Улыбка наизнанку

Утро раскололось надвое телефонным звонком. Эдгар как раз заваривал кофе. Над кружкой, стоящей на столе, поднимался тонкий парок, смешиваясь с серым светом из окна. Колетт ещё спала: из-за её двери не доносилось ни звука. В столь ранние часы квартира принадлежала только ему — тихая, ещё сонная, уютная. Он любил это время суток. Единственное, когда можно было притвориться, что всё в порядке. Телефон завибрировал на столешнице, и экран загорелся именем: «Тётя Линь». Так он записывал мать Фэнга ещё со школы, когда она была для них двоих просто «тётей Линь», а не «мама Фэнга». Она никогда не звонила первая. Никогда. Что-то оборвалось внутри, прежде чем он успел поднести трубку к уху. — Алло? — Эдгар… — голос был сухим, надтреснутым. Она замолчала, тяжело дыша в трубку, и в этой паузе он услышал всё, что она не могла произнести. — Эдгар, Фэнг… ты не знаешь, где он? Кружка перестала греть пальцы. Он поставил её на стол — аккуратно, чтобы не расплескать. — В смысле? Он разве не дома? — Нет. Он вчера вечером ушёл. Сказал, что ему нужно кое-куда съездить. Ничего особенного, просто дела. Я не стала расспрашивать — ты же знаешь, он не любит, когда я лезу в его жизнь. — Она замолчала, и в трубке послышался звук, похожий на сдавленный всхлип. — Он не вернулся, Эдгар. Вообще. Я звонила ему всю ночь. Сначала шли гудки. Потом телефон отключился. Я думала — может, у тебя остался? Может, вы вместе были? Эдгар слышал, как в её голосе борются надежда и ужас. Надежда на то, что он скажет: «Да, он здесь, просто телефон сел». И ужас от того, что он этого не скажет. — Нет, — ответил он, чувствуя, как каждое слово падает в пустоту. — Я не видел его со вчерашнего дня. Пауза. — Я к вам приеду. Ждите. Он оделся за минуту. Куртка, кроссовки, ключи. Колетт вышла из спальни, заспанная, встревоженная: — Что случилось? — Фэнг пропал. Я к его маме. Позже позвоню. Она хотела что-то сказать, но он уже закрыл дверь. Утренний город растворялся в серых сумерках, лишь безжизненные улицы поблескивали мокрым асфальтом, будто слезами, пролитыми ночным дождем. Эдгар, полуживой, сидел на заднем сиденье такси, вглядываясь в пейзаж, который не видел. В голове билась одна-единственная, назойливая мысль: этого не может быть. Дом Фэнга встретил его зловещей тишиной. Неприметная панельная пятиэтажка на самой окраине, третий этаж, знакомая дверь с облупившейся до болезненности краской. Эдгар поднялся по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и нажал на звонок. Дверь распахнулась мгновенно, будто Фэнг, или его тень, ждал за ней все это время. Мать Фэнга, истерзанная, выглядела так, словно ночь украла у нее добрый десяток лет. Ее волосы, обычно гладкие и послушные, теперь стояли дыбом, как после удара током. Глаза, красные, опухшие, смотрели на Эдгара с той отчаянной, жгучей надеждой, от которой у него самого сжималось сердце. — Ты один? — спросила она, хотя ответ был кристально ясен. — Один. Она зажмурилась, сильно-сильно, как дети, пытающиеся прогнать кошмар. Потом открыла глаза. Реальность оказалась злее любого сна. — Проходи. Квартира Фэнга была по-прежнему стерильна, минималистична, лишена всяких излишеств. Лишь на журнальном столике, рядом с потухшей, словно забытой, игровой приставкой, стояли две кружки с остывшим чаем. — Расскажите все по порядку, — Эдгар опустился на продавленный диван, тот самый, где они с Фэнгом прожгли столько вечеров. — Когда он ушел? Что он сказал? Мать, словно сгорбленная тенью, опустилась в кресло напротив. Ее руки, дрожащие, не находили покоя, сжимаясь в невидимом костре. — Вчера, около восьми вечера. Он был как-то… странен. Не нервно, нет. Скорее наоборот — неестественно спокоен. Я спросила: «Ты надолго?». Он ответил: «Не знаю. Как получится». И улыбнулся. — Дальше, — голос Эдгара, глухой, словно из шахты, прорезал тишину. — Дальше — ничего. Он ушел. Я ждала до полуночи. Потом начала звонить. Гудки тянулись по минуте, по две. Он не сбрасывал. Просто не отвечал. Я звонила снова и снова, каждый час. А потом, где-то в три ночи, телефон погас. Она достала из кармана своего халата телефон и протянула Эдгару. Список вызовов: десятки, нет, сотни звонков. «Фэнг». «Фэнг». «Фэнг». И все — без ответа. — Я обзвонила всех его знакомых, — продолжала она, голос ее ломался. — Никто его не видел. Никто с ним не говорил. Эдгар… — она подняла на него