A Dictionary of All the Words We Were Too Afraid to Say

Вот вторая глава фанфика «A Dictionary of All the Words We Were Too Afraid to Say» --- Глава 2. Сломанный меч, разбитое сердце Слово этой главы: «Помоги мне» --- Кевин Дуглас проснулся за час до рассвета, как делал это каждый день последние десять лет. Тело поднялось с футона прежде, чем разум окончательно проснулся — мышцы помнили ритуал лучше, чем мозг. Он бесшумно натянул тренировочную форму, завязал пояс, проверил, на месте ли заколка в волосах. Всё идеально. Всё правильно. Всё так, как учил его наставник. Шеф. Он никогда не называл его по-другому. Даже теперь, когда этот человек лежал в земле уже три недели, Кевин мысленно обращался к нему только так: Шеф. Человек, который подобрал его, потерянного и злого, на улицах Токио. Который вложил ему в руки деревянный меч и сказал: «Если хочешь кого-то ударить, научись делать это с достоинством». Который стал ему отцом, матерью, совестью и самым суровым судьёй. Которого Кевин не успел защитить. Коридоры поместья Шиба были пусты в этот ранний час. Только эхо собственных шагов сопровождало Кевина, когда он шёл к тренировочному двору — туда, где последние двадцать лет Шеф проводил свои занятия. Место было священным. Кевин никому не позволял тренироваться там после смерти наставника. Даже лорду Джейдену. Даже самому себе не позволял — до сегодняшнего дня. Он остановился у входа. Рваная циновка на пороге. Разбитый глиняный кувшин для воды в углу. Деревянный столб посередине, иссечённый тысячами ударов меча. В воздухе всё ещё пахло старым деревом, потом и чем-то неуловимым — тем особенным запахом, который Шеф называл «запахом дисциплины». Кевин шагнул внутрь. И замер. Потому что на том самом столбе, точно на уровне его глаз, всё ещё была свежая зарубка. Последняя. Та, которую Шеф сделал за два дня до своей смерти. Кевин помнил этот день так ярко, будто это было вчера. Он стоял здесь, на коленях, опустив голову. Провалил контрольный бой — впервые за пять лет. Его противник был быстрее, хитрее, безжалостнее. И этим противником был пятнадцатилетний Майк Фернандес, который двигался так, будто не знал страха. — Ты слишком жёсткий, Кевин, — сказал тогда Шеф, медленно вырезая зарубку на столбе. — Твой меч — продолжение твоего характера. А твой характер — это сталь, которая не гнётся. Такая сталь ломается, а не гнётся. — Я не должен был проиграть, — процедил Кевин сквозь зубы. — Проигрыш — не позор. Позор — не учиться на своих ошибках. — Шеф повернулся к нему, и его старые глаза — мудрые, пронзительные, не пропускающие ни одной детали — смотрели без осуждения. — Скажи мне, Кевин. Чего ты боишься? — Ничего, Шеф. — Ложь. Я учил тебя не врать. Ещё раз. Кевин сжал челюсти так сильно, что затрещали зубы. — Я боюсь, что однажды меня поставят перед выбором: долг или человечность. И я выберу долг, потому что меня так учили. И потеряю что-то важное. Навсегда. Шеф тогда долго молчал. Потом положил руку ему на плечо — сухую, твёрдую, но удивительно тёплую. — Тогда учись выбирать и то, и другое. Середина есть всегда. Найди её. Кевин искал три года. Не нашёл. А потом Шеф ушёл — навсегда. И зарубка на столбе осталась последней. --- Кевин опустился на колени в центре двора. Достал свой синий меч — подарок наставника, вручённый в день, когда Кевин стал синим рейнджером. Лезвие блеснуло в бледном утреннем свете, и на секунду Кевину показалось, что он слышит голос Шефа: «Хороший меч — продолжение души. Не сломай его. И себя тоже не сломай». Слишком поздно, Шеф. Одну из этих вещей я уже сломал. Он начал тренировку. Ката — первая, вторая, третья. Движения, отточенные до автоматизма, доведённые до совершенства тысячами повторений. Но сегодня что-то было не так. Меч казался тяжелее обычного. Мышцы — деревянными. А в груди горело такое отчаяние, что Кевин не мог его подавить, как делал всегда. Он перешёл на спарринг с воображаемым противником. Удар. Блок. Контрудар. Ещё