A change in time

Пальцы Драко крепче сжались вокруг тонкой фарфоровой ручки чашки, пока пар от «Эрл Грея» клубился в прохладном утреннем воздухе — короткий миг спокойствия перед бурей. Терпкий аромат наполнял его чувства, но почти не помогал унять тревогу, что грызла его изнутри. В моменты кризиса он всегда предпочитал одиночество, уходил в тишину собственных мыслей, подальше от шума мира. Но сегодня этот покой казался мимолётным, словно сам мир встал на путь потрясений, и как бы Драко ни пытался, он не мог избавиться от растущего чувства надвигающейся беды, повисшего в воздухе. Дом, обычно столь тихий и мрачный в этот час, уже наполнялся приглушёнными звуками просыпающихся людей, но он всё равно сидел на кухне один, находя убежище в неподвижности раннего утра. Рассеянно глядя на часы на стене, он наблюдал, как стрелки медленно движутся вперёд, зная, что скоро остальные проснутся и привычный ритм дома начнётся снова. Он и сам не понимал, как к этому относится — к присутствию других людей, к постоянному гулу жизни вокруг него. Он никогда не любил толпы, даже в детстве, когда отсутствие матери оставляло его наедине с собой в бесконечных залах Малфой-мэнора. Его отец, вечно поглощённый собственными амбициями, оставался далёкой фигурой, слишком занятый своим миром, чтобы замечать, что его сын порой проводил целые дни в одиночестве, теряясь в собственных мыслях, а иногда — и в собственных сомнениях. Воспоминания о тех одиноких днях всплыли сами собой, пока он делал глоток чая. Он привык к тишине, к жуткому спокойствию жизни без настоящей близости. Утешение он находил в компании домовиков — их тихое присутствие смягчало его одиночество. Особенно Добби был для него странным утешением — его бесконечная энергия и преданность становились спасением от удушающего одиночества семейного поместья. Но и это у него отняли. Ярость отца при виде того, как он играет с домовиками, была быстрой и жестокой. И наказания были не только физическими; они проникали куда глубже, оставляя шрамы в душе, куда более стойкие, чем любая телесная боль. Годы научили его закрываться, прятать те части себя, что всё ещё были слишком уязвимы перед чужой жестокостью. И потому даже сейчас, живя среди друзей и семьи на Гриммо, какая-то часть его всё ещё тосковала по тишине, по одиночеству, которое когда-то было ему так знакомо. Его сын, Скорпиус, был для него радостью, чудом, которого он никогда не ожидал, но порой Драко всё равно нуждался в уединении — чтобы позволить мыслям свободно блуждать без тяжести ответственности, давящей на плечи. Это было постоянной борьбой: уравновесить потребность в тишине с реальностью жизни. Его размышления прервались, когда взгляд упал на газету, а заголовок ударил по нему, словно дурное предзнаменование. Слова будто выжглись в сознании, пока пальцы слегка дрожали под тяжестью их смысла. Письмо редактору Ко всем жителям магического сообщества, Я пишу это письмо не затем, чтобы перечислить все причины, по которым нам следует бояться мира, в котором мы живём. Мы и так знаем, что происходит вокруг нас, несмотря на попытки Министерства всё скрыть. Мы все почувствовали землетрясение, потрясшее нашу страну, в той или иной степени, и каждый из нас понёс какой-то ущерб — будь то разрушения, физические раны, эмоциональные или душевные травмы. А теперь — наша сестринская страна, Италия, где пронёсся торнадо, способный уничтожить всё на своём пути. Мы не выбирали этого. Мы не хотели этого. И если бы всё это было совершенно естественным, мы могли бы сказать, что это вина природы, и никто из нас не смог бы предотвратить ни это, ни боль, что пришла вместе с этим. Но это неестественно. И у нас есть сила изменить происходящее. Но сначала мы, как нация, должны объединиться