глаза, полные непролитых слез. — Он ведь тебе звонил? — Нет. Не звонил. — Тогда я не знаю… я правда не знаю… Она закрыла лицо руками и заплакала. Тихо, беззвучно, словно плакала сама душа. Эдгар сидел рядом, парализованный, не зная, как коснуться этой боли. Вместо этого он взял ее телефон и углубился в список вызовов. Пролистал до самого конца. Последний звонок Фэнгу был сделан в 02:47. Те самые 02:47, когда он, Эдгар, сидел в своей кухне, перебирая их чудовищную переписку. Ледяной ужас пробежал по коже. — Я заявлю в полицию, — сказал он, поднимаясь, его голос был тверд, как сталь. — Прямо сейчас. Полицейский участок встретил его удушливым запахом хлорки, смешанным с затхлостью вековой пыли. Дежурный лениво занёс данные в журнал, задавая вопросы, отчеканенные сотнями таких же дел: «Как выглядел пропавший? Во что был одет? Были ли у него враги? Употреблял ли наркотики? Не проявлял ли в последнее время странностей?». Эдгар отвечал автоматически, словно робот, чувствуя, как его слова пропадают в бездне равнодушия. Для окружающих он был просто ещё одним потерянным человеком, ещё одним делом, которое обречено на бездействие в архивных папках. — Мы сообщим вам, если что-то выяснится, — произнёс дежурный, не отрываясь от бумаг. Сломанная тишина нарушилась лишь через четыре часа. За городом, в сыром и холодном дренажном канале, который примыкает к старой промышленной зоне, патруль обнаружил искореженный автомобиль. Номера на нём совпали с теми, что были зарегистрированы на имя Фэнга. Место происшествия было оцеплено, к работе подключились криминалисты. Эдгара пригласили на опознание. Он приехал. Промзона встретила его запахом гари и сырого бетона. Низкие серые облака нависали над индустриальным кладбищем, а мутные лужи отражали безрадостное небо. Чёрный обугленный остов машины напоминал скелет давно погибшего чудовища. Эдгар смотрел на него, и внутри него царила ледяная пустота, замораживающая любые чувства. Следователь, мужчина с лицом, словно закрытым маской, с голосом, похожим на пепел, и глазами, словно затянутыми туманом, подвёл его к столу, на котором были разложены вещественные доказательства. На столе лежал клочок малиновой ткани — всё, что осталось от некогда яркой кепки. Там же была оплавленная пряжка от кроссовки и фрагмент истлевшего ремня — всё, что напоминало о человеке. — Тело не обнаружено, — монотонно прозвучал голос следователя. — Температура горения была настолько высокой, что не оставила шансов. Вероятнее всего, водитель не успел покинуть салон. Мы склоняемся к версии несчастного случая. Возможно, короткое замыкание. Или неосторожное обращение с огнём. Дело будем закрывать. — Закрываете? — Эдгар услышал свой голос, словно он принадлежал другому человеку, доносился из тумана. — Там нет тела. Как можно закрыть дело, не найдя его? — Парень, — следователь устало вздохнул, словно обращаясь к капризному ребёнку. — Я понимаю, тебе тяжело. Но нет никаких следов насилия. Нет свидетелей. Всё указывает на то, что твой друг был в машине один и, скорее всего, погиб. Мы не можем вечно держать дело открытым. Прими мои соболезнования. — Вы даже не искали! — Эдгар вскочил, опрокинув стул. — Вы просто нашли сгоревший автомобиль и решили, что этого достаточно! А что, если он жив?! Что, если его похитили?! Что, если… — Похитили? — следователь поднял на него взгляд. — С какой целью? Кому понадобилось бы красть человека, а затем сжигать его машину, чтобы сбить с толку? Это не кино, парень. Это жизнь. А в жизни всё обычно гораздо прозаичнее и гораздо печальнее. Твой друг мёртв. Просто прими это. Эдгар выбрался из участка, ноги стали ватными. На улице шёл мелкий, надоедливый дождь, который совсем не был похож на романтичный ливень, барабанящий по крышам. Этот дождь не приносил свежести и чистоты, а лишь окутывал всё вокруг серой и липкой мглой. Город продолжал жить своей обычной жизнью: люди спешили по делам, машины шуршали шинами, вдалеке лаяла собака. И никто не замечал этого дождя. Никому не было до него дела. Он шёл через весь город, преодолевая большое расстояние пешком. Мимо закрытой кофейни, где Пайпер больше никогда не будет варить ему латте. Мимо пустой автобусной остановки, где продавщица из круглосуточного магазина села не в тот автобус и исчезла навсегда. Мимо парка, где Фэнг однажды предупредил его: «Не ходи здесь, скользко», — но Эдгар тогда не придал этому