвращения в школу, ставшие для него настоящим адом. Тогда он был зол настолько, что был готов перепробовать всё на свете, лишь бы это помогло ему не сломаться. Именно тогда на помощь пришла «злая музыка» в наушниках, которая позволяла не замечать и не реагировать ни на что. Позволив ей пустить корни в своей душе, Макар позволил ей изменить себя изнутри, сделав «рыцарем тьмы» в чёрных одеждах. Под ядовитые гитарные запилы и бешеный ритм он бегал, пока не начинало колоть в боку. Под душераздирающе-хриплый вокал — отжимался до изнеможения. И что бы там мать не говорила про его нынешний гардероб и стрижку, таким Макар нравился себе гораздо больше. В памяти сам собой всплыл вопрос Алисы: «Почему ты не защищаешься?» Наверное, стоило объяснить ей, что он защищался, но… по-своему. Не так, как это принято у многих: не жаловался, не ныл, не лез в драки. Вместо этого Макар отрастил стальной хребет и броню, по толщине сравнимую со льдами Арктики. Такой была его защита: и от других, и от себя… И от неё, пока ещё был шанс считать их общение случайностью. За весь вечер Алиса ни разу не написала ему, хотя… Макар втайне надеялся, что она напишет. Не важно что. пусть даже какой-нибудь вопрос, вроде, что нам задали по физике. На всякий случай он проверил список контактов, убедился, что не запретил ей писать личные сообщения и снова отложил телефон. Затем опять взял, открыл чат и написал: «Привет». Стёр. Написал: «Ты как?» Стёр. Написал: «Спасибо, что не убежала». Стёр. Рухнул на кровать и отшвырнул телефон подальше, в ноги. «Завтра она может не прийти, — пульсировало в висках. — Пересядет к Злате. Или просто сделает вид, что ничего не было. Я привык. Я справлюсь». Но внутри всё сжималось. Он не справится. Макар снова взял телефон, надел наушники, включил свою музыку — сначала «Ocean», затем — «Alcest», затем «Caladan Brood». Только бы не думать, не думать, не думать… И вдруг в разгар очередного припева телефон завибрировал. Уведомление о сообщении. Макар открыл глаза, посмотрел на экран. AliceW. Минуту или две просто пялился в экран, боясь открыть, но всё же открыл. AliceW: «Я посмотрела ту группу. Даже если там правда — это их правда. Я хочу услышать твою». Макар ещё минуты две смотрел на экран, не зная, что и ответить. Пальцы дрожали, но он всё же написал: «Зачем?» AliceW: «Потому что даже в суде присяжные выслушивают обе стороны, чтобы вынести справедливый вердикт. А я пока ничего не решила». Он усмехнулся — невесело, одними уголками губ. DeadSwitch: «Ладно». И нажал на вызов.

***

Ждать долго не пришлось. Алиса ответила почти сразу же. — Привет, — голос тихий, слегка взволнованный, но не испуганный. Уже хорошо для начала. — Привет, тебе удобно говорить? — спросил Макар, ёрзая и стараясь удобнее устроиться на кровати. — Ты одна? — Одна. Родители ужинают, а у меня… аппетита нет. — Из-за меня? — настороженно поинтересовался он. — Из-за той группы, — призналась Алиса несколько подавленным тоном. — Так же нельзя, Макар… Зачем ты терпишь их издевательства? Почему не скринишь их посты вместо того, чтобы учить уголовный кодекс? Почему… не знаю, не расскажешь кому-нибудь? — Потому что я виноват, — вздохнул Макар. Так тяжело, что стало слышно через динамик. — Я перешёл границы. Всё, что там пишут, основано на моих реальных действиях. Просто искажённых и перевёрнутых. Но я не жертва, Алис. Я идиот, который не смог вовремя остановиться. — В той группе пишут, что