и снова встать во весь рост ради нашей страны. Мы не можем просто наблюдать, как Министерство продолжает разрушать то, что мы веками строили своими руками. И сейчас я хочу напомнить: раньше мы были куда безопаснее. До того, как жажда власти извратила умы таких людей, как Геллерт Грин-де-Вальд и Тот-Кого-Нельзя-Называть. Были более простые времена, когда вместо одного правителя мы управляли страной вместе. Мы принимали решения сообща — и именно поэтому процветали. Наше общество росло и крепло, пока власть принадлежала многим, а не горстке избранных. Тайны и ложь едва не уничтожили наше сообщество дважды менее чем за три десятилетия. Были две войны; ко второй из них можно было бы подготовиться, если бы Министерство не пыталось замести всё под ковёр, образно выражаясь. И вместо того чтобы извлечь урок и изменить устаревшую систему, мы продолжаем идти по тому же изношенному пути, который и привёл нас к нынешнему состоянию. Как общество может продолжать существовать, если никто не берёт ответственность за то, что разрывает нас на части? Мы должны объединиться и потребовать перемен. Больше никаких секретов. Больше никакой лжи. Больше никаких попыток скрыть всё ради нашей безопасности. Потому что насколько вообще в безопасности народ, если он даже не знает, с чем сражается? Как мы можем стоять с гордо поднятой головой, если нас атакуют силы, о которых мы ничего не знаем? И потому я оставляю вам этот призыв — присоединяйтесь к нам. Встаньте вместе с нами, и мы сможем всё изменить. ~ Аноним Послание было ясным, и от него по спине пробежал холод. Дело было уже не только в землетрясении, потрясшем страну несколько недель назад, и не только в торнадо, разрушившем Италию прошлой ночью — страшнее всего было само предположение, что всё это не являлось простыми капризами природы. Мысль о том, что за этим хаосом стоит что-то… или кто-то, заставляла воздух в лёгких казаться густым и удушающим. Читая дальше, он почувствовал, как внутри разрастается тяжесть. Намёки статьи на то, что он и Гермиона каким-то образом связаны с катастрофой, только усиливали тревогу. То, что она оказалась там, на чужой земле, именно в момент удара торнадо, лишь подпитывало подозрения. Драко лучше многих знал, как быстро слухи выходят из-под контроля, но эти предположения — какими бы нелепыми они ни были — опасно приближались к правде. Неизвестный враг, тень, скрывающаяся за пределами видимости, словно выбрал их своей целью. И хуже всего было то, что он играл в извращённую игру, используя прессу и общественное мнение как пешек в куда более масштабной партии. Он тихо застонал, чувствуя, как всё происходящее давит на него. Мысли метались, перебирая варианты и возможные сценарии. Всё ли это связано? Неужели Гермиона, несмотря на все свои усилия, оказалась втянута во что-то куда большее, чем могла представить? Сама мысль о том, что она невольно шагнула прямо в центр этой бури разрушения — и что именно это делает её мишенью, — вызывала у него почти физическое отвращение. Прежде чем он успел окончательно утонуть в своих мыслях, тихий звук шагов вернул его к реальности. Он поднял взгляд, и сердце неожиданно ускорило ритм, когда в дверях появилась Гермиона — в помятой ночной рубашке, с растрёпанными волосами, воплощение уязвимости. Тёмные круги под глазами выдавали бессонную ночь, и на мгновение Драко поразило, насколько сильно она изменилась с тех пор, как они впервые встретились в юности. — Драко, — тихо произнесла она сонным голосом, — всё настолько плохо? Он резко выдохнул и молча протянул ей газету. Пока она читала, усталость на её лице сменилась неподдельной тревогой, а морщинка между бровей становилась всё глубже. Он внимательно наблюдал за ней, замечая, как её губы сжались от