A Dictionary of All the Words We Were Too Afraid to Say

Вот третья глава фанфика «A Dictionary of All the Words We Were Too Afraid to Say» --- Глава 3. Золотая нить уважения Слово этой главы: «Ты — не титул» --- Антонио Гарсия проснулся в пять утра от того, что его собственная скрипка упала с кровати и приземлилась ему прямо на лицо. — Ай! — он подскочил, потирая ушибленный нос. — Ну, Джинджер, ты сегодня злая. Он назвал скрипку Джинджер в честь рыжей кошки, которая жила у его бабушки в детстве. Кошка была вредной, непредсказуемой и орала по ночам. Скрипка была точно такой же — иногда она звучала как ангельский хор, а иногда издавала такие звуки, что Майк в соседней комнате стучал по стене и кричал: «Антонио, если это твоя попытка вызвать демонов, у тебя отлично получается!» Антонио поднял скрипку, проверил, не треснул ли гриф, и облегчённо выдохнул — цела. Он не пережил бы ещё одну потерю. Золотой доспех он получил от предков, а вот скрипка была его собственной. Его первой любовью задолго до того, как он стал рейнджером. За окном только начинало светать. Серый рассвет просачивался в комнату сквозь щели в ставнях, рисуя на полу бледные полосы. Где-то вдалеке кричала птица — не пела, именно кричала, будто тоже не выспалась. Антонио зевнул, потянулся и вдруг вспомнил. Сегодня. Он обещал Лорен привезти ингредиенты для чая. Это было странное обещание, которое возникло из ниоткуда две недели назад. Они разбирали завалы после битвы — буквально разбирали, таская камни и обгоревшие балки. Лорен, как всегда, работала за троих, не делая паузы даже на воду. Её красный доспех блестел от пота, лицо было сосредоточенным и суровым, и никто не решался подойти к ней, кроме Антонио. — Тебе нужно отдохнуть, — сказал он, протягивая флягу с водой. — Отдохну, когда всё восстановят, — ответила Лорен, даже не взглянув на него. — Убери флягу. — Ты так говоришь, будто восстановление — это дело одного дня. Лорен, поместью сотни лет. Оно будет восстанавливаться годами. Ты не можешь не спать всё это время. — Могу. — Упрямая, как... — Антонио запнулся, подыскивая сравнение. — Как кабан? — закончила Лорен с лёгкой усмешкой. Первой усмешкой за последние дни. — Я хотел сказать «как твой брат», но кабан тоже подходит. Лорен наконец взяла флягу. Сделала глоток. И внезапно сказала: — Знаешь, я скучаю по настоящему чаю. Не по той бурде, которую мы пьём уже две недели. А по настоящему. С женьшенем, имбирём и тем особым сортом белого чая, который продают только на рынке в Киото. Бабушка всегда добавляла туда лепестки сакуры в сахарной глазури. Это было... напоминанием о том, что мир не состоит только из битв. Антонио замер. Потому что Лорен Шиба, второй Красный рейнджер, женщина, которая выглядела так, будто родилась в доспехах, только что призналась в маленькой, очень человеческой тоске. По чаю. По бабушке. По миру, где не нужно было сражаться каждый день. — Я привезу тебе эти ингредиенты, — сказал он, не думая. Просто сказал. Потому что его рот всегда работал быстрее мозга. — Антонио, рынок в Киото — это пять часов на машине. На поезде — три с пересадками. У нас нет времени на такие поездки. — У нас есть время на всё, что важно, — возразил он. — Ты важна. Твой чай — важен. Если это помогает тебе помнить, зачем мы всё это делаем, значит, это стоит каждой минуты. Лорен посмотрела на него тогда долгим, изучающим взглядом. Как смотрят на человека, которого видят впервые, хотя знают уже больше года. В её глазах мелькнуло что-то — удивление, кажется. Или лёгкое замешательство. — Ты странный, Антонио Гарсия, — сказала она наконец. — Спасибо. Я стараюсь. И сейчас, спустя две недели, он стоял на рассвете, собирая рюкзак, и всё ещё не мог понять, зачем он это делает. Нет, мог. Конечно, мог. Он делал это, потому что Лорен Шиба была самым одиноким человеком из всех, кого он знал. Даже более одиноким, чем Джейден. Потому что Джейден хотя бы позволял Мие стоять рядом. А Лорен не позволяла никому. Она стояла у края обрыва и смотрела в пропасть в полном одиночестве, потому