Мой

--- Лето кончилось, и началось нечто странное. Майк пришёл в пятый класс и обнаружил, что за три месяца вырос на пять сантиметров. Штаны, которые мама купила в августе, уже были коротковаты, а голос… голос предательски ломался. — Д-доброе утро, — поздоровался он с учительницей, и слово «доброе» вышло писклявым, а «утро» — басистым, как у папы. Сзади кто-то хихикнул. Майк сжал зубы. Но хуже было другое. Он вошёл в класс, оглядел знакомые лица — и замер. Уилл сидел за второй партой у окна. Он тоже вырос — но не так сильно, как Майк. Волосы стали длиннее, падали на лоб. Вместо синей кофты с жирафом на нём была серая толстовка с капюшоном. Он рисовал в блокноте, как всегда, и не заметил Майка. А Майк смотрел на него и не мог отвести глаз. Что-то изменилось. Не в Уилле. В нём самом. Сердце заколотилось быстрее. Ладони стали влажными. И когда Уилл наконец поднял голову и улыбнулся — той же тихой, тёплой улыбкой, что и в шесть лет, — Майк понял. Это не просто дружба. Это никогда не было просто дружбой. — Привет, — сказал Уилл. — Ты вырос. — Ага, — голос снова предательски пискнул. Майк сел за свою парту — рядом с Уиллом, как всегда. Но внутри у него всё дрожало. Он чувствовал тепло Уилла сбоку, чувствовал запах его шампуня — яблочного, как в детстве, — и не мог дышать. — Что с тобой? — спросил Уилл, заметив, что Майк побледнел. — Ничего, — прохрипел Майк. — Горло болит. Он соврал. У него не болело горло. У него болело всё внутри — от чувства, которому он не знал названия. Хотя нет. Знал. Называлось это «любовь». Взрослая. Страшная. Он любил Уилла. Не как друга. Не как брата. Как… как мальчик может любить мальчика? Это вообще разрешено? Майк не знал. И ему было страшно. --- Уилл заметил, что Майк изменился. Не только внешне — хотя он правда вытянулся, и плечи стали шире, и кудри теперь падали на глаза, и он откидывал их назад таким движением, от которого у Уилла почему-то теплело в груди. Но главное было в другом. Майк стал чаще смотреть на Уилла. Дольше, чем раньше. И взгляд у него был другой — не детский, не озорной. Глубокий. Как будто он хотел что-то сказать, но не мог. — Ты чего уставился? — спросил Уилл однажды на перемене. Майк отдёрнул взгляд. — Ничего. — Голос его сейчас был низким, почти басом. — Просто ты… у тебя ресницы длинные. Уилл моргнул. — Что? — Ничего, — Майк встал и отошёл к окну. Уилл смотрел ему в спину и не понимал. Ресницы? С каких пор Майка волнуют его ресницы? Он вернулся к рисунку — рисовал лес, осенний, с жёлтыми листьями. Но мысли путались. Что-то происходило с Майком. Что-то, чего Уилл не мог объяснить. И это пугало его. Потому что Уилл не знал, кто он есть. Некоторые мальчики в классе уже говорили о девочках — кто кому нравится, кто с кем сидел за одной партой на дискотеке. Уилл слушал эти разговоры и чувствовал себя чужим. Ему не нравились девочки. Но нравились ли ему мальчики? Он не знал. Он ни в кого не был влюблён. Кроме… кроме Майка? Но это же Майк. Это его лучший друг. Это не считается. Или считается? Уилл провёл рукой по лицу. Ему было всего десять. Зачем думать об этом сейчас? Но сердце подсказывало, что думать придётся. И скоро. --- К декабрю Майк понял две вещи. Первая: он точно, бесповоротно, навсегда влюблён в Уилла Байерса. Вторая: Уилл не отвечает ему взаимностью. И, кажется, даже не замечает, что Майк на него смотрит. — Почему ты всё время грустный? — спросила его одноклассница Люси, та самая, с которой они строили башни в детском саду. — Не грустный, — буркнул Майк. — Грустный. Как пёсик, которого бросили. Майк промолчал. Он не мог сказать: «Я люблю своего лучшего друга, а он не знает. И если узнает, может испугаться. Может перестать со мной разговаривать. Может уйти». Он не мог этого сказать вслух. Даже себе не мог признаться до конца. Но по ночам, лёжа в постели, Майк прокручивал в голове моменты — как Уилл улыбался, когда они вместе делали уроки. Как Уилл поправлял волосы, когда рисовал. Как Уилл