удар. Быстрее. Злее. Ещё! — ХА! — крик вырвался из горла, когда Кевин обрушил меч на деревянный столб с такой силой, что лезвие вошло в древесину на два дюйма. И застряло. Кевин дёрнул. Ни с места. Дёрнул сильнее. Бесполезно. Меч засел мёртво, будто сама земля не хотела отпускать его. — Чёрт! — выругался Кевин. Он никогда не ругался. Шеф запрещал. Но Шефа больше не было. Он дёрнул ещё раз, потерял равновесие и упал на колени прямо в грязь, которая осталась после вчерашнего дождя. Холодная жижа пропитала ткань тренировочных штанов, но Кевин не обратил внимания. Он смотрел на застрявший меч — символ всего, что было правильно в его жизни, — и чувствовал, как что-то внутри него даёт трещину. — Не смей, — прошептал он себе. — Ты синий рейнджер. Ты не плачешь. Ты не ломаешься. Ты — скала. Скала не плачет. Но скалы не чувствуют, как горит сердце, когда ты остаёшься один в целом мире, где единственный человек, который понимал тебя без слов, теперь превратился в горсть пепла и воспоминаний. Кевин закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Сжал рукоять мёртвой хваткой. Дёрнул. Меч выскользнул из пальцев, оставив на ладонях ссадины и оставшись торчать в столбе. Кевин смотрел на свои пустые руки — красные, дрожащие, чужие. — Шеф, — прошептал он. Тихо. Так тихо, что даже ветер не услышал бы. — Я не знаю, что делать. Ты обещал, что будешь рядом. Ты обещал... — Голос сорвался. Кевин закусил губу до крови. — Ты обещал научить меня быть человеком. А теперь... теперь я даже меч удержать не могу. Ответом была тишина. Холодная, пустая, беспощадная. Кевин сидел в грязи, обхватив колени руками, и смотрел в небо, которое медленно розовело на востоке. Ему было девятнадцать лет. Он никогда не целовался. Никогда не напивался с друзьями. Никогда не пропускал тренировку. Он был идеальным солдатом, идиальным мечом — острым, прямым и абсолютно бесполезным без руки, которая держит. Рука, которая держала его, умерла. --- — Кевин? Голос Майка прозвучал так внезапно, что Кевин вздрогнул всем телом. Он не слышал шагов — верный признак того, что его концентрация рассыпалась в прах. Зелёный рейнджер стоял на пороге тренировочного двора, заспанный, взлохмаченный, в пижаме с анимешными принтами — Майк никогда не стеснялся своих странностей. Его глаза, обычно весёлые, сейчас были серьёзны и внимательны. Он переводил взгляд с застрявшего меча на Кевина, сидящего в грязи, и обратно. — Что случилось? — спросил Майк, и в его голосе не было насмешки. Только искренняя, незамутнённая тревога. — Ничего, — автоматически ответил Кевин. Встал. Отряхнул штаны — бесполезно, грязь въелась насквозь. — Меч застрял. Просто неудачное движение. — Ты сидишь в грязи, Кевин. Ты никогда не сидишь в грязи. Ты даже чай пьёшь так, что ни капли не проливаешь. — Сегодня исключение. Майк сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он не боялся Кевина — в отличие от большинства людей, которых синий рейнджер своим холодным взглядом мог заставить отступить. Майк просто подошёл и встал рядом, глядя на торчащий из столба меч. — Хочешь, я помогу его вытащить? — спросил он. — Нет. — Кевин... — Я сказал — нет, — голос Кевина резко повысился, и в нём впервые прозвучала та самая сталь, которую так боялись враги. — Это мой меч. Моя битва. Моя проблема. Я справлюсь сам. Майк не отступил. Он просто сложил руки на груди и ждал. Кевин подошёл к столбу. Схватил рукоять. Дёрнул. Дёрнул сильнее. Напряг все мышцы, чувствуя, как вены вздуваются на шее. Меч не двигался. Будто кто-то невидимый держал его с другой стороны, усмехаясь над тщетными попытками. — Давай же, — прошипел Кевин сквозь стиснутые зубы. — Ты — моя душа. Ты не можешь покинуть меня. Не сейчас. Не после всего. Меч молчал. Потому что мечи не умеют говорить. А люди, которые могли бы говорить за них, иногда умирают слишком рано. Кевин отпустил рукоять. Отошёл на шаг. Потом на второй. Его дыхание было тяжёлым, рваным — не от усталости, а от чего-то