ты… преследовал эту девушку, Лизу? — И это правда, — подтвердил он. — Но я не был её сталкером в том смысле, который они туда вложили. Я был просто дураком. Влюблённым дураком, который не умел читать между строк. Она жаловалась мне, что парень её игнорирует, не понимает… Что я — единственный, с кем рядом ей так хорошо… И я подумал: «Вот шанс показать ей, на что я ради неё способен». Я тогда ещё верил, что она могла действительно выбрать меня… Ведь у нас было столько общего: увлечение ролевыми играми и косплеем, плюс я вёл наш общий канал на Reelix… Это оттуда те глумливые видео, где мы вместе. Правда, они музыку свою наложили… но это не важно. Короче, я начал её добиваться. Она не отталкивала. Я думал, ещё немного и всё сложится в мою пользу… Даже придумал, как признаюсь ей в своих чувствах на фестивале… Но, когда признался, она сказала, что… В общем, сказала, что мои чувства к ней не взаимны. Что она не чувствует ко мне того, что чувствует к Егору, своему парню… Это и стало началом конца. Переведя дыхание, Макар переложил нагретую телефонную трубку из одной руки в другую, и продолжил с того, на чём остановился: — После того фестиваля мы отдалились. Вернее, она начала меня избегать… а я не мог понять, что сделал не так? Где допустил ошибку? Когда же своих навязчивых мыслей мне стало недостаточно, я принялся писать ей, пытаясь выяснить причину, почему она меня бросила? Но вместо ответов получил лишь вечную прописку в чёрном списке, а когда стал ей звонить, и блок телефонного номера. Она просто вычеркнула меня из своей жизни без объяснений, а я, как дебил, всё продолжал её добиваться… И всё окончательно испортил. Он замолчал и прислушался к тишине. Ему вдруг показалось, что Алиса бросила трубку — настолько оглушительно было её молчание в те секунды. Однако, спустя мгновение, она осторожно поинтересовалась: — Тем, что рассказал о вас её парню? — Да, — горько обронил Макар. — Сейчас я понимаю, что вёл себя, как помешанный, но тогда… мне казалось, что мой мир рухнул. Из-за этого от меня отвернулись все, включая лучшего друга. Хотя до настоящего падения на дно я ещё успел натворить глупостей… но об этом я тебе лучше завтра расскажу. Лично. Не хочу по телефону. — Ладно, — спокойно согласилась Алиса. — Спасибо, что поделился. — Спасибо, что выслушала и… — Макар осёкся на полуслове. — Алис? — Я здесь. — Ты… сядешь со мной завтра? — Макар, мне нужно время, чтобы принять решение, — ответила она, видимо, не желая расстраивать его сейчас прямым отказом. Он сглотнул болезненный ком в горле и потёр предательски саднящие глаза. Что ж… в каком-то смысле он был готов и к этому. Видимо, столкновение с правдой оказалось для Алисы слишком шокирующим. Но даже если так, Макар всё равно был рад, что она выслушала. Он никогда не хотел ей врать. И то, что она была с ним сегодня честна, значило для него не меньше. — Макар? — позвала его Алиса, как будто на миг решив, что он отключился. — М? — глухо отозвался он, скрывая от неё дрожь в голосе. — Не позволяй одной-единственной ошибке определять твоё будущее. Не наказывай себя за неё вечно… Прошлого не изменить, но будущее… ты можешь сам решать, каким оно будет. — Ладно, Алис, — боясь случайно продемонстрировать ей свою слабость, ничего не выражающим тоном обронил Макар напоследок. — Мне тут ещё к урокам нужно готовиться. Давай, спокойной ночи. В школе увидимся. И, не дожидаясь её ответа, первым нажал на красную кнопку сброса.