что так было «правильно». Потому что она была старшей. Потому что она уступила титул брату. Потому что она была запасным планом, тенью, второй скрипкой — о, какая ирония — в оркестре, где дирижёром был её младший брат. Антонио знал, каково это — быть вторым. Он был вторым рейнджером, который пришёл позже всех. Он не был в первоначальном составе. Его не выбрали — он сам напросился. И каждый день доказывал, что достоин носить золотой доспех. Он знал холодные взгляды, знал шепотки за спиной («Он не настоящий рейнджер, он просто друг Майка»). И он знал, как это — улыбаться, когда внутри всё сжимается от боли. Лорен улыбалась редко. Но когда улыбалась — обычно Майку или Эмили, — Антонио чувствовал, как его сердце делает странный кульбит. Будто кто-то внутри него кричал: «Смотри! Она умеет! Она просто не показывает это всем!» — Ладно, Джинджер, — сказал он скрипке, укладывая её в футляр. — Ты остаёшься дома. Не скучай без меня. И не падай больше никому на лицо. Скрипка молчала. Скрипки вообще редко отвечают, если ты не смычок. --- Дорога до Киото заняла четыре с половиной часа вместо обычных трёх. На полпути случилась авария на трассе, и Антонио пришлось объезжать через проселочные дороги, которые его навигатор упорно называл «грунтовыми маршрутами повышенной сложности». На деле это были колеи, в которых могла утонуть корова, и Антонио дважды застревал, выбираясь с помощью случайных прохожих. — Спасибо, дяденька! — крикнул он в окно, когда пожилой фермер выталкивал его старенький «Хонду» из грязи. — Молодёжь, — проворчал фермер. — Навигаторам не верь. Спроси у местных. — Запомню! Вот, возьмите — это домашнее варенье, моя подруга Эмили сама варила! Фермер посмотрел на банку, потом на Антонио, потом улыбнулся беззубым ртом. — Хороший парень. Держись подальше от грязи. — Постараюсь! Он втопил педаль газа и понёсся дальше, чувствуя, как в груди разливается какое-то дурацкое, совершенно неуместное счастье. Он ехал за чаем. Для девушки, которая, возможно, даже не заметит его усилий. Которая, возможно, просто скажет «спасибо» и уйдёт в свою комнату, заперев дверь на ключ. Но он ехал. Потому что иногда маленькие безумства — это единственное, что делает жизнь стоящей. --- Рынок в Киото встретил его шумом, запахами и толчеёй. Антонио любил рынки. В них была жизнь — настоящая, нефильтрованная, с криками торговцев, плачем детей, стуком ножей на разделочных досках и ароматами, которые невозможно воспроизвести ни в одном ресторане. Он нашёл ту самую лавку, о которой говорила Лорен — «Чайный дом у Золотого Павильона», скромное местечко между сувенирной лавкой и магазином сладостей. Хозяин — старик с длинной седой бородой и глазами, которые видели не одно поколение — радостно закивал, когда Антонио назвал имя Шиба. — Лорен? Маленькая Лорен? — старик всплеснул руками. — О, она тогда была совсем крошкой. Её бабушка каждую неделю привозила её за чаем. Девочка терпеть не могла белый чай, любила чёрный, с бергамотом. Удивительная была девчонка — серьёзная не по годам. — Она не изменилась, — улыбнулся Антонио. — А ты, значит, её... друг? — старик хитро прищурился. — Я... да. Друг. Мы рейнджеры вместе. — Рейнджеры, говоришь... — старик покачал головой. — Времена меняются, а чай остаётся. Держи. — Он подал Антонио свёрток с ингредиентами — белый чай, сушёный имбирь, женьшень, лепестки сакуры в сахарной глазури. — Это лучшее, что у меня есть. Передай Лорен — пусть приезжает сама в следующий раз. Старые друзья не забываются. — Обязательно передам, — ответил Антонио, расплачиваясь и чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди от мысли, что вот эта маленькая частичка прошлого Лорен сейчас лежит в его рюкзаке. Он уже собрался уходить, когда его взгляд упал на маленькую деревянную шкатулку на прилавке. Чёрный лак, золотая роспись — виноградные лозы, переплетающиеся с сакурой. Неброская, но изящная. Очень похожая на саму Лорен. — А это? — спросил он, указывая на шкатулку. — О, это подарок от одного мастера. Для хранения чайных листьев. Древесина