большего, что поднималось из глубины и грозило смести все барьеры, которые он строил годами. — Уходи, Майк, — глухо сказал он. — Нет. — Я не в настроении для твоих шуток. — А я и не шучу. — Майк сделал ещё шаг вперёд и оказался прямо перед Кевином. Вблизи были видны тёмные круги под его глазами — Майк тоже плохо спал последнее время, но мастерски это скрывал. — Ты плачешь, Кевин. — Я не... Кевин поднёс руку к лицу и с удивлением обнаружил, что щёки мокрые. Когда это случилось? Он не заметил. Он никогда не замечал, когда его тело предавало его. — Это не слёзы, — сказал он, вытирая лицо рукавом. — Это... пот. Или дождь вчерашний. — Дождь был двенадцать часов назад, — мягко напомнил Майк. — А пот не течёт из глаз. Кевин. — Он осторожно положил руку на плечо синего рейнджера. — Мы друзья. Ты можешь мне сказать. — Нам не о чем говорить. — Хорошо. Тогда просто постоим. Молча. Я не уйду. Кевин сбросил его руку. Развернулся. Сделал несколько шагов к выходу, потом остановился. Всё его тело дрожало — мелкой, противной дрожью, которую невозможно было контролировать. — Ты не поймёшь, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты потерял родителей, но ты никогда не был один. У тебя были братья, друзья, твои дурацкие видеоигры. А у меня был только Шеф. Только он. И теперь его нет. — Я знаю. — Нет, ты не знаешь! — Кевин резко развернулся, и в его глазах горел такой огонь, что Майк инстинктивно сделал полшага назад. — Ты не знаешь, каково это — просыпаться каждое утро и проверять, звонил ли телефон. Он всегда звонил в шесть утра. Каждый день. «Кевин, ты выспался? Кевин, не забывай про растяжку. Кевин, береги спину.» Даже когда я был за сотни миль отсюда, он звонил. А теперь тишина. Ты понимаешь, что такое тишина, когда привык к голосу, который держал тебя в этом мире? Майк молчал. Он умел молчать — это был его тайный талант, который никто не замечал за маской весельчака. Он молчал, когда другие кричали. Он слушал, когда другие говорили. И сейчас он слушал. — Он не просто учил меня драться, — продолжал Кевин, и голос его ломался, как у ребёнка. — Он научил меня, как завязывать шнурки. Он объяснил, почему нельзя обижать слабых. Он сидел со мной, когда у меня была температура, и читал вслух старые самурайские истории. Он... — Кевин провёл рукой по лицу, снова вытирая слёзы, которые текли уже не переставая. — Он был единственным, кто называл меня «сынок». Мои настоящие родители бросили меня, когда мне было пять. А он остался. Он выбрал меня. Понимаешь? Он выбрал меня. В груди Кевина что-то хрустнуло — не физически, а метафорически. Та самая трещина, которая появилась в день смерти Шефа, наконец разрослась в полноценный разлом. И через этот разлом хлынуло всё, что он сдерживал три недели, три месяца, три года — всю свою сознательную жизнь. Кевин Дуглас, синий рейнджер, скала, несгибаемый воин, рухнул на колени и зарыдал. Не красиво. Не мужественно. Не так, как показывают в фильмах. Он рыдал по-настоящему — громко, отчаянно, захлёбываясь слезами и соплями, содрогаясь всем телом, хватая ртом воздух, которого вечно не хватало. Он уткнулся лицом в ладони и плакал так, как не плакал с пяти лет, когда его оставили одного на вокзале с рюкзаком, в котором была только смена белья и записка: «Прости, нам тяжело». Майк не сказал ни слова. Он просто опустился на колени рядом — прямо в ту же грязь — и обнял Кевина. Обхватил его широкими руками, прижал к себе, вжался лицом в его макушку и замер. Он не говорил «всё будет хорошо», потому что это было бы ложью. Не говорил «он в лучшем месте», потому что не верил в это сам. Не говорил «ты сильный», потому что Кевин устал быть сильным. Вместо этого Майк прошептал: — Я здесь. Я здесь, Кевин. Ты не один. Я тебя держу. Я не отпущу. И Кевин, который никогда никого не держал за руку, который никогда не просил о помощи, который строил свою жизнь на принципе «я справлюсь сам», — Кевин вцепился в Майка мёртвой хваткой, будто тот