значения. Эдгар брёл по улице, не замечая ничего вокруг. Его мысли были такими же неясными и запутанными, как вода в забитых ливнёвках. Чувство вины тяжёлым грузом ложилось на его плечи. Он почти убедил себя, что Фэнг... что его лучший друг... Эдгар остановился посреди шумного тротуара, зажмурившись на мгновение. Какой-то прохожий едва не сбил его с ног, пробормотал невнятное извинение и растворился в серой промозглой пелене. Эдгар не обратил на это внимания. Если взглянуть на всё объективно, без эмоций и необоснованных подозрений, то все его сомнения рассеются. Фэнг не мог быть убийцей, не мог угрожать Лоле и не мог оставить ту злополучную тетрадь на коврике. Потому что Фэнг был уже мёртв. Он сам стал жертвой. Вот что было непонятно в его искажённой логике. Если Фэнг был похитителем, то зачем ему сжигать собственную машину? Зачем вырывать страницы из этой дискредитированной тетради? Зачем инсценировать собственную смерть? Всё это казалось абсурдным и не имело никакого смысла. Любой настоящий преступник не стал бы рисовать мишень на собственной спине. Возможно, всё было не так. Возможно, настоящий убийца добрался и до Фэнга. Возможно, Фэнг владел какой-то тайной, о которой никто не догадывался. Возможно, он тайно и молчаливо вёл собственное расследование, подобно Эдгару, и подобрался слишком близко к разгадке. Слишком близко к тому, кто управлял ситуацией. И тогда его устранили, чтобы замести следы и инсценировать несчастный случай. И тогда Эдгар осознал, что все эти месяцы тревожные взгляды, которые он ловил на себе, исходили не от Фэнга. Они принадлежали тому, кто следил за ними обоими. Фэнг не был убийцей. Он тоже был жертвой, загнанной в угол. Но в отличие от остальных, он пытался бороться. Эдгар ощутил, как к глазам подступают жгучие, унизительные слёзы. Он винил своего друга, подозревая его в самом страшном. А Фэнг, его лучший друг, возможно, до последнего вздоха пытался защитить Эдгара. «Паранойя, Эд. Отдохни». Что, если это были не просто попытки усыпить его бдительность? Что, если Фэнг действительно хотел, чтобы Эдгар не вмешивался в это дело? Потому что он знал: чем глубже копнёшь, тем смертельнее станет ситуация. — Прости, — прошептал Эдгар, едва шевеля губами. — Прости меня. Дождь усилился, превращаясь в настоящий ливень. Холодные капли стекали по его лицу, смешиваясь с непрошенными слезами. Он не чувствовал ничего. Город был пронизан призраками. И теперь к ним добавился ещё один, незримый, но ощутимый. Дома Эдгар закрылся в своей комнате и упал на пол, прислонившись спиной к кровати. Колетт была на работе, и это было хорошо. Он не хотел никого видеть. Его телефон лежал рядом, экраном вниз. Он не желал ни с кем разговаривать. В голове билась одна навязчивая мысль: «Он не мог. Не мог просто так исчезнуть. Не Фэнг. Не его лучший друг». Сгоревшая машина, оплавленные обломки, отсутствие тела — всё это не было похоже на смерть. Скорее, на тщательно спланированную инсценировку, на спектакль. Как будто это был ещё один уровень игры, где противник притворялся побеждённым, чтобы нанести удар с неожиданной стороны. Эдгар вспомнил переписку с Фэнгом. Он вспомнил, как тот всегда знал, где он находится. Вспомнил странные звонки с угрозами, поступавшие его коллегам. Вспомнил тетрадь, найденную на коврике. А также то, как Колетт слово в слово повторила слова Фэнга. Эдгар не верил полиции. Он не верил следователю. И он не мог поверить, что произошедшее было несчастным случаем. Вторник встретил Эдгара не рассветом, а шумом в прихожей. Он вышел из комнаты, всё ещё полусонный, с растрепанными после очередной бессонной ночи волосами. Остановившись на пороге, он будто бы был застигнут врасплох. У двери стояла Колетт, уже полностью одетая, с дорожной сумкой через плечо. Рядом с ней находился чемодан на колёсиках — старый, тёмно-синий, с наклейкой в виде золотой шестерёнки. Колетт застёгивала плащ, и её лицо, обычно такое живое и улыбчивое, сейчас было бледным, словно чужое, незнакомое. — Куда ты? — Голос Эдгара сорвался, прозвучал хрипло и сипло, будто он не издавал ни звука несколько дней. И, по правде говоря, так оно и было. Колетт подняла на него глаза. В них застыла та особая, сухая печаль, которая свойственна тем, кто ещё не плачет, но уже знает, что слёзы неизбежны. — К родственникам, — ответила она, отводя взгляд и поправляя ремень сумки. — Мне мама