Пепел Отрады

      Мейгор вернулся к своему кубку, но не сел. Он стоял у окна, за которым бушевало узкое море, и его массивная тень накрывала Рейниру, словно крыло Балериона. — «Отрада Королевства»... — повторил он, и на этот раз в его голосе не было насмешки, только странная, тяжелая задумчивость. — Так тебя звал народ. Меня же они зовут «Чудовищем». Расскажи мне, королева из пепла, как «Отрада» превратилась в ту, чьи шаги пугают камни этого замка?       Рейнира подошла к столу, её пальцы коснулись резного края. Она чувствовала, как внутри неё разверзается бездна воспоминаний, которую она пыталась запечатать в момент своей смерти. — Этот титул был моей клеткой, Мейгор. Пока я была молода и прекрасна, пока я улыбалась лордам и разливала вино на пирах и собраниях моего отца, я была их любимицей. Но как только я заявила о своем праве на власть, как только на моем лице появились морщины забот, а в волосах — серебро потерь, их любовь превратилась в желчь.       Она резко закатала рукава своего багряного платья, обнажая ещё раз свои руки. На белой коже, выше запястий и на ладонях, виднелись глубокие, рваные шрамы, которые никогда не заживут до конца. — Ты ведь знаешь, каков на вкус Железный Трон? — спросила она, и её глаза лихорадочно блеснул безумный огонь. — Он не просто холодный металл. Он живой. И жаждет крови. Когда я наконец вошла в Красный Замок, когда я выгнала оттуда прихвостней своего брата и села на трон моего предка, я не почувствовала триумфа. Я чувствовала только тяжесть мертвых сыновей.       Она сделала шаг к Мейгору, её голос упал до яростного шёпота. — В ту ночь, когда я впервые взошла на него, я была в доспехах, но трон нашел щели в стали. Каждый раз, когда я садилась, мечи Эйгона впивались в мои бедра и руки. Мои ноги были в крови, мои ладони постоянно кровоточили. Я сидела там, сжимая подлокотники так сильно, что металл резал плоть до кости. А на моих коленях сидел мой последний сын, маленький Эйгон. Он дрожал от страха, чувствуя, как кровь матери пропитывает его одежду.       Мейгор обернулся, его лицо было непроницаемым, но ноздри хищно раздувались. — Мейстеры и шептуны в переулках говорили, что трон отвергает меня, — продолжала Рейнира, и горький раскатистый смех вырвался из её груди. — Они говорили, что само седалище Завоевателя судит женщину-узурпатора. Но это была чушь! Трон не судил меня — он отражал меня! Каждый порез был напоминанием о Люцерисе, разорванном в небе над Штормовым Пределом. Каждая капля крови, падавшая на ступени, была платой за Джакейриса, погибшего в морской пене. Я цеплялась за этот трон так яростно не потому, что любила власть, а потому, что если бы я отпустила его, то смерти моих детей стали бы бессмысленными.       Она подняла руки перед собой, рассматривая шрамы. — Я жертвовала сыновьями ради этого куска железа. И каждый раз, когда я садилась на него, я чувствовала их присутствие. Трон был моим алтарем и моей плахой. Мои кровавые следы на полу тронного зала были картой моего горя, а не моей непригодности. Ты, Мейгор... ведь тоже знаешь это чувство? Ты ведь тоже ощущаешь, как мечи твоего отца требуют дани?       Мужчина медленно подошел к ней. Его огромная ладонь накрыла её изуродованные ладони. Впервые его прикосновение было почти бережным, хотя в нем всё еще чувствовалась сокрушительная мощь. — Трон — это не стул, — произнес он низким, вибрирующим голосом. — Это испытание. Те, кто слаб, умирают от его порезов. Те, кто силен, превращают свои шрамы в броню.       Он посмотрел ей прямо в глаза, и Рейнира увидела в его зрачках отражение собственного безумия, собственной боли и той неистовой воли, которая заставляла их обоих идти по трупам к цели. — Ты говоришь, что потеряла двоих сыновей и хваталась за трон до крови, — сказал Мейгор. — Ты сидела там, пока город ненавидел тебя, а твой враг дышал тебе в спину. Ты — не «Отрада». Ты — закаленная сталь, которую ковали в аду.       Он рывком притянул её к себе, лишая пространства. — Мои жены боятся моей тени. Они плачут, когда я вхожу в их покои. Но ты... ты смотришь на меня и видишь не монстра, а брата по оружию. Ты видишь кровь на моих руках и узнаешь её, потому что твои руки пахнут так же.       Рейнира не отстранилась. Напротив, она прижалась к его жесткому панцирю, чувствуя, как её собственное сердце бьется в унисон с его тяжелым пульсом. — Мы оба прокляты, Мейгор, — прошептала она. — Но в этом проклятии мы свободны.       Мейгор молча заставил её замолчать, прижав палец к её губам. Его взгляд стал темным, тяжелым, как расплавленный свинец. В зале стало невыносимо жарко, словно дыхание Балериона наполнило комнату. Весь мир — с его правилами, его предательствами и его будущим — перестал существовать. Остались только два дракона, нашедшие друг друга в самом сердце бури.