раздражения, как взгляд всё быстрее скользил по строчкам. — Ты знаешь, кто это написал? — спросила она, и в голосе уже звенело возмущение. Её ярость была почти осязаемой — мгновенной и яркой. Он не ответил сразу, не находя слов для собственных мыслей. Когда она резко бросила газету на стол, вспыхнув от злости, он понял, насколько сильно её тяготит всё это — этот мир, который всегда казался ему слишком тяжёлым для существования. Её убеждённость восхищала его, но одновременно и тревожила. Сколько раз она уже оказывалась права, ведя их при этом по опаснейшим дорогам? Идея о том, что именно этот аноним стоит за хаосом… казалась слишком стройной, слишком удобной. — Это очевидно они, — выплюнула Гермиона, и голос её стал резким. — Они устроили торнадо! Они стоят за всем этим! Это их игра, и они используют общество, чтобы перетянуть людей на свою сторону. Это отвратительно! Драко почувствовал, как в горле затянулся узел — не только от напряжения в комнате. Это было ощущение чего-то куда более зловещего, чего-то, что подбиралось слишком близко. Он слышал возбуждение в её голосе, но не мог просто согласиться. — Мы не можем знать этого наверняка, — медленно произнёс он, с усилием сохраняя спокойствие. — Ты слишком быстро делаешь выводы. Её глаза вспыхнули гневом, и в этот миг она сама напоминала тот самый торнадо, что сеял разрушение по ту сторону моря. — Ты всегда чертовски логичен, Драко, — резко бросила она. — Ты так стараешься игнорировать то, что прямо перед тобой. — Она покачала головой, а руки её дрожали по бокам. — Ты всегда боялся сделать шаг в неизвестность. Слова больно задели его, но он не отступил. — То, что ты во что-то веришь, ещё не делает это правдой, Грейнджер. Воздух между ними загустел от невысказанного напряжения. Гермиона резко поднялась, отворачиваясь; каждое её движение было пропитано раздражением. Ночная рубашка соскользнула с плеча, пока она стремительно уходила прочь, оставляя за собой шлейф злости. Драко смотрел ей вслед, чувствуя, как грудь сжимается от нахлынувших эмоций, с которыми он не знал, что делать. Ему было всё равно на её ночную рубашку, на то, как легко она умудрялась выбивать его из равновесия. Всё равно. Но взгляд, который она ему бросила — ярость в её глазах — был слишком сильным, чтобы его игнорировать. Её слова, обвинения, правда, которую она пыталась заставить существовать… Он остался стоять среди тихих руин их короткой ссоры, задаваясь вопросом не только о мире, с которым им предстояло бороться, но и о странном, сложном притяжении между ними. И когда тишина вновь опустилась на Гриммо, Драко понял одно: пути назад больше нет. Война — чем бы она ни была — уже началась. И на этот раз дело было не только в том, что происходило в мире. Дело было в том, что происходило между ними.

***

Гермиона поспешно натянула свитер, ощущая, как холод этого дня никак не желал отступать. За окнами тихо выл ветер — тревожное напоминание о том, насколько мало у них контроля над хаосом, охватившим мир. С момента её ссоры с Драко прошло уже несколько часов, и упрямство всё-таки взяло верх. Она отказывалась даже смотреть в его сторону, пока он не признает, что вёл себя как полный идиот. Она понимала, что это по-детски, но ничего не могла с собой поделать. Когда Гермиона спустилась к обеду, Гарри бросил на неё один из тех многозначительных взглядов. Из разряда: я знаю, что вы оба ведёте себя нелепо, но вмешиваться не стану. И, возможно, они действительно вели себя глупо, но это не меняло того факта, что Драко — несмотря на весь свой ум и хитрость — будто напрочь не видел того, что происходило прямо у него перед носом. Это сводило её с ума. Гермиона тяжело вздохнула, стараясь отогнать эти мысли. Наверное, всему виной было то, что они