***

Алиса отложила телефон на стол, но ещё долго смотрела на тёмный экран, представляя себе, что всматривается в ровную гладь озёрных вод. Или на покрытую плотной коркой льда реку. Или… в волшебное зеркало, таящее в себе тени прошлого. Казалось бы, что такого могут скрывать мутные воды или коридор отражений? С чем, кроме собственного страха глубины, придётся справиться, впервые ступая по кромке льда? Разумная осторожность и бдительность всегда были надёжными помощниками Алисы в любых ситуациях. Вот только в этот раз тихое озеро оказалось полным утонувших в нём чужих секретов. А в его отражении можно было испугаться даже самой себя. За окном уже давно стемнело. Небо над городом напоминало рваное лоскутное одеяло. Алиса встала из-за стола и, машинально прихватив с собой смартфон, уселась на краю кровати. На душе было беспокойно, а в мыслях и подавно царил такой хаос, что хоть караул кричи… Но вместо этого она сперва решила успокоиться и дать себе время разобраться с этим. А также с тем, как всё то, что она сегодня узнала, может повлиять на её отношение к Макару. Ведь с одной стороны, этот разговор изменил между ними всё, а с другой… завтрашний день мог изменить ещё больше. С одной стороны, Макар признался ей в том, во что она до последнего не хотела верить, но, с другой, не оправдывался и, кажется, до сих пор винил себя больше, чем все интернет-хейтеры вместе взятые. Да, он совершил ошибку, не оставив в покое ту девушку, но он совершенно точно не был ни психом, ни сталкером. В ушах всё ещё звучал его голос — хриплый, сбивчивый, чужой. «Я был просто дураком. Влюблённым дураком, который не умел читать между строк». Алиса закрыла глаза. В памяти возник зыбкий образ Макара в средневековых доспехах. В те времена его лицо ещё не утратило юношеской мягкости, а взгляд — творческой увлечённости. Но он не просто носил костюм рыцаря на фестивалях. Он стремился соответствовать ему и в жизни. Но именно эта безоговорочная увлечённость игрой в конце концов и сыграла с ним злую шутку. В рыцарских романах дамы всегда отдают предпочтение смелым и настойчивым. В жизни же всё оказывается намного сложнее. В жизни прекрасная дама всего лишь играла роль влюблённой, а рыцарь в итоге не справился и сгорел в огне собственных неуправляемых чувств, которым так глупо поддался. В группе «Андронников мемориал» было несколько десятков фото, взятых, очевидно, без разрешения с личной страницы Макара. Это сейчас на ней не было даже аватарки, а тогда, если верить комментаторам в обсуждениях, у Андроникова было два или три популярных аккаунта в Vizion и Reelix. И хоть сейчас в это верилось с трудом, фото и видео в группе травли безошибочно об этом свидетельствовали. Алиса рассматривала их долго и пристально, чувствуя ноющую боль где-то под лопаткой, как будто смотрела на фотографии умершего человека, но всё же не выключала и не отводила глаза. Вот Макар в образе викинга, на фестивале. Как всегда, сложный костюм, доспехи, боевой топор. Вот в обычной жизни — уже в кафе, с друзьями-косплеерами. Он смотрит в камеру спокойно, даже чуть высокомерно, но лицо — не циничная маска, а взгляд живой и тёплый. Вот он с Лизой… На этом видео Алиса специально задержалась подольше. Дата — шестнадцатое апреля две тысячи двадцать второго года. Почти за полгода до их расставания. На этот раз Макар был в костюме вампира Алукарда из «Кастлвании», а Лиза — в образе Марии Ренар. Он, высокий, стройный и утончённый, обнимает за талию её — миниатюрную и большеглазую. Они кружатся в центре зала, и он смотрит на неё так, будто она — центр вселенной. «Как будто сцена из кино, — подумала Алиса. — Невероятно красивые…» Макар целует Лизу — и закрывает глаза. Не для того, чтобы лучше смотреться в кадре — а потому что не может иначе. Его лицо светится изнутри, а прикосновения бережны и нежны. «Это не взгляд одержимца, — поняла