позвонила этой ночью. Двоюродный дедушка… он умер. Неловкая пауза. Эдгар, прислонившись плечом к дверному косяку, ощущал, как внутри что-то медленно, неотвратимо оседает. — Мы не были особенно близки, — продолжила Колетт, и в её голосе слышалась нотка оправдания — то ли перед ним, то ли перед самой собой. — Он жил в области, я видела его разве что раз в год. Но мама просила приехать. Сейчас там все собираются. Похороны, поминки… Я должна быть с семьёй. — Конечно, — выдохнул Эдгар. — Ты должна. Он хотел добавить: «Я понимаю». Хотел сказать: «Не волнуйся, всё будет хорошо». Но слова застряли в горле, словно рыбьи кости, острые и невыносимые. Потому что порядок давно разрушен, и она это знала, чувствовала всем своим существом. Колетт, оставив чемодан, медленно подошла к нему, словно боясь его спугнуть. Она положила руки на его плечи, и её тонкие, но сильные пальцы слегка сжались, будто пытаясь удержать его, не дать рассыпаться в прах. — Послушай, — сказала она тихо, заглядывая ему в глаза так глубоко, что стало неловко. — Я понимаю, что тебе сейчас тяжело. Фэнг, расследование, все эти пропавшие люди… Я всё понимаю. Но ты должен мне пообещать кое-что. — Что? — Не натвори глупостей. Без меня. Хотя бы пока я не вернусь. Эдгар усмехнулся — криво, невесело, уголок рта дрогнул в пустой гримасе. — Что ты имеешь в виду под «глупостями»? — Ты знаешь, — она не улыбнулась в ответ. Глаза её оставались серьёзными, почти суровыми, будто высеченными из камня. — Не лезь один в заброшенные дома. Не преследуй подозрительных людей по ночным улицам. Не играй в детектива-одиночку, будто ты неуязвим. Дождись меня. Неделя — максимум две. Я вернусь, и мы разберёмся вместе. Обещаешь? Он помолчал. В тишине между ними гудел тревожный, невысказанный вопрос. Потом кивнул, почти незаметно. — Обещаю. Колетт несколько секунд пристально смотрела на Эдгара, словно пытаясь проникнуть в его душу и найти там следы лжи. Затем она тяжело вздохнула и крепко обняла его. Объятие было тёплым и плотным, как будто она хотела поделиться с ним частичкой своего душевного тепла. Эдгар на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь этим моментом. Это было последнее прикосновение, которое что-то значило для него. — Я вернусь, — сказала она ему в плечо, голос приглушённый тканью и близостью. — Ты главное будь тут живой и здоровый. Ладно? Она смотрела на него с таким выражением, словно предчувствовала, что он совершит какой-то поступок. Как будто она знала, что в её отсутствие должно произойти что-то нехорошее. Но всё же она села в такси, потому что не могла остаться. И вот машина уже скрылась за поворотом, унося с собой единственного человека, который ещё мог удержать Эдгара от края пропасти. Квартира вдруг стала казаться огромной и безмолвной. Каждый звук, будь то шаги, скрип половиц или журчание воды в трубах, звучал особенно громко. Тишина, которую раньше заполнял голос Колетт, теперь наполняла воздух, словно плотная, удушающая пелена. Эдгар пытался не обращать на это внимания, но тишина была настойчива. Она проникала в уши, в мысли и даже в сны. Впрочем, снов почти не осталось. Эдгар перестал спать. В первую ночь он пытался заснуть, но не мог. Лёжа в кровати, он закрывал глаза и считал до ста, до двухсот, до тысячи. Однако перед его внутренним взором вставало заплаканное лицо матери Фэнга, сгоревший остов автомобиля и клочок малиновой ткани на столе у следователя. Он открыл глаза и больше не мог заснуть. Вторую ночь он провёл, сидя на полу в гостиной, скрестив ноги, как ребёнок. Перед ним лежала старая бумажная карта города, купленная в книжном магазине на Центральной улице. Эдгар разложил её во всю комнату и начал отмечать места, где пропадали люди. Красные булавки указывали на места, где были найдены пропавшие, синие — на места их работы, а зелёные — на их домашние адреса. Он чертил линии между этими точками, пытаясь найти пересечения, но линии путались, ломались и вели в никуда. Третью ночь он провёл за компьютером. Он искал информацию в старых новостях, полицейских отчётах и некрологах. Он распечатал фотографии пропавших людей и разложил их на полу, словно колоду карт. Он чувствовал, что их что-то связывает, но не мог понять, что именно. На четвёртую ночь он осознал странность происходящего. Все пропавшие так или иначе были связаны с ним: соседка, с которой он сталкивался на