слишком долго сидели взаперти в одном доме, бок о бок с таким количеством людей. Это напоминало ей месяцы, когда они с Гарри и Роном скрывались во время войны — жили в лесах, питались чем придётся, почти не спали, всё время двигались вперёд, но при этом словно топтались на месте. Эти воспоминания, хоть и горькие, стали привычными. Тесные пространства. Бесконечный шум. Ощущение, что ты никогда по-настоящему не остаёшься один. Она взглянула на часы и поняла, что они живут на Гриммо уже несколько недель. А ведь это не должно было стать постоянным. Идея заключалась в том, чтобы дать детям стабильность после всего случившегося. Помочь им адаптироваться. Но теперь? Мысль о том, что все они — она, Гарри, Рон, Малфой и дети — продолжают жить в тесноте, пытаясь справиться с происходящим в доме, который был слишком мал для стольких сильных характеров, начинала напоминать лишь попытку отсрочить неизбежное. Как бы сильно Гермиона ни любила детей и ни ценила время, проведённое вместе, она понимала: в глубине души все уже приняли случившееся. Они приспосабливались. Но это не означало, что им нужно вечно жить в этом переполненном, хаотичном доме. Она всё ещё иногда заходила в свою квартиру за нужными вещами, но ни разу не оставалась там на ночь после землетрясения. Сев обратно на кровать, Гермиона закрыла глаза и попыталась заставить себя расслабиться. Но тяжесть всего происходящего — напряжение между ней и Драко, давление их миссии — душила её, запирая в доме, полном воспоминаний и голосов. Ей нужно было пространство. Нужно было вдохнуть полной грудью. На краткий миг Гермиона задумалась о том, чтобы, когда всё закончится, забрать Скорпиуса к себе. Эта мысль болезненно сжала сердце. Мальчик заслуживал большего, чем жить в тени ошибок своего отца. Так было бы правильно… хоть и мучительно. Она попыталась прогнать эту мысль. Сейчас было слишком многое, на чём нужно сосредоточиться. С тяжёлым вздохом Гермиона поднялась с кровати и направилась вниз, надеясь, что немного свежего воздуха поможет привести мысли в порядок. Но, дойдя до лестницы, она уловила приглушённые голоса с кухни. Два разных тембра — один слегка раздражённый, другой спокойнее и ровнее. Драко и его мать. Подойдя ближе, Гермиона замерла в дверях, прежде чем выдать своё присутствие. — Я не говорю, что тебе нужно вмешиваться, Драко, — голос Нарциссы звучал чётко, но в нём слышалась тревога. — Но Пэнси была твоей подругой с детства. Она так тяжело переживает всё, что с ней случилось. Ты нужен ей, Драко. — Я ведь не перестал с ней общаться, мама, — тихо ответил Драко. — Я знаю, что ей сейчас тяжело — смерть матери, отец в Азкабане, и она просто не понимает, как со всем этим жить дальше. Но мы оба знаем: я — не тот, кто ей нужен. Гермиона прикусила губу, молча наблюдая за ними. Подслушивать она не собиралась, но в этом разговоре было что-то, что удерживало её на месте. Она задумалась, каковы настоящие намерения Нарциссы. Действительно ли та переживала за Пэнси, или за этим скрывалось нечто большее? Несмотря на свою злость на Драко, Гермиона почувствовала раздражение от того, как настойчиво его мать подталкивала его поддерживать Пэнси. В её голосе было что-то почти манипулятивное. Поняв, что больше не выдержит, Гермиона окончательно вошла на кухню и кашлянула, обозначая своё присутствие. — Доброе утро, мисс Грейнджер, — плавно произнесла Нарцисса, её голос был таким же безупречно спокойным, как всегда. Она выпрямилась ещё сильнее, принимая почти королевскую позу с ровной, как спица осанкой, которая, несмотря на напряжение, всё равно казалась удивительно тёплой. — Здравствуйте, — ответила Гермиона, чувствуя неловкость, и неудобно переступила с ноги на ногу в дверях. Она не продумала, что будет делать