она. — Не проявление больной привязанности… Это была любовь. Настоящая. До краёв…» А вот Лиза… Она всегда целовала его с открытыми глазами. Смотрела в камеру и широко улыбалась. Как будто играла роль. Красиво, умело, но — играла. «Он верил. А она… она просто разрешала себя любить». Алиса перелистывала фото, и горло сжималось. Этот человек — счастливый, талантливый, увлечённый — существовал. И его убили. Пусть не физически. Морально. Публично. Почти под каждым кусочком его личной боли разворачивалась битва комментаторов. Большинство датировано прошлым и позапрошлым годом. Но, что Алису приятно порадовало, среди тех, кто беззастенчиво поливал Макара грязью были те, кто открыто защищал его. И хоть таких было не много, от каждого «Рагнар — легенда», «Миса и Рагнар — мои любмчики» у Алисы каждый раз теплело на душе. «Жаль, что он псих», — написал кто-то под одним из видео и заслужил шестьдесят четыре лайка. «Эта группа — позор. Вы травите человека просто за то, что он влюбился», — ответил ему кто-то ниже и в противовес предыдущему комментатору огрёб почти такое же число дизлайков. Теперь, когда Алиса знала, что у Макара была другая жизнь, и в ней помимо красивых образов и популярности были и нелицеприятные моменты, ей предстояло решить, как к этому относиться. Принять его таким, какой он есть? Замкнутого, циничного, до боли честного, но с грузом вины за прошлые ошибки. Или же отойти в сторону, потому что страх однажды увидеть в нём монстра окажется сильнее? В разгар её размышлений в дверь тихонько постучали. Вздрогнув, Алиса обернулась, но тут же с облегчением вздохнула: в комнату с дымящейся кружкой чая заглянул отец. — Ты сегодня какая-то задумчивая, Лисёнок, — с ласковой улыбкой сказал Андрей Викторович и, поставив кружку на стол, присел напротив дочери. — Что-нибудь в школе? — Нет, всё нормально, — как можно будничнее пожала плечами Алиса. — Просто… ещё не привыкла к новому классу, да и со Златой поссорилась… Но вы с мамой не беспокойтесь, я справлюсь. — А что говорят насчёт той девочки, которую нашли в роще? — О Соне Морозовой? — помрачнела Алиса, ненароком вспомнив и о записке, найденной сегодня утром. — Полиция рассматривает две версии: убийство и самоубийство. А почему ты спрашиваешь? Что-нибудь слышал насчёт этого? — Нет, просто волнуюсь, — заботливо погладил её по плечу отец. — Пообещай, что не станешь задерживаться допоздна, а если придётся, то обязательно предупредишь нас об этом. Ладно? — Ладно, — без возражений согласилась Алиса и, заметив, что он всё ещё не торопится уходить, обратилась с вопросом: — Пап, а можно спросить у тебя кое-что? — Конечно, можно, — позволил Андрей Викторович, но не смотря на доверительные отношения, которые с самого детства сложились у него с дочерью, в этот раз Алиса не сразу почувствовала, что может быть до конца откровенной с ним. Если бы вопрос касался Златы или ещё кого-нибудь, кого отец знал не первый год, было бы проще. Но она и сама знала Макара всего три дня… Вряд ли, этот срок покажется достаточным, чтобы сделать о нём какие-то правильные выводы. В конце концов, собравшись с мыслями, Алиса начала не в лоб, а исподволь: — Помнишь, я в детстве спросила, почему вы с мамой удочерили именно меня, а не какую-нибудь другую девочку? Услышав этот вопрос, Андрей Викторович сперва напрягся, но затем расслабился и тепло улыбнулся, вспомнив, как действительно впервые увидел Алису. — Помню, — сказал он, кивая. — Кажется, тогда ты тоже с кем-то поссорилась из своих подружек. — И вы ответили мне, что не выбирали, — продолжила вспоминать она. — Что я сама вас выбрала. — Точно, — засмеялся отец и потрепал её по макушке. — Ты тогда сидела за столиком и рисовала, помнишь? Я подошёл и спросил тебя: «Ты кто?» А ты ответила: «А ты кто?» А я сказал тебе: «Я — папа». А ты: «Ну ладно». Так и познакомились. Алиса не