лестнице; бариста, оставлявшая ему круассаны; коллега, с которым они вместе обедали; продавщица, у которой он покупал хлеб; студент, который попросил у него зарядку для телефона; Фэнг, его лучший друг. Круг сужался, и он чувствовал, как вокруг него сжимается петля. Он сидел в центре гостиной, окружённый фотографиями тех, кого потерял. Казалось, что реальность вокруг него тает. Мир за окном стал иллюзорным, словно не существующим. Но были вещи, которые оставались неизменными: красные линии на карте, лица на фотографиях и тишина, царившая в пустой квартире. Каждый вечер Колетт звонила ему. Он отвечал на звонки кратко, односложно: «Всё хорошо». «Не волнуйся». «Я справляюсь». Он не рассказывал ей о карте, о фотографиях, о том, что спит всего час в сутки на диване, даже не раздеваясь. Зачем ей знать об этом? У неё и так много забот: дедушка, родственники, похороны. Она не должна беспокоиться ещё и о нём. На пятую ночь — или шестую? он уже сбился со счета — пришло сообщение. Эдгар дремал, сидя за кухонным столом. Его голова покоилась на скрещенных руках, а перед глазами лежал полицейский протокол с техническими деталями о сгоревшей машине Фэнга. Внезапно телефон в кармане начал настойчиво вибрировать. Эдгар вздрогнул, выпрямился, потёр затёкшую шею и взглянул на экран. Одно новое сообщение. Отправитель: Фэнг. Эдгар застыл на месте. Сердце, только что бившееся в бешеном ритме, вдруг остановилось, а затем забилось по-другому, там, в горле, выбивая судорожный, клокочущий ритм. Белые буквы на тёмном экране — «Фэнг» — жгли глаза. Кровь пульсировала в висках, в кончиках пальцев, в самом нутре. Эдгар впился в телефон обеими руками, страшась выронить его из пальцев, дрожащих, как осенние листья. Он уставился на экран тьмы, словно вся его жизнь теперь зависела от этих светящихся знаков. Он открыл сообщение. «Я нашёл кое-что. Приходи. Адрес: улица Зап***, дом ***, вход с торца. И, Эд… никому не говори». Первая мысль, яркая, как молния, пронзила ночное небо его отчаяния: он жив. Фэнг жив! Он жив! Лучший друг не погиб в том аду из металла и пламени за городом. Он сумел выбраться оттуда. Возможно, его держали в плену, и ему удалось сбежать. А может быть, он скрывался от преследователей и только сейчас подал знак. Раненый и напуганный, он затаился где-то, ожидая именно его, Эдгара, своего единственного доверенного лица. Эта мысль наполнила Эдгара теплом, которого он не ощущал с того ужасного дня, когда услышал траурный голос матери Фэнга. Он жив. Жив. Жив! Слезы облегчения навернулись на глаза, и он рассмеялся — коротко, сдавленно, нервно. Все эти недели боли, бессонницы и безуспешных поисков были не напрасны. Фэнг жив! Они встретятся. Они поговорят. Эдгар обнимет друга так крепко, что больше никогда не отпустит его. Он уже тянулся, чтобы ответить, когда ледяная капля сомнения упала в бурлящий котёл его надежд. Вторая мысль: розыгрыш. Погоди. Стоп. Эдгар замер, палец не долетел до экрана. Память услужливо подбросила сцену из юности: Фэнг, тогда ещё шаловливый, отправил ему сообщение с чужого номера, притворившись девушкой, желающей знакомства. Эдгар тогда поверил, ответил, а Фэнг хохотал неделю, хлопая его по плечу: «Ну ты и лох, Эд, было же очевидно». А что, если это такой же трюк? Только куда более изощрённый. Жестокий. В духе Фэнга — с его извращённым, порой пугающим чувством юмора. Может, он и не пропадал вовсе. Может, всё это — спектакль. Уморительная, безумная игра, затеянная, чтобы посмотреть, как Эдгар будет убиваться, искать, страдать. А потом он выскочит из-за угла с ухмылкой: «Ну ты даёшь, я же пошутил». Эдгар нахмурился. Горячая, колючая злость поднялась изнутри. Если это шутка — он убьёт Фэнга. Собственными руками. Вначале задушит, потом обнимет, потом снова задушит. Так нельзя шутить. Нельзя доводить до седых волос мать. Нельзя лишать сна его самого, сводить с ума, подозревать всех вокруг. Нельзя смеяться над Пайпер и остальными пропавшими. Пайпер? При мысли о ней злость схлынула. Пайпер существовала на самом деле, и её исчезновение было реальным событием. Полицейские отчёты также не являются выдумкой. Сгоревшая машина — тоже реальность. Если бы это был просто розыгрыш, то зачем было сжигать машину? Зачем привлекать полицию? Зачем доводить мать до такого состояния? Нет. Это не шутка. Это не может быть шуткой. Слишком много настоящих людей исчезло. Третья мысль, ползучая, как