был последним якорем, связывающим его с реальностью. — Не уходи, — прохрипел Кевин сквозь рыдания. — Пожалуйста. Не уходи. — Никуда не уйду, — ответил Майк и погладил его по спине широкими, медленными движениями. — Я с тобой. Мы все с тобой. Они сидели в грязи посреди разрушенного тренировочного двора, два рейнджера в пижаме и тренировочной форме, и время вокруг них остановилось. Солнце поднялось выше и осветило их золотым светом, но ни один из них не заметил. Мир сузился до круга объятий, до тепла чужого тела, до биения двух сердец — одного разбитого, другого — бьющегося за двоих. --- Сколько они так просидели — час, два, три? — Кевин не знал. Слёзы закончились так же внезапно, как и начались, оставив после себя пустоту и странное облегчение. Впервые за три недели он мог дышать полной грудью. Воздух больше не был раскалённым металлом, сжигающим лёгкие. Он был просто воздухом — влажным, прохладным, живительным. — Извини, — хрипло сказал Кевин, отстраняясь. — Я испачкал твою пижаму. Майк посмотрел на свои колени, покрытые грязью, и хмыкнул. — Это моя любимая пижама, между прочим. Там был единорог. Очень редкий единорог. — Прости. — Да шучу я. — Майк подмигнул, и в его глазах снова запрыгали знакомые чёртики. — Единорогов было два. Одного я потерял ещё в прошлой битве. Так что счёт сравнялся. Кевин слабо улыбнулся — впервые за долгое время. Улыбка вышла кривой, неловкой, но настоящей. — Ты идиот. — Спасибо. Я стараюсь. Майк встал, подал Кевину руку. Тот секунду колебался — его вечная борьба между «я справлюсь сам» и «принять помощь — не слабость». Потом взял протянутую ладонь и позволил себя поднять. — Твой меч всё ещё торчит в столбе, — заметил Майк. — Давай попробуем вместе. — Я... — Кевин. Дай мне сказать. — Майк вдруг стал серьёзным. Очень серьёзным — настолько, что это выглядело почти пугающе. — Твой Шеф учил тебя, что воин не должен просить о помощи, потому что это признак слабости. Я прав? Кевин кивнул. — Шеф был хорошим учителем, но в одном он ошибался. — Майк подошёл к столбу и положил руку на рукоять меча. — Воин, который не умеет просить о помощи, рано или поздно остаётся один. А один воин — это мёртвый воин. Помнишь, как мы победили Зандреда? Не ты один. Не Джейден один. Все вместе. Потому что мы — команда. И команда — это место, где можно сказать: «Помогите мне, у меня не получается». И никто не назовёт тебя слабаком. Только дураки называют слабаками тех, кто просит помощи. А мы, Кевин, не дураки. Мы команда. Кевин долго смотрел на Майка. На этого вечно улыбающегося парня в грязной пижаме с единорогами, который только что произнёс одну из самых мудрых речей в его жизни. — Ты прав, — наконец выдохнул Кевин. — Ладно. Давай вытащим этот дурацкий меч. Они встали по бокам от столба. Кевин взялся за рукоять одной рукой, Майк — другой. Переглянулись. — На счёт три, — сказал Майк. — Раз... Два... Три! Они дёрнули одновременно. Меч подался. Ещё рывок — и лезвие выскользнуло из дерева с противным скрежетом. Кевин чуть не упал от неожиданности, но Майк подхватил его под локоть. — Есть! — радостно воскликнул Майк. — Видишь? Вместе — мы сила. Кевин провёл пальцем по лезвию — идеально острое, чистое, без единой царапины. Как будто и не было этих трёх недель. Как будто Шеф всё ещё стоял рядом и тихо говорил: «Молодец, сынок». — Спасибо, Майк, — сказал Кевин, глядя в свой меч, потому что боялся, что если посмотрит на Майка, то снова разреветься. — Всегда пожалуйста, бро. — Майк хлопнул его по плечу. — А теперь пошли завтракать. Я слышал, Эмили испекла рисовые шарики. Если мы не придём, Антонио сожрёт всё. Кевин кивнул. Вложил меч в ножны. Сделал глубокий вдох. — Майк. — М? — Можно я... — Кевин запнулся. Слова застревали в горле, будто колючки. — Можно я иногда буду приходить к тебе? Не для тренировок. Просто... чтобы побыть рядом. Чтобы не быть одному. Майк улыбнулся — тепло, открыто, без капли насмешки. — Моя дверь всегда открыта, Кевин. Даже