помнила этого, но всё равно улыбнулась. Затем опять быстро посерьёзнела и добавила: — И ещё вы сказали, что мои родные родители… что они сделали много плохих вещей. Но это не значит, что они были плохими по отношению ко мне. И что я не несу ответственности за их поступки. Отец кивнул, соглашаясь. — Ты хочешь спросить о ком-то, кто тоже совершил плохой поступок? Но ты не знаешь, верить ли тому, что о нём говорят? Алиса уже не в первый раз удивилась его проницательности. — Да. Он и сам говорит о себе… плохо, — согласилась она и, с трудом подбирая нужные слова, продолжила: — Но я вижу, что о не такой, как о нём говорят. Хотя, возможно, я просто хочу так думать и ошибаюсь? — Может быть, расскажешь мне об этом человеке, — Андрей Викторович откинулся на спинку стула и приготовился внимательно слушать. — Не называя имени, если не хочешь. Алиса помолчала, собираясь с мыслями. — Это мой одноклассник. Он сидит со мной за одной партой. Говорят, два года назад он преследовал девушку. Писал ей сотни сообщений, дарил подарки, караулил у подъезда. Она испугалась, пожаловалась своему парню, потом перевелась в другую школу. А его… ну, этого одноклассника, уже целый год травят за это. Есть целая группа в соцсетях. И он до сих пор терпит. — Он тебе сам рассказал? — Частично. Сказал, что сталкер и псих. Но когда я с ним разговариваю… он совсем не кажется опасным. Он просто… одинокий. И очень усталый. Отец выслушал её, не перебивая, и лишь когда Алиса замолчала, снова взял слово: — И ты не знаешь, верить ли слухам? — Я не знаю, верить ли ему, — созналась Алиса. — Потому что он сам себя обвиняет. И при этом… не оправдывается. Не просит прощения. Просто говорит: «Это правда». — А что ты чувствуешь, когда он рядом? — Спокойствие, — ответила она после очередной короткой паузы. — Странное. Он не лезет, не давит. Но если мне нужна помощь, он предлагает. Но никогда не настаивает и не навязывается. Отец помолчал, но потом сказал: — Знаешь, Лисён, я на своей работе видел много преступников. Некоторые из них действительно чудовища. Но многие — просто люди, которые совершили ошибку. Или оказались не в том месте не в то время. Или не справились со своими чувствами. Это не оправдание, но объяснение. — Ты думаешь, мне стоит дать ему шанс? — со вновь вспыхнувшей надеждой спросила Алиса. — Я думаю, ты должна решить это сама, — Андрей Викторович встал, взял чашку с чаем и заботливо протянул её дочери. — Но если ты чувствуешь, что он не врёт, и если он не причиняет тебе вреда… может быть, стоит послушать не только тех, кто его обвиняет, и собственную интуицию? Алиса кивнула, обеими руками обхватывая тёплую кружку с ароматным чаем. — Завтра он обещал рассказать мне ещё что-то важное, — сказала она, делая осторожный глоток. — Вот тогда завтра выслушаешь его и решишь, — дал ей последний совет отец, надеясь, что хоть немного помог ей разобраться в этой запутанной ситуации. — Главное, помни о безопасности. И не сиди допоздна. Утро вечера мудренее. Когда он ушёл, Алиса ещё полчаса раздумывала над его словами. В каком-то смысле после разговора с папой ей стало легче. Как будто камень с души свалился… Ей даже в какой-то момент захотелось взять телефон и написать Макару, что она сядет с ним завтра, но… как следует подумав, Алиса всё же не решилась. Но не потому что чувствовала неуверенность, а скорее не могла подобрать нужных слов. Всё казалось каким-то фальшивым и искусственным. Неподходящим для человека, привыкшего бить правдой наотмашь. Поэтому, ложась спать в ту ночь, Алиса решила не придумывать особенных слов, чтобы сказать Макару о своём решении. Завтра она придёт и просто снова сядет с ним за одну парту — потому что так выбрала. И этот выбор, куда бы он её не привёл, будет её собственным. Как тогда, пятнадцать лет, когда она поверила доброму и справедливому человеку, назвавшемуся её папой.