говорил его имя — «Майк» — и от этого голос Уилла становился самым красивым звуком на свете. Майк зарывался лицом в подушку и тихо стонал. — Что с тобой? — спросила мама, заглянув в комнату. — Живот болит, — соврал Майк. Боль была не в животе. Она была в груди. Там, где сердце. --- В январе случился снегопад. Уроки отменили, но в школе было тепло, и дети играли в спортзале. Майк сидел в углу на матах, обняв колени. — Ты чего? — Уилл сел рядом. — Опять грустный? — Я не грустный. — Грустный. — Уилл помолчал. — Ты весь год грустный. С сентября. Майк не ответил. Он смотрел на свои кроссовки. — Майк, — тихо сказал Уилл. — Ты можешь мне сказать. Я же твой друг. Лучший. — Лучший, — повторил Майк. — Только лучший? Уилл нахмурился. — А что ещё? Майк поднял на него глаза. В его карих зрачках плескалось что-то отчаянное. — Уилл, — сказал он, и голос его не дрожал. Впервые за год. — Я должен тебе кое-что сказать. — Говори. — Я… — Майк сглотнул. — Я люблю тебя. Не как друга. По-другому. Как… как мальчик может любить мальчика. В спортзале было шумно — дети бегали, играли в вышибалы, кричали. Но Уилл слышал только тишину. В своей голове. В своём сердце. — Что? — переспросил он. — Я люблю тебя, — повторил Майк. — По-настоящему. Не говори, что я тебе противен. Скажи что угодно, только не это. Уилл смотрел на него. На его кудри, на его большие глаза, на его дрожащие губы. И не знал, что ответить. Потому что он не чувствовал отвращения. Он чувствовал тепло. И страх. И растерянность. — Майк, — сказал он медленно. — Я не знаю… я не знаю, люблю ли я тебя. Как ты. Я не знаю, могу ли я вообще любить кого-то. Мальчиков. Девочек. Я не знаю, кто я. Майк замер. — Ты… ты не говоришь «нет»? — Я не говорю «нет», — ответил Уилл. — Потому что это было бы неправдой. Я не знаю, что я чувствую. Но я знаю, что ты — самый важный человек в моей жизни. И я не хочу тебя терять. Майк выдохнул. Долго, шумно. Как будто держал воздух внутри целую вечность. — Ты не потеряешь, — прошептал он. — Никогда. — Тогда дай мне время, — сказал Уилл. — Пожалуйста. Мне нужно разобраться в себе. Я не могу ответить сейчас. Но я обещаю — я подумаю. Честно. Майк кивнул. Он хотел обнять Уилла — но не решился. Просто сидел рядом и смотрел, как за окном падает снег. — Хорошо, — сказал он. — Я подожду. Сколько надо. --- Дома Уилл заперся в своей комнате и долго смотрел в потолок. — Мам, — позвал он наконец. Джойс вошла, села на край кровати. — Что случилось, милый? — Мам, — Уилл помолчал. — А как понять, что ты кого-то любишь? Не как друга, а по-настоящему? Джойс посмотрела на него. В её глазах не было удивления. Только любовь. — Ты спрашиваешь про Майка? — мягко спросила она. Уилл покраснел. — Откуда ты знаешь? — Я твоя мама. Я всё знаю. — Джойс погладила его по волосам. — Ты хочешь понять, любишь ли ты его? — Он сказал мне сегодня. Что любит меня. Как мальчик мальчика. — Уилл сглотнул. — А я не знаю, что ответить. Я не знаю, могу ли я так любить. Я вообще не знаю, кто я. Джойс взяла его за руку. — Это нормально — не знать. В десять лет никто не знает всего о себе. Некоторые люди узнают в двенадцать, некоторые в двадцать, некоторые в сорок. А некоторые — никогда, и это тоже нормально. — Но Майк ждёт ответа, — прошептал Уилл. — Майк подождёт. Если он правда тебя любит — он подождёт сколько нужно. А ты не торопи себя. Просто слушай своё сердце. Оно подскажет. Уилл закрыл глаза. Сердце стучало ровно. И когда он думал о Майке — о том, как они вместе рисовали в детском саду, как Майк защищал его от Джеймса и от Эммы, как Майк дарил ему самые красные яблоки и самые крепкие объятия, — сердце стучало теплее. Уютнее. — Я, кажется, знаю, — сказал Уилл. — Но пока не уверен. — И это нормально, — повторила Джойс. Она поцеловала его в лоб и вышла. А Уилл достал блокнот и нарисовал дракона. Дракон сидел на скале и смотрел на звёзды. Рядом с ним сидел маленький чёрный котёнок — такой кудрявый и тёплый, что у Уилла защипало