дальше, и теперь оказалась поймана в этой ситуации. — Не хотите присесть? — вежливо предложила Нарцисса, указывая на пустой стул напротив Драко, который старательно избегал её взгляда. Гермиона поколебалась, но всё же села. Рядом с Драко она садиться не собиралась. Нет, только не сейчас. Ей нужна была дистанция после их утренней ссоры. — Я пришла узнать, могу ли чем-нибудь помочь вам и остальным, — продолжила Нарцисса, и её лицо стало серьёзнее, хотя голос оставался любезным. — Чем дольше всё это продолжается, тем большей опасности вы подвергаетесь. Мысли Гермионы мгновенно переключились на дело, отодвинув личное в сторону. — Я кое-что исследовала, но не успела закончить. Возможно, вы сможете помочь? — Она призвала свои записи и начала быстро просматривать их глазами. Нарцисса кивнула. — Постараюсь. Гермиона глубоко вдохнула. — Вам что-нибудь известно о магическом артефакте, способном управлять погодой или усиливать магические способности? Нарцисса слегка нахмурилась и покачала головой. — Боюсь, нет. В школе я никогда особенно не интересовалась магическими артефактами и знаю о них не так много. — Понятно, — пробормотала Гермиона, делая пометку. Затем подняла взгляд. — А что вы можете рассказать о Священных Двадцати Восьми? При упоминании этого названия глаза Нарциссы расширились. Тема явно задела её. — Вот об этом я могу рассказать, — медленно произнесла она. — Священные Двадцать Восемь — это список, составленный Кантанкерусом Ноттом. В нём были перечислены семьи, которые он считал чистокровными, в тридцатых годах прошлого века. Некоторые семьи не попали в него вовсе — не потому, что не были чистокровными, а потому, что каким-то образом оскорбили Нотта, и он вычеркнул их из мести. — То есть это просто список? — в голосе Драко слышался скепсис, когда он откинулся на спинку стула. — Нет, всё было куда сложнее, — резко возразила Нарцисса. — После первой войны магический мир ушёл в тень, и нам понадобился порядок, чтобы защитить себя. Мы создали совет, в котором каждая семья имела своего представителя и могла голосовать за законы и важные решения. Именно на этой системе позже был основан Визенгамот. Мысли Гермионы лихорадочно складывались в единую картину. — Значит, те, кто стоит за всем этим, хотят восстановить эту систему. Но зачем разрушать всё остальное? Что такого важного в этом совете? — Потому что им было легко манипулировать, — объяснила Нарцисса, и в её голосе зазвучала тяжесть прошлого. — Одни семьи обладали большей властью, чем другие. Если одна семья была в долгу у другой, это использовали, чтобы влиять на голосование. Это был не просто совет — это был способ контролировать исход решений. Способ получить власть. Глаза Гермионы расширились. — Они хотят контролировать Англию, — тихо произнесла она. — Контролируя совет, они становятся главной силой. Драко резко вмешался: — Подождите. Мы ведь составили список погибших из воспоминаний. Кто именно там был? — Пэнси, Эрни Макмиллан, Дафна Гринграсс, Тео Нотт, Андромеда, Маркус Флинт и Невилл, — тихо ответила Гермиона, опуская взгляд на стол. — Все — потомки семей-основателей, — пробормотала Нарцисса, заметно побледнев. — Похоже, они пытаются сосредоточить власть, устраняя наследников этих семей. Когда первые отказались примкнуть к ним, их убили. — Но в этот раз Пэнси и Эрни оставили в живых, — заметила Гермиона, нахмурившись. — Почему? — Те, кто стоит за этим, до недавнего времени избегали насилия, — задумчиво произнёс Драко. — Возможно, они всё ещё пытаются склонить оставшихся на свою сторону. — Значит, пока они в безопасности, — выдохнула Гермиона, чувствуя облегчение. — Но мы должны предупредить их, чтобы они были осторожны. Теперь, когда мы видим закономерность, мы можем подготовить их. Драко