***

Мама верила в вещие сны, гороскопы, и сверхспособности участников «Битвы экстрасенсов». Папа… когда-то верил в закон и справедливость. Теперь же только фактам и доказательствам. Что до Макара, то он уже давно разучился это делать. С тех пор, как от него отвернулись Лиза и Антон, а в Mercury создали группу травли, верить и доверять кому-либо снова ему казалось непозволительной роскошью. Напускной цинизм и грубость помогали ему поддерживать маску полнейшего равнодушия, а вечная готовность противостоять и защищаться давала ощущение ложного контроля над ситуацией. На сеансе у психотерапевта Макар однажды нехотя признался в этом, отвечая на вопрос есть ли у него друзья. И почти дословно запомнил то, что сказала ему Светлана Владимировна: — Твои проблемы с доверием — это не твоя вина. Просто ты всё ещё боишься повторения пережитой боли. И чтобы этого не произошло, ты закрываешься холодностью, будто щитом. Ты чувствуешь себя лучше, когда готов к худшему, потому что это даёт тебе чувство, что всё под контролем. Однако тот щит, который ты поднял, не только защищает тебя от боли. Он не даёт тебе чувствовать и радость, понимаешь? Макар понимал. Но в душе чувствовал себя человеком, попавшим в страшную аварию, и с тех пор испытывавшим панический страх перед любыми машинами. Ему в буквальном смысле тяжело было находиться рядом с кем-то. Переносить взгляды, терпеть прикосновения. Тяжелей всех его отказ от тактильности восприняла мама, привыкшая при встрече всех обнимать и целовать. Но в итоге и ей пришлось смириться. — Этого я и боялась, — сказала она, даже не скрывая разочарования и обиды. — Ты стал таким же, как твой отец. Всю жизнь я старалась, чтобы из тебя не вырос бездушный сухарь, но, увы, его влияние на тебя всё перечеркнуло. Он не просто отнял тебя у меня. Он превратил тебя в свою копию! Теперь, даже если я буду умирать в одиночестве, ты, наверное, и слезинки не проронишь. А я даже не смогу обнять тебя на прощание, потому что вижу, как ты морщишься и как тебе всё это противно. И хоть Ирину Сергеевну невозможно было разубедить в том, во что она сама решила верить, Макар первое время действительно пытался угодить ей. Однако, чем больше он пытался, тем демонстративнее становилась её обида на отца, которую она волей-неволей переносила и на Макара. В конце концов в этой нелёгкой битве влияний он выбрал отстоять себя. Продолжил держать дистанцию и носить вещи исключительно с длинным рукавом. И вот теперь, после разговора с Алисой, он просто лежал в темноте и уже битый час пялился в потолок. Не мог заснуть и, не смотря на дневную усталость, ворочался с боку на бок. В голове, словно заевшая пластинка, крутились её слова. «Я хочу услышать твою правду…» — сказала она. И он признался ей почти во всём, кроме неудавшейся попытки суицида. И «Мне нужно время, чтобы принять решение…» Это не «нет». Но и не «да». Это всего лишь… отсрочка приговора. Отсрочка в самую длинную ночь в его жизни, когда, возможно, решалась дальнейшая судьба его возможности снова… доверять кому-то. Не защищаться и впервые за два года по своей воле опустить перед кем-то щит. Но проблема заключалась в том, что Макар не умел ждать. Он умел только контролировать — себя, свои реакции, свои слова. А здесь всё было неконтролируемо. Начиная от того, что Алиса сама решила сесть с ним в понедельник. Он не хотел этого и даже пытался сопротивляться… Но не смотря на это, она осталась. Дала надежду, что его одиночество — не навсегда. Перевернувшись на бок, Макар наощупь потянулся к тумбочке и взял в руки смартфон. Включил диктофон. «Есть два сценария, Андроников. Первый: ты заходишь в класс, а место рядом с тобой пустое. Она пересядет к Злате, а ты… наденешь наушники и сделаешь вид, будто ничего не было. Может быть, потом, на перемене она подойдёт и скажет, что передумала с тобой садиться. А ты кивнёшь и скажешь «как хочешь». Всё. Как всегда. Пауза. Слышно, как он переворачивается. Шорох. Щелчок зажигалки. Второй сценарий: она садится рядом. Спросит о чём-нибудь. Или просто будет молчать… А ты, как всегда, даже не улыбнёшься. Только внутри… внутри ебанёт как три Фукусимы. Я это уже чувствую. И тебя будет уже не спасти. Звук торопливой сигаретной затяжки. Я не знаю, какой сценарий хуже. Потому что, если она продолжит сидеть рядом, я