Пепел Отрады

      Когда тяжелые дубовые двери захлопнулись за последней из служанок, тишина в зале стала осязаемой, почти болезненной. Мейгор не торопился говорить. Он медленно обошел стол, его тяжелые сапоги глухо стучали по камню, создавая ритм, похожий на удары молота по наковальне. Он остановился позади кресла Рейниры, и она почувствовала исходящий от него жар — не тот ласковый уют камина, а яростный зной кузницы. — Твои откровения… они ядовиты, — пророкотал он у самого её уха. — Мои жены теперь будут видеть в каждом моём слове тень твоего «будущего». Ты ворвалась сюда и разрушила их хрупкое равновесие страха.       Рейнира не обернулась. Она продолжала смотреть на пламя факела, отражавшееся в темном вине. — Страх — ненадежный фундамент, Мейгор. Я узнала это слишком поздно. Мой брат Эйгон боялся меня, я боялась его матери, а лорды боялись нас обоих. Мы превратили Вестерос в погребальный костер, потому что никто не хотел уступить.       Мейгор усмехнулся, и в этом звуке было веселье. Он рывком развернул её кресло к себе, заставляя смотреть ему в глаза. — Ты назвала своего брата пьяницей и распутником. Ты сказала, что твой первый муж предпочитал мальчиков. Это позабавило меня, признаю. Ты оправдываешь свои грехи слабостью окружавших тебя мужчин. Но твой дядя Деймон… Порочный Принц. Ты выбрала его, потому что он был похож на меня?       Рейнира выдержала его взгляд. Её фиалковые глаза, затуманенные перенесенным горем, на мгновение вспыхнули старым огнем. — Он был похож на тебя силой, но в нем была искра, которой нет в тебе, Мейгор. Он любил. Он любил меня так, как дракон любит свое небо. И да, я выбрала его, потому что только он мог смотреть на мир моими глазами. Мой брат Эйгон… — она сделала паузу, её губы искривились в презрении. — Он был жалок. Даже когда он захватил мой трон, он не знал, что с ним делать. Он заливал свои страхи вином, пока я заливала свои кровью. Ты спрашиваешь, почему я не выбрала его, чтобы «укрепить трон»? Дракон не спаривается с крысой, даже если у крысы на голове корона.       Мейгор наклонился ниже, опираясь руками на подлокотники её кресла, запирая её в пространстве между своим телом и деревом. — Ты назвала Лейнора Велариона равнодушным к женщинам. Это была твоя главная ложь или твоя главная правда? Твои сыновья… эти «Стронги». Ты действительно признала их бастардами перед лицом короля, который убивает за меньшее? — Я признаю это тебе, потому что ты — единственный, кому нет дела до законов богов, — отрезала Рейнира. — Харвин Стронг был единственным мужчиной, который видел во мне не корону, а женщину. Его плоть была крепкой, а его верность — абсолютной. Да, я родила от него троих сыновей. И каждый раз, когда я смотрела в их темные глаза, я видела свою победу над правилами, которые мужчины придумали для нас. Мой брак с дядей Деймоном был актом силы, но мои дети от Харвина были актом свободы.       Мейгор протянул руку и грубо провел пальцем по её щеке, вниз к подбородку. Его кожа была грубой, покрытой старыми шрамами от сражений. — Свобода — дорогое удовольствие. Оно стоило тебе их жизней. — Оно стоило мне души, — прошептала она, и на миг её голос сорвался. — Ты думаешь, я горжусь тем, что сделала? Чтобы стать женой Деймона, мне пришлось уничтожить всё, что связывало меня с прошлой жизнью. Мы инсценировали смерть Лейнора. Мы оставили за собой шлейф лжи, который в итоге превратился в удушливый и едкий туман. Мы были так заняты тем, чтобы стать неуязвимыми, что не заметили, как сами поднесли факел к своему дому.       Рейнира подняла руку и накрыла его ладонь своей. Её пальцы были тонкими, но хватка — неожиданно крепкой. — Мой брат Эйгон любил вино больше, чем власть. Мой муж Лейнор любил мужчин больше, чем долг. А я… я любила власть настолько, что приняла её как свою единственную судьбу. И это сделало меня тем, кто я есть сейчас. Призраком королевы, у которой не осталось ничего, кроме воспоминаний о крови.       Мужчина долго смотрел на неё, словно пытаясь разгадать сложную задачу. В этой женщине он видел не врага и не добычу. Он видел зеркало. Она была тем же пламенем, что выжигало всё на своем пути, той же волей, что не знала преград. — Значит, ты инициировала смерть брата-мужа, чтобы лечь в постель к дяде-воину, — подытожил Мейгор, и в его голосе прозвучало нечто, подозрительно похожее на одобрение. — Вестерос всегда боялся сильных женщин. Они называют нас, Таргариенов, «жестокими», потому что мы берем то, что хотим, не спрашивая разрешения у богов или черни. Твоя шутка о распутстве брата и вкусах Велариона… в ней больше правды о власти, чем во всех песнях мейстеров.       Он отстранился, давая ей возможность дышать, но его взгляд продолжал ощупывать её, как лезвие меча. — Ты пришла сюда не просто так, Рейнира. Огонь привел тебя к тому, кто не осудит тебя за твои грехи. Потому что мои грехи — это закон этого королевства.       Рейнира медленно поднялась с кресла. Она была ниже его, но в этот момент казалось, что они стоят на равных. — Я пришла, потому что мой путь закончился пеплом. И если это мой ад, Мейгор, то я рада, что его хозяин — ты, а не святоши из Септы.