если я сплю. Даже если играю в видеоигры. Даже если пою в душе. Особенно если пою в душе — у тебя будет законный повод посмеяться надо мной. — Ты ужасно поёшь. — Знаю. Это часть моего очарования. Они вышли из тренировочного двора — два рейнджера, два друга, два человека, которые только что перешли невидимую границу между «просто коллегами» и «семьёй». Кевин всё ещё чувствовал тяжесть в груди — горе не уходит за один разговор. Но теперь эта тяжесть была другой. Она не душила. Она просто лежала там, как камень в кармане. Тяжёлый, но привычный. И в этом кармане теперь было место для другого камня — поменьше, потеплее: осознание, что он не один. --- За завтраком Антонио действительно съел почти все рисовые шарики, пока Эмили возмущённо била его полотенцем. Лорен, сидя во главе стола, наблюдала за этим с королевским спокойствием, изредка бросая взгляды на брата, который пил чай в компании Мии. Джейден выглядел менее измождённым, чем вчера — маленькая победа. Кевин сел между Майком и старым другом, которого почти не замечал раньше. Он взял рисовый шарик, откусил маленький кусочек и почувствовал, как простой вкус клейкого риса и сладкой пасты наполняет его чем-то, похожим на покой. — Кевин, — сказал Джейден, поймав его взгляд. — У тебя грязь на штанах. — Я знаю. — С тренировки? — С разговора с другом, — ответил Кевин и украдкой посмотрел на Майка. Тот набил рот шариком и показывал большие пальцы обеих рук, поддерживая его. — Важной разговора. Джейден кивнул. Он не стал спрашивать подробности — Джейден вообще редко задавал лишние вопросы, и это было одной из причин, почему Кевин уважал его как лидера. Он просто сказал: — Если нужен будет кто-то ещё — я здесь. — Я знаю, — ответил Кевин, и это знание грело сильнее, чем чай в холодное утро. Эмили налила ему вторую чашку. Мия подвинула мисочку с соевым соусом. Антонио перестал жевать и вдруг спросил: — Кев, а ты любишь игры? — Игры? — Кевин нахмурился. — Ты про шахматы и го? — Эй, мы в двадцать первом веке живем, чувак! — Антонио рассмеялся. — Видеоигры. Майк говорит, ты никогда не играл. Это надо срочно исправлять. Сегодня вечером сессия в моей комнате. Приходи. Обещаю, не убьём тебя в первый же уровень. — Антонио, оставь его в покое, — строго сказала Лорен, но в её голосе не было настоящей стали. Только лёгкое раздражение сестры, уставшей от младшего брата её лучшего друга. — Я приду, — неожиданно для себя сказал Кевин. Все замолчали. Даже Антонио перестал жевать. — Честно? — переспросил Майк. — Ты сказал, что я не просил о помощи. Что я всегда один. — Кевин обвёл взглядом стол — этих людей, которые стали ему ближе, чем кровная семья. — Сегодня я прошу. Помогите мне научиться быть человеком. Не только воином. Тишина длилась три секунды. Потом Антонио вскочил и заорал: — УРА! КЕВИН БУДЕТ ИГРАТЬ В ПРИСТАВКУ! ЭТО ИСТОРИЧЕСКИЙ МОМЕНТ! КТО-НИБУДЬ, ЗАПИСЫВАЙТЕ! Эмили запустила в него рисовым шариком. Антонио поймал шарик ртом и поклонился под аплодисменты Майка. Даже Джейден улыбнулся — по-настоящему, без тени привычной отстранённости. Мия поймала эту улыбку и задержала на ней взгляд чуть дольше, чем следовало, а потом перевела глаза на Кевина. Она молча кивнула ему. Всего один маленький кивок, означавший: «Ты справишься. Мы все здесь для этого». Кевин кивнул в ответ. --- В ту ночь Кевин лёг спать раньше обычного. Чистый, помытый, в сухой пижаме (одолженной у Майка — ещё один маленький шаг за пределы зоны комфорта). Перед сном он позвонил на номер Шефа — в сотый раз, наверное. Услышал механический голос автоответчика. — Привет, Шеф, — сказал Кевин в тишину своей комнаты. — Это я. Сегодня... сегодня я впервые за долгое время почувствовал себя не одиноким. Майк обнял меня. Я плакал. Наверное, ты бы назвал это слабостью. Но мне кажется... мне кажется, ты бы всё-таки гордился мной. Потому что я сделал то, чему ты меня не учил. Я попросил о помощи. — Он замолчал, сжимая телефон. — Я скучаю по тебе, Шеф. Каждый