всё равно продолжу ждать подвоха. И не замечу, что его нет. И сломаю всё сам. Пауза. Дыхание сбивается. Или же мне придётся меняться. Учиться этому чёртовому доверию… А я не хочу меняться. Я устал. Но, кажется, уже поздно. Щелчок. — Удалить, — хрипло бросил Макар. — Всё удалить. Успокоиться. Проверить соцсети. Погуглить «как уснуть, если не получается?». Найти топ-десять дурацких нерабочих лайфхаков. Высмеять их, но затем опробовать те, что ещё не пробовал. Открыть окно, представить себе безопасное место. Помедитировать, разозлиться и бросить. Затем постараться уснуть с открытыми глазами… Сходить на кухню и попить воды. — Хватит, — наконец сдался Макар и, бросив телефон на кровать, рывком стянул с себя футболку. Швырнул туда же, куда до этого кинул гаджет. Встал в стойку — руки чуть шире плеч, спина прямая. Начал отжиматься. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Боль в мышцах заглушала мысли. Шестьдесят. Семьдесят. Восемьдесят. Девяносто. На сотом он рухнул на пол, тяжело дыша. Затем перевернулся на спину и лежал так ещё несколько минут, глядя в потолок. «Я отжался сто раз. Не помогло, — с этих слов он начал очередной монолог, стоя у открытой форточки с очередной сигаретой. — Всё равно думаю о ней. О том, как она вчера смотрела на меня. Как сказала «не наказывай себя вечно»… так, будто знает меня сто лет, когда мы знакомы всего три дня. Пауза. Шум проехавшей мимо машины. Три дня. А мне кажется, что я знаю её всю жизнь. И это… это страшно. Потому что если она уйдёт, я потеряю не просто соседку по парте. Я потеряю… я не знаю что». К пяти утра, когда понял, что уже точно не уснёт, Макар оставил комнату проветриваться, а сам надел спортивный костюм и отправился на ежедневную пробежку. Не ради удовольствия или поддержания здоровья, а по привычке, со временем превратившейся в ритуал. Вышел во двор, накинул капюшон и побежал. Не разминаясь, сразу в темп. Вдоль пустыря, мимо гаражей, через мост. Бежал, пока не закололо в боку. Потом ещё. Пока лёгкие на стали гореть. Пока но не отказались повиноваться. Вернулся домой, когда уже рассвело. Скинул кроссовки, прошёл в ванную, разделся. За несколько минут принял душ и умылся, но, посмотрев в зеркало, всё равно остался недоволен своим отражением. Красные глаза, синяки под ними, бледная кожа. «Вылитый псих» — подумал Макар и, развернувшись, отправился в комнату одеваться. Там, без раздумий натянув на себя чёрные джинсы и худи, он снова проверил соцсети. Новый пост, к счастью, так и не появился, зато пришло сообщение от Вани из семьдесят первой школы. В прошлом году Макар помогал ему готовиться к ВПР по английскому. В этом же ученик спрашивал, сможет ли он подготовить его к ОГЭ. «Могу, но стоимость занятий с этого года выше, — тут же набрал ему сообщение Макар. — Если согласен платить на сто рублей больше, буду заниматься с тобой два раза в неделю». Отправил, сунул телефон в карман и пошёл на кухню. Там приготовил омлет, съел через силу и, заварив себе чаю, прихлёбывая на ходу, пошёл собираться в школу. Сверившись с расписанием, Макар сложил в рюкзак несколько учебников и тетрадей, но, уже собравшись уходить, обратил внимание, что корзина для бумаг стояла под столом переполненная. Черновики по физике, алгебре и ещё какой-то прошлогодний хлам, оставшийся ещё с последней уборки. Отставив кружку на стол, он решил выбросить всё, пока снова не забыл. Схватил охапку, сунул в пакет для мусора, как вдруг случайно, краем глаза, заметил среди своих заметок чей-то неаккуратный почерк. Случайная находка, а следом за ней и такая же внезапная догадка заставили Макара сперва достать смятый листок из корзины, а затем замереть в изумлении. Тот же наклон, те же прыгающие буквы, те же неразборчивые «а» и «д»… Он вытащил телефон и на всякий случай сверился с фотографией записки, которую показывала ему Алиса. Сомнений не осталось. Макар сжал листок в кулаке, и прошипел себе под нос: — Блин, Понедельник… начинается в четверг. Тем временем на часах была половина восьмого. Уроки в школе начинались в половину девятого. А значит, если Влад сегодня придёт в школу, он при любом исходе не опоздает. С этой мыслью Макар снова сунул телефон в карман, надел косуху и вышел из квартиры. На душе было беспокойно, но впервые за долгое время он знал, куда идти и зачем.