в глазах. «Может быть, — подумал он, — может быть, я тоже его люблю. Просто боюсь. Просто не умею ещё». Он спрятал рисунок под подушку и уснул. --- Прошло три месяца. Майк больше не говорил о любви. Он просто был рядом — как всегда. Делал уроки с Уиллом, сидел с ним на переменах, смеялся над его шутками, защищал, если кто-то дразнил «тихоней». Иногда их плечи касались, и Майк замирал. Но он не настаивал. Не спрашивал. Ждал. А Уилл ждал себя. И вот в апреле, когда зацвели первые деревья, Уилл понял. Не в один момент — постепенно, как рассвет. Он понял, что ищет Майка взглядом, входя в класс. Что ему нравится, когда Майк смеётся. Что он хочет рисовать его — не драконов, а его, настоящего, с кудрями и веснушками на носу. Что когда Майк уезжал на весенние каникулы к бабушке, Уилл не мог спать три ночи. Он скучал. Так сильно, что живот болел. — Мам, — сказал он однажды. — Я кажется понял. — Что? — спросила Джойс. — Я люблю Майка. По-настоящему. Как мальчик может любить мальчика. Джойс улыбнулась и обняла его. — Ты молодец, — сказала она. — Что сказал себе правду. — А что теперь? — Теперь скажи ему. --- Майк сидел на скамейке в школьном дворе и читал комикс. Тени от яблонь падали на его лицо, и он казался старше своих одиннадцати. — Майк. Он поднял голову. Уилл стоял перед ним. Бледный, серьёзный, сжимая в руках блокнот. — Что случилось? — Майк отложил комикс. — Ты выглядишь… напуганным. — Я не напуган, — сказал Уилл. — Я просто… я подумал. Три месяца. И я понял. Майк замер. Сердце его заколотилось где-то в горле. — Понял что? Уилл сел рядом. Очень близко. Так, что их плечи коснулись. — Я не знал, кто я, — сказал он тихо. — Я до сих пор не до конца знаю. Но я знаю одно: я люблю тебя. Не как друга. Как ты любишь меня. По-настоящему. Майк не дышал. — Ты… ты серьёзно? — Серьёзно. — Уилл посмотрел ему в глаза. — Ты самый важный человек в моей жизни. Ты был им с шести лет. Я просто боялся это назвать. А теперь не боюсь. Майк выдохнул. И вдруг — заплакал. Не громко, не навзрыд. Просто слёзы потекли по щекам, и он не мог их остановить. — Эй, — Уилл испугался. — Ты чего? Я сказал что-то не так? — Всё так, — всхлипнул Майк. — Всё идеально. Я просто… я так долго ждал. Думал, что ты никогда… что я тебе противен… Уилл обнял его. Крепко, как когда-то в детском саду. — Ты никогда не был мне противен, — прошептал он. — Ты мой. С шести лет. И навсегда. Они сидели обнявшись на скамейке, и яблоня роняла белые лепестки им на плечи. Весна была тёплой. И время — правильным. --- Они не целовались в тот день. Только держались за руки, глядя на закат. — Майк, — сказал Уилл. — М? — Можно, я попробую? — Что? Уилл повернулся к нему. Посмотрел на его губы. На его веснушки. На его щенячьи глаза. — Поцеловать тебя, — тихо сказал он. — Я никогда не целовался. Но хочу… с тобой. Майк покраснел до корней волос. — Я тоже никогда. — Его голос сел на полуслове. Они сидели, смотрели друг на друга, и мир замер. А потом Уилл наклонился — медленно, неуверенно — и коснулся губами щеки Майка. Так же, как Майк чмокал его в детском саду. Быстро. Неловко. Тепло. — Я тебя люблю, — сказал Уилл. — Я тебя тоже, — ответил Майк. — Очень. Навсегда. И это был не просто детский поцелуй. Это было обещание. --- Вечером Уилл нарисовал новый рисунок. Два мальчика сидели на скамейке под яблоней, держались за руки и смотрели на закат. У одного были чёрные кудри и огромные карие глаза. У другого — тёмная чёлка и лёгкая улыбка. Внизу Уилл написал: «МАЙК И УИЛЛ. ТЕПЕРЬ НЕ ТОЛЬКО ДРУЗЬЯ. НО ЭТО НОРМАЛЬНО. МАМА СКАЗАЛА. Я ЛЮБЛЮ ЕГО». Джойс повесила рисунок на холодильник. Рядом со старыми — драконами, котёнком и словами «ЛУТШИЕ ДРУЗЯ НАВСЕГДА». — Теперь новых слов добавилось, — сказала она. Уилл улыбнулся. А на другом конце города Майк смотрел в потолок и тоже улыбался. Они ещё не знали, что их ждёт впереди. Но это было не важно. Важно было то, что они идут туда вместе. Держась за руки. Как всегда. Как навсегда.