холод, просачивающийся сквозь щели в окне: ловушка. Вначале — смутное ощущение неправильности. Затем — ясное, острое осознание. «Никому не говори». Эдгар отложил телефон. Экран погас, и в чёрном стекле отразилось его собственное лицо. Радость сменилась страхом — не просто тревогой, а липким, животным ужасом, от которого холодели пальцы и пересыхало в горле. Кто-то заманивал его. Это была ловушка. Очевидная. Эдгар сидел неподвижно, вглядываясь в мертвый экран телефона. Он знал, что идти нельзя. Знал, что это безумие. Знал, что должен позвонить в полицию, рассказать Колетт, сделать хоть что-то. Каждая клетка его тела, каждая извилина мозга вопила об этом. Однако был и другой голос. Тихий и настойчивый. Он звучал не в голове, а где-то внутри, в груди, в животе, в самой глубине души. И он шептал: «А вдруг?» А вдруг Фэнг действительно жив? А вдруг ему нужна помощь? А вдруг он прямо сейчас лежит где-то в том доме, обездвиженный, израненный, и ждет — ждет именно его, потому что больше никто не придет? Эдгар закрыл глаза, и перед его мысленным взором возникло лицо Фэнга — не таким, каким он видел его в последний раз, а совсем другим. Это было лицо из прошлого: улыбающееся, живое. Он вспомнил, как Фэнг похлопывал его по плечу и говорил: «Паранойя, Эд. Отдохни». А ещё он вспомнил, как Фэнг щекотал его на диване, и они смеялись до слёз. И наконец, Эдгар увидел Фэнга с Колетт, стоящего под фонарём и махающего ему рукой. Если есть хотя бы один шанс из ста, что он жив, Эдгар должен попытаться. Должен. Он открыл глаза. Взял телефон. Набрал ответ. «Я иду. Будь там». Три точки печатания не появились. Фэнг, или тот, кто выдавал себя за него, молчал. Эдгар встал из-за стола, схватил куртку, ключи и перцовый баллончик, который случайно нашёл в ящике прихожей. На мгновение он задержался у двери Колетт, которая была закрыта, тиха и пуста. Если с ним что-то случится, она вернётся в пустую квартиру. Найдёт карту на полу, фотографии на стенах, но его не найдёт. Он должен был написать ей. Хоть что-то. Хоть пару слов. Но «никому не говори» пульсировало в голове, как набат. И он не написал. Дверь с глухим щелчком захлопнулась за его спиной. Лестница, ведущая вниз. Подъезд. Улица. Ночь встретила его холодом и безмолвием. Дождь закончился, но воздух оставался влажным и тяжёлым, словно наполненный чьим-то незримым присутствием. Фонари горели через один, отбрасывая на мокрый асфальт дрожащие янтарные пятна. Город спал или делал вид, что спит. Лишь ветер, словно бродяга, гулял между домами, шуршал прошлогодней листвой и трепал полы его куртки. Эдгар мчался, задыхаясь, его кроссовки отбивали дробный, глухой ритм по мокрому асфальту. Этот звук, словно расколотый колокол, разносился по мертвым улицам, отскакивал от безликих стен, возвращался эхом, множа страх. Ему чудилось, что весь спящий город слышит этот отчаянный бег, что из черных глазниц окон за ним следят сотни невидимых глаз, что каждая таившаяся во тьме подворотни тень оживает, провожая его жутким, пристальным взглядом. Он знал дорогу. Зап*** улица, предвестница запустения, где городские кварталы растворялись в безбрежных пустырях и скованных ржавчиной складов, его детства, когда они с Фэнгом, подобно искателям приключений в мире после апокалипсиса, исследовали эти забытые богом места, таща за собой груз найденных железок. Тогда это была игра. С каждым шагом, удаляющимся от центра, мрак сгущался. Фонари, словно вырванные из орбит глаза, давно погасли — то ли от старости, то ли от чьей-то злобы. Дома, по обе стороны дороги, стояли мертвыми силуэтами, с заколоченными окнами, с облупившейся кожей краски, с просевшими, словно от усталости, крышами. Некоторые, покосившись, угрожающе накренились, готовые обрушиться в любую секунду. Другие же, с пустыми, зияющими глазницами окон, безмолвно смотрели вслед, слепые, мертвые, абсолютно равнодушные. Зап***, ***. Дом появился из тьмы, словно призрак, предвещающий беду. Это было старое двухэтажное здание, покрытое обвалившейся штукатуркой. Ржавая водосточная труба скрипела на ветру. Окна первого этажа были заколочены, спрятанные от мира. А окна второго этажа зияли разбитыми проемами, за которыми скрывалась бездонная и непроглядная пустота. Крыша просела, труба покосилась. Это место словно кричало о полном забвении и конце всего. Эдгар замедлил шаг, почти остановившись. У входа с торца, где