внезапно поднялся, и в его глазах вспыхнуло раздражение. — Или мы просто предупредим и остальных. Мир и так в панике. Если мы начнём всех предупреждать, часть людей точно перейдёт на другую сторону, и хаоса станет ещё больше. Гермиона тоже вскочила на ноги, чувствуя, как в груди вспыхивает злость. — И что ты предлагаешь, Драко? Ничего не делать? Позволить людям умирать только потому, что кто-то может примкнуть к ним? Кто мы тогда вообще такие? — Люди, которые сначала думают! — резко бросил Драко. — Мы предупредили тех, кому можем доверять. Остальным знать необязательно. Чем больше мы всё расшатываем, тем хуже становится. Жар прилил к лицу Гермионы. Ей было уже всё равно. — Знаешь что? Мне плевать, что ты думаешь. Мы не из тех, кто позволяет другим страдать ради «высшего блага». Мы не можем продолжать играть чужими жизнями так, будто они ничего не значат. Может быть, пришло время изменить саму систему — чтобы люди вроде нас больше не обладали всей этой властью! Не сказав больше ни слова, она вылетела из комнаты, оставив Драко и его мать в ошеломлённой тишине.

***

На другом конце Англии Маркус Флинт стоял в тускло освещённой комнате, стены которой были сложены из холодного камня, а в воздухе всё ещё витал слабый запах сырой земли. Ему потребовалось немало времени, чтобы добраться сюда — к этому тайному собранию, скрытому вдали от посторонних глаз. Он окинул взглядом фигуры в плащах: лица скрывали тени и капюшоны, но само их присутствие казалось удушающим, словно воздух здесь был гуще обычного. Рядом с ним стояла Мораг МакДугал — внешне расслабленная, но с цепким, внимательным взглядом, которым она изучала окружающих. Маркус слишком хорошо знал этот взгляд. Она не была дурой. Их всегда роднила одинаковая хитрость и острый инстинкт выживания, помогавший им ещё со школьных времён. Но сегодня, несмотря на её внешнее спокойствие, он чувствовал под этой маской нечто куда более опасное. Нечто почти… восторженное. — Значит, вы хотите вернуть этот совет? — спросил Маркус, нарушая тяжёлую тишину. В его голосе звучал скепсис. Он всё ещё пытался осмыслить слова человека в центре комнаты, сложить разрозненные кусочки в единое целое. Идея возродить совет старых чистокровных семей, когда-то определявших саму суть магической Британии, казалась… архаичной. И всё же где-то глубоко внутри он не мог отрицать, что эта мысль его интригует. В ней чувствовалась власть — такая, от которой пульс невольно начинал биться быстрее. Фигура в центре — лицо скрыто под складками тёмного капюшона — повернулась к нему. От этого человека исходила уверенность, будто каждое его слово было непреложной истиной, и Маркусу это не нравилось. И всё же в этой убеждённости было нечто притягательное, манящее окружающих, словно мотыльков к пламени. Он слегка выпрямился и ответил холодным, размеренным голосом: — Потому что Министерство подвело нас. Оно прогнило от коррупции и служит лишь избранным. Система сломана, Маркус. Самый логичный способ вернуть равновесие — обратиться к тому, что работало веками. К старым порядкам. Совет был силён — един, — и именно он держал Министерство под контролем. Маркус нахмурился, скрестив руки на груди, пока тяжесть этих слов оседала в его сознании. Его тревожила не сама идея власти и контроля — наоборот, в ней было своё искушение. Его беспокоило другое: исполнение. Причина. Да, он своими глазами видел провалы Министерства: коррупцию, закулисные сделки, пустые обещания. Но попытка воскресить прошлое казалась ему чем-то вроде попытки втиснуть квадратный колышек в круглое отверстие. Мир изменился. — И что именно это значит? — спросил Маркус, и теперь сомнение в его голосе звучало куда отчётливее. — Что мы собираемся делать с Министерством? Каков ваш план? Люди