день. Но я больше не боюсь. Не совсем. Но уже меньше. Это считается прогрессом, да? Автоответчик щёлкнул и отключился. Кевин убрал телефон, повернулся на бок и закрыл глаза. В этот раз он уснул без кошмаров. В его сне Шеф сидел на старом тренировочном столбе, свесив ноги, и улыбался. А рядом с ним стоял Майк в пижаме с единорогами и показывал Кевину большой палец. И Кевин улыбался во сне. Впервые за три недели. --- Утром он проснулся с ясной головой и первым делом пошёл не на тренировку, а на кухню. — Эмили, — сказал он, заставая её врасплох. — Научи меня готовить эти шарики. Шеф любил их. Я хочу отнести их на его могилу. Эмили так удивилась, что уронила половник. Потом улыбнулась — широко, радостно, со слезами на глазах — и сказала: — Конечно, Кевин. Научу. А потом пойдём вместе. Хорошо? — Хорошо. Они провели час на кухне, мешая рис, скатывая шарики и смеясь над неуклюжими попытками Кевина повторить её ловкие движения. Его рисовые шарики получались кривыми, дерзкими и абсолютно некрасивыми. — Идеальные, — сказала Эмили, разглядывая творение его рук. — Твой Шеф будет в восторге. Кевин смотрел на три комка риса, которые с трудом напоминали шарики, и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Не счастье — счастье было бы слишком громким словом. Скорее, спокойствие. Тёплое, как этот рис, как эти руки, которые помогали ему, даже когда он не просил. — Эмили. — Да? — Спасибо, что осталась. Она накрыла его ладонь своей — маленькой, тёплой, пахнущей рисом и имбирём. — Ты — часть нашей семьи, Кевин. Семья не уходит. Никогда. Кевин кивнул. Он верил ей. И это был первый день, когда он действительно поверил. --- Чуть позже, когда Кевин нёс поднос с рисовыми шариками к святилищу предков, где была упокоена память Шефа, он встретил Майка. Тот сидел на крыльце с чашкой кофе и смотрел на восходящее солнце. — Привет, — сказал Майк. — Ты рано. — Хотел успеть до тренировки. Майк заметил поднос, и его лицо расплылось в улыбке. — Эмили научила? — Откуда ты знаешь? — Потому что только Эмили может сделать рисовые шарики настолько кривыми, чтобы они вызывали умиление, а не голод. — Майк подмигнул. — Идти проводить? Кевин подумал секунду. — Да. Иди со мной. Они пошли вместе — синий и зелёный, воин и весельчак, дисциплина и хаос. По пути к ним присоединилась Мия — она молча встала с другой стороны, и Кевин почувствовал себя окружённым. Не пойманным в ловушку — защищённым. У святилища уже стояла Лорен. Она не спрашивала, зачем они пришли. Просто отодвинулась, освобождая место у камня, на котором было вырезано имя Шефа. Кевин опустился на колени. Положил рисовые шарики на камень. Закрыл глаза. — Я справлюсь, Шеф, — прошептал он. — Теперь я знаю, что я не один. И это... это меняет всё. Лорен положила руку ему на плечо. Мия — на другое. Майк просто встал сзади и положил обе руки на плечи Кевина одновременно — тепло и тяжело, как благословение. — Мы все здесь ради тебя, Кевин, — сказала Лорен. — Никогда не забывай. — Не забуду, — ответил он. И это была не клятва. Это было обещание. Самому себе. Им. И тому старику, который когда-то подобрал его на вокзале и сказал: «Пойдём, сынок. Я научу тебя всему, что знаю». Кевин открыл глаза. Встал. Взял свой меч — тот самый, что застревал в столбе. Провёл пальцем по лезвию. — Готов к тренировке? — спросил Майк. — Готов, — ответил Кевин. — Сегодня я не буду сдерживаться. — Будешь. Иначе я тебя уделаю. — Попробуй. Они улыбнулись друг другу — два рейнджера, связанных чем-то большим, чем общая цель. Связанных общей болью, общим смехом и одним простым словом, которое Кевин наконец научился произносить: — Помоги мне, Майк. Сегодня. С тренировкой. Я хочу стать сильнее. Майк широко улыбнулся, обнажив зубы. — Всегда, бро. Всегда. --- Конец второй главы.💙 Следующая глава: «Золотая нить уважения». Антонио привозит Лорен ингредиенты для чая из внешнего мира. Она впервые замечает, как он на неё смотрит — не как на лорда, а как на девушку.