покоилась старая металлическая дверь — ржавая, иссеченная выцветшими граффити, словно ранами. На ней висел амбарный замок, но… висел открытым, словно приглашая войти. Внутренний голос, тот самый, что с самого начала бился в истерике, предрекая беду, теперь взвыл сиреной: «Не заходи. Не заходи. Не заходи!» Эдгар стиснул зубы, чувствуя, как ледяной страх сковывает сердце, и толкнул дверь. Она поддалась с жутким, затяжным скрежетом — звуком, от которого по спине пробежала волна леденящего ужаса. Изнутри хлынула волна сырости, вековой пыли и… чего-то ещё. Неуместного. Как запах старой одежды из прабабушкиного сундука, или вещей, запертых в забытой темнице. Или… он предпочел не думать, как ещё может так пахнуть. Внутри царила кромешная тьма. Эдгар, дрожащими пальцами, достал телефон, включил фонарик. Луч света выхватил из мрака узкий, как рана, коридор с обшарпанными стенами, гору какого-то хлама в углу и лестницу, уходящую вниз, в преисподнюю. Бетонные ступени, потрескавшиеся, вели в подвал. Он пошел вниз. С каждым шагом воздух становился тяжелее, влажнее. Запах усиливался, к приторной сладости примешивалось что-то едкое. Металлическое. Медь. Запах, который он узнал бы из тысячи. Запах крови. Луч фонаря, дрожа в руке, вырывал из темноты новые детали. Серые стены подвала, испещренные ржавыми потеками. Цементный пол, холодный, с темными, кровоподтеками, которые он видел, но не хотел знать их происхождения. Где-то мерно, монотонно, как отсчет последних секунд, капала вода. А потом луч фонаря уперся в стену. В дальнем конце подвала. Эдгар замер, как окаменевший. На полу, словно в витрине музея, разложены были вещи. Его вещи. Брелок с крошечным дракончиком — подарок Колетт из далёких стран, который, как он думал, давно потерялся. Помнится, Фэнг тогда сказал, что «нашёл его за диваном». Конечно, он солгал. Старая тетрадь по русскому — будто сестра-близнец той, что валялась у порога, только эта была целой, со всеми страницами. Он узнал её по выцветшей зелёной обложке, по тёмному пятну от пролитого сока в уголке. Черная прядь волос, перехваченная синей нитью. Его цвет. Его волосы. Кто-то срезал их, пока он спал. Фотографии. Множество фотографий, словно колода карт, разложены веером. Среди них есть глянцевые, полароидные снимки и кадры, сделанные камерами наблюдения. И на всех фотографиях — он. Эдгар выходит из кофейни, читает в парке, ждёт автобус, идёт по улице, спрятав руки в карманы. На одной из фотографий Эдгар и Колетт смеются на кухне. Этот кадр словно украден из темноты и снят через стекло окна. Кто-то следил за ним годами. Кто-то собирал его жизнь по крупицам. Рядом с фотографией — другие памятные вещи. Старая зажигалка, которую он оставил у Фэнга месяц назад. Плеер, пропавший ещё в школе. Блокнот с его неповторимым почерком. Обложка от диска с игрой, которую они прошли вместе с Фэнгом. В самом центре, на самом видном месте, стояла небольшая рамка. В ней был снимок, на котором были изображены Эдгар и Фэнг. Это был их школьный выпускной. Они улыбались и были счастливы, не подозревая, какой яд таит в себе их дружба. Эдгар был в ужасе от осознания того, что каждая вещь в комнате напоминала ему о его жизни. Скрипнула лестничная дверь наверху, и звонкий звук, словно перезвон похоронных колоколов, разорвал тишину. Эдгар вздрогнул, обернувшись с испугом. Луч фонаря, словно встревоженная птица, затрепетал в его руке, метнулся к лестничным ступеням, и в этом ослепительном желтом круге возник знакомый силуэт. Широкие, мощные плечи. Высокий, статный рост. Сдвинутая набок малиновая кепка без верха. И, наконец, улыбка — чуть кривая, но до боли родная, та самая, что так часто встречала его после школы, после работы, после долгих расставаний. Только теперь, в этом внезапном мраке, она означала нечто иное, пугающе новое. — Я же говорил тебе, Эд, — голос прозвучал бархатно, почти нежно, лишенный всякой угрозы, злобы. — Тебе просто нужен был отдых. Эдгар словно оцепенел. Его ноги приросли к полу, не позволяя пошевелиться. Язык прилип к нёбу, не давая произнести ни слова. Он смотрел на Фэнга, на его безмятежное, умиротворённое лицо, и не мог найти в нём ни следа того кровожадного маньяка, ни тени безумного монстра, о которых шептались слухи. Он видел только друга, единственного человека, которого знал всю жизнь. Это чудовищное несоответствие между тем, что он видел, и