у власти слишком крепко вцепились в свои места, чтобы просто так всё отдать, разве нет? Прежде чем лидер успел ответить, вмешалась Мораг — быстро и уверенно: — Я согласна. Ответ прозвучал мгновенно, без тени колебания. И по тому, как она стояла — со скрещёнными руками и высоко поднятым подбородком, — было ясно: она готова ко всему, что последует дальше. Её взгляд на миг скользнул к Маркусу; в нём сверкнул вызов, но скорее как приглашение, чем вопрос. Маркус бросил на неё короткий взгляд, пытаясь понять её истинные чувства. Она всегда была прагматичной, но сейчас в ней ощущалась какая-то новая, острая жестокость. Она не просто поддерживала всё это — казалось, она была этим очарована. Губы лидера изогнулись в тонкой, почти хищной улыбке при её поспешном согласии, и Маркус почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Во всём происходящем было что-то слишком выверенное. Слишком согласованное. Словно они все ждали подходящего момента для броска, а он один осознал это последним. — Мы все здесь, потому что понимаем последствия провала Министерства, — произнёс лидер спокойным, но властным голосом. — Но что ещё важнее — мы понимаем необходимость уничтожить тех, кто отравил систему. Мы не можем полагаться на то, что Министерство само себя исправит. Решение — это мы. С каждым словом воздух в комнате словно становился тяжелее. Маркус прищурился, наблюдая за остальными. Когда Мораг заговорила, их губы едва заметно дрогнули в одинаковых улыбках. Внутри у него начала зарождаться тревога. — А ты, Маркус? — голос лидера разрезал его мысли. Вопрос прозвучал резко, выжидающе. Настал момент выбора, и Маркус чувствовал на себе взгляды всех присутствующих. Они ждали его ответа. Выбор был прост: присоединиться или остаться чужаком. Но для него всё никогда не было так просто. Он замешкался. Искушение властью, обещание контроля — всё это было почти непреодолимым. Его старые обиды на Министерство уходили глубоко корнями: унижения, поражения, чувство, будто его постоянно отодвигали в сторону. Но что-то внутри не давало ему покоя — тихий голос, напоминавший, что в жизни ничто не достаётся без цены. После короткой паузы Маркус наконец пожал плечами, словно отмахиваясь от тяжести момента, и кивнул. — Почему бы и нет. Но подписываться под каким-то кровным обетом я пока не собираюсь. Сначала я хочу знать, что именно мы собираемся делать с Министерством и его очевидным безразличием к людям. Лидер снова улыбнулся, но теперь в этой улыбке было нечто тёмное. Она не коснулась его глаз. — Министерство падёт в своё время. Сегодня нас здесь немного, но с каждым днём наши ряды растут. И скоро у нас будет более чем достаточно силы, чтобы поставить Министерство на колени. Холодный смех эхом отозвался в груди Маркуса. Эти слова были наполнены обещанием. Но теперь будущее ощущалось скорее проклятием. Комната, полная безмолвного ожидания, будто затаила дыхание. И впервые за долгие годы Маркус почувствовал страх. Тот самый страх, который приходит, когда осознаёшь цену только что принятого решения. Пока лидер говорил о власти и революции, о переписывании баланса магического мира, Маркус невольно задавался вопросом, насколько глубока эта кроличья нора — и не станет ли он тем, кто однажды пожалеет, что шагнул в неё. Мораг вновь посмотрела на него, её лицо оставалось непроницаемым, и на краткий миг Маркусу показалось, будто остриё ножа зависло у самого его горла. Возможно, всё это было не только о мести. Возможно, за этим скрывалось нечто куда более мрачное. Нечто, к чему он ещё не был готов. Выбор был сделан, но путь впереди оставался окутан туманом. И Маркус Флинт чувствовал где-то глубоко внутри: он только что сделал первый шаг по дороге, с которой уже не сможет свернуть назад.