кедра, внутри серебряная фольга — чай не теряет аромат годами. Дорогая вещь, конечно. Но для Лорен... я отдам за половину цены. Она была любимицей моей покойной жены. Антонио посмотрел на шкатулку. Потом на свой кошелёк. Потом снова на шкатулку. — Беру, — сказал он, отсчитывая купюры, которые копил на новый смычок для Джинджер. Что ж, Джинджер потерпит. Старые струны ещё послужат. --- Обратная дорога заняла почти шесть часов. Антонио попал в пробку, потом в дождь, потом заблудился в сумерках, потому что навигатор окончательно сошёл с ума и предложил свернуть к реке. К десяти вечера он был вымотан, голоден и зол как чёрт. Но рюкзак с чаем и шкатулкой он держал на коленях, оберегая от тряски. Когда он наконец въехал на территорию поместья — через задние ворота, потому что главные всё ещё были заблокированы строительными лесами, — он заметил одинокий силуэт на крыльце главного дома. Лорен сидела на ступенях в тёмно-синем кимоно, поджав колени к подбородку, и смотрела на луну. её волосы — длинные, иссиня-чёрные — струились по плечам, и при лунном свете она казалась не человеком, а духом — той самой историей, которую рассказывают детям перед сном. Антонио заглушил двигатель. Вылез из машины. Рюкзак за спиной. Сердце — где-то в горле. — Ты вернулся, — сказала Лорен, не оборачиваясь. Голос её был ровным, но в нём слышалась странная нотка — удивление? Облегчение? — Я обещал, — ответил Антонио, подходя ближе. Его джинсы были в грязи, футболка промокла от пота, и он точно знал, что пахнет бензином и дорогой. — Извини, что так долго. Там пробка была. И фермер. И я заблудился. И навигатор — кстати, никогда не верь навигаторам. Местные всегда правы. — Ты говоришь слишком много, — заметила Лорен, но в её голосе появилось что-то похожее на усмешку. — Я всегда много говорю. Это моё супергеройское свойство. Наряду с игрой на скрипке и способностью есть в три раза больше нормального человека. Антонио сел на ступеньку рядом — не слишком близко, но и не на почтительном расстоянии. Просто сел, как садится уставший человек, который наконец-то добрался до дома. И только когда он оказался так близко, Лорен наконец повернула голову и посмотрела на него. В её глазах отражалась луна — раздвоенная, серебряная, холодная. И что-то ещё, тёплое, что Антонио никак не мог распознать. — Ты действительно поехал, — сказала она. Не вопрос — утверждение. Будто она только сейчас поверила, что это не сон. — Я же сказал — обещал. — Люди часто обещают то, что не собираются выполнять. — Я не все люди. Я — Антонио Гарсия. Я всегда делаю то, что обещаю. Даже если это глупо. Даже если это трудно. Даже если из-за этого я пачкаю свои любимые джинсы о грязную дорогу. Лорен опустила глаза на его штаны и едва заметно покачала головой. — Идиот. — Это я уже слышал сегодня. От фермера. — От фермера? — Он помог мне вытащить машину из грязи. Хороший дед. Я дал ему варенье Эмили. Он сказал, что я хороший парень. Но потом добавил: «Идиот». Так что подтверждение получено от независимого эксперта. Лорен наконец улыбнулась. Не той дежурной, вежливой улыбкой, которую она использовала для официальных встреч, а настоящей — краешками губ, с лёгким прищуром, будто она увидела что-то очень забавное и очень неожиданное. Антонио почувствовал, как его сердце совершает кульбит. Или два. Или три. «Спокойно, — сказал он себе. — Она твой командир. Она сестра Джейдена. Она — неприступная крепость. А ты — просто парень со скрипкой и джинсами в грязи». — Так, — сказал он, отгоняя посторонние мысли. — Давай посмотрим, что я привёз. Он снял рюкзак, открыл его и начал доставать свёртки один за другим. Белый чай — в берестяной упаковке, перевязанной соломой. Имбирь — сушёный, тонко нарезанный, в бумажном пакете. Женьшень — корень, завернутый в ткань. Лепестки сакуры — в маленькой стеклянной банке, где каждый лепесток лежал отдельно, словно драгоценность. Лорен смотрела на всё это с выражением, которое Антонио не мог прочитать. Растерянность? Восхищение? Боль? Он не знал. С ней вообще было трудно — она не