тем, что теперь знал, сковало его разум. Фэнг начал спускаться. Каждый звук шагов, скрип ступеней под его весом, звучал медленно, размеренно, словно отсчитывая последние мгновения перед эшафотом. Каждый удар сердца Эдгара отзывался в груди новым, болезненным эхом. — Ты сам себя загнал, — продолжал Фэнг, его голос мягко скользил по воздуху, становился ближе. — Бессонные ночи, карта, красные нити. Ты так упорно стремился к истине, так настойчиво искал ответы. И знаешь, Эд, я был очень горд тобой. Правда. Ты почти всё понял, почти добрался до самого конца. Почти. Он остановился в паре шагов, склонив голову набок, внимательно изучая Эдгара. Взгляд его был теплым, проницательным, полным нескрываемого собственничества. Так смотрят на бесценный шедевр, за который уплатили целое состояние. Так смотрят на вещь, которая принадлежит только тебе и никому другому. — Только одного ты не понял, — Фэнг чуть шире, чуть темнее растянул свою улыбку. — Ты думал, что кто-то другой хочет тебя убить. А я никогда не хотел тебя убить, Эдгар. Я хотел, чтобы ты был моим. Он остановился в паре шагов от Эдгара, склонив голову набок, словно разглядывая редкое сокровище. В его взгляде теплилось столько властности, столько изучения. Эдгар, наконец обретя голос, выдавил из себя хриплый, сдатый шёпот: — Фэнг… что ты… что всё это… люди… Пайпер… ты их… — Убрал, — спокойно закончил за него Фэнг, будто речь шла о пыли, которую пора было смахнуть. — Убрал. Они были тебе не нужны. Только отвлекали, мешали. Особенно Пайпер. Помнишь, с какой напускной искренностью она улыбалась тебе каждое утро? Как старалась понравиться? Ты думаешь, я не видел? Думаешь, я позволил бы ей? Он сделал ещё шаг вперёд. Теперь они стояли почти вплотную, соприкасаясь друг с другом. Эдгар чувствовал его дыхание — ровное и спокойное, без каких-либо признаков волнения. Фэнг не испытывал тревоги. Он чувствовал себя как дома. — А Колетт… — прошептал Эдгар, и этот шепот был наполнен таким ужасом, что заглушил бы любой крик. — Колетт пока дышит, — ответил Фэнг. — Не спешил с ней. Знаю, как ты к ней привязан. Ради тебя дал ей ещё немного пожить. Но и она уйдёт, Эд. Как все. Останемся только мы. Он протянул руку и осторожно коснулся лица Эдгара. Его пальцы были тёплыми и казались живыми. Они нежно гладили скулу, щёку и подбородок Эдгара, с заботой и почти с любовью. — Ты даже не представляешь, как долго я ждал этого момента, — почти неслышно проговорил Фэнг. — Каждый раз, когда ты уходил, каждый раз, когда смеялся с кем-то другим, когда делился своим теплом, которое должно было достаться мне… я умирал, Эд. Умирал. Воскресал. И умирал снова. Но теперь всё кончено. Эдгар хотел закричать, ударить, убежать, проснуться. Но его тело не подчинялось ему, лишь открывало и закрывало рот, словно рыба, выброшенная на берег. Фэнг наклонился к самому уху. Его дыхание обожгло кожу. — Добро пожаловать домой. Эдгар не успел ответить. Он даже не успел вздохнуть. Фэнг, уже отвернувшись, шагнул к дальней стене, где стояли коробки. Наклонившись, он достал что-то длинное, завёрнутое в грязную тряпку. Бейсбольная бита. — Знаешь, Эд, я ведь и правда верил, что ты поймёшь сам, — разматывая тряпку, проговорил он. — Что однажды ты взглянешь на меня и увидишь не просто друга, не приятеля, а человека, любящего тебя больше всего на свете. Он повернулся. Бита, покачиваясь, застыла в его руке. На ударном конце — тёмные, запекшиеся пятна. — Но ты так и не увидел. Ты будто не замечал меня, улыбался другим, уделяя им внимание, которое должно было принадлежать мне. Фэнг сделал шаг навстречу. — Колетт. Колетт, Эдгар! Ты жил с ней, хотя я сто раз звал тебя жить ко мне. Сто раз! Голос сорвался сдавленным криком. Лицо исказилось, улыбка сползла, обнажая звериную ярость. — Ты сам виноват! Ты не оставил мне выбора. Он крепко сжал биту обеими руками и замахнулся — быстро и уверенно, как делал это много раз до этого. — Прости. Мне тоже больно. Удар. Внезапная вспышка. Раздался хруст. Тело Эдгара, подброшенное неведомой силой, взлетело в воздух и с глухим стуком упало на холодный цементный пол. Перед его угасающим взором мелькали искры — кроваво-красные и угольно-чёрные. По виску потекла кровь, смешиваясь с мутной водой, покрывавшей пол. Где-то над ним, будто из другого мира, прозвучал голос Фэнга — теперь спокойный, даже ласковый: — Сладких снов, Эд. Завтра мы начнём.