кидалась на шею, не кричала от радости, не обнимала. Она сидела и смотрела, и он понятия не имел, о чём она думает. — И это тоже, — Антонио достал шкатулку. — Хозяин лавки сказал, что ты была любимицей его жены. Он отдал шкатулку за полцены. Для хранения чая. Я подумал, что тебе пригодится. Лорен взяла шкатулку дрожащими пальцами. Провела по лакированной крышке. Открыла — внутри пахло кедром и чем-то сладким, неуловимым. — Я помню эту лавку, — тихо сказала она. — Бабушка всегда покупала чай только там. Она говорила: «Хороший чай нельзя купить в супермаркете, Лорен. Хороший чай нужно искать. Как хороших людей». — Твоя бабушка была мудрой женщиной. — Она умерла, когда мне было двенадцать. — Лорен закрыла шкатулку и прижала её к груди. — Я думала, что забыла вкус этого чая. А оказывается, просто боялась вспоминать. Антонио молчал. Впервые за долгое время он не знал, что сказать. Потому что иногда слова — это слишком грубый инструмент. Иногда нужно просто сидеть рядом и ждать. И слушать. — Я не плачу, — сказала Лорен, и её голос был твёрдым, но Антонио заметил, как блестят её глаза при лунном свете. — Я не плакала с десяти лет. Бабушка сказала мне однажды: «Лорен, женщина в нашем роду не может позволить себе слёз. Слёзы — это роскошь, которую мы оставляем тем, у кого есть время на слабость». — Твоя бабушка была мудрой, — повторил Антонио, — но она ошибалась. Лорен резко повернула голову. — Что? — Слёзы — это не слабость. Слёзы — это когда внутри слишком много чувств, и тело не может их удержать. Это как... как переполненный кувшин. Вода не становится слабой, когда переливается через край. Она просто... наполненная. Полная. — Он пожал плечами. — Я не мастер говорить красиво. Но я мастер слушать. И смотреть. И я вижу, Лорен, что ты самый наполненный человек из всех, кого я знаю. Ты просто никогда не позволяешь себе перелиться. Лорен смотрела на него так, будто видела впервые. — Ты действительно странный, Антонио Гарсия. — Спасибо. Я стараюсь. Она отвернулась к луне. Он сидел рядом, глядя на её профиль — чёткий, благородный, словно вырезанный из слоновой кости. И молчал. Потому что понял: это — тот самый момент, о котором потом будут вспоминать годы спустя. Тишина на крыльце, запах дождя, шкатулка на коленях у женщины, которая не плакала пятнадцать лет. — Завари чай, — вдруг сказала Лорен. — Я хочу попробовать его сейчас. — Сейчас? Уже одиннадцать вечера. — Какая разница, который час, когда ты наконец можешь вспомнить вкус детства? Антонио улыбнулся, встал и протянул ей руку. — Идём. Твоя кухня или моя? — Моя. У тебя там, наверное, бардак. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты Антонио. — Логично. Он помог ей подняться — её рука оказалась прохладной, но не ледяной, как он ожидал. Тёплой. Живой. И Антонио с удивлением понял, что держит её ладонь в своей дольше, чем нужно, а она не убирает руку. Он отпустил первым. Потому что если бы не отпустил, то, наверное, держал бы вечность. --- Чай заваривали вместе. Это было странно — обычно Антонио пил растворимый кофе и считал чай напитком для стариков и аристократов. Но сейчас, стоя рядом с Лорен в её личной кухне — маленькой, аккуратной, с медным чайником на плите — он чувствовал себя посвящённым в какой-то древний ритуал. — Белый чай нельзя кипятком, — говорила Лорен, нагревая воду до семидесяти градусов. — Он нежный. Его нужно любить, как... — она запнулась. — Как что? — Как что-то хрупкое. Что легко сломать. — Как тебя? — спросил Антонио, и этот вопрос повис в воздухе, острый и опасный. Лорен замерла. Чайник в её руках дрогнул. Она медленно поставила его на стол и повернулась к Антонио. — Что ты сказал? — Я спросил — ты это о себе? Что тебя легко сломать, если не знать, как обращаться? — Я не хрупкая, — ответила Лорен, и в её голосе прозвучала сталь. — Меня не сломать. — Знаю. — Антонио подошёл ближе — на шаг, не больше. — Ты — самый сильный человек, которого я знаю. Сильнее Джейдена. Сильнее меня. Сильнее всех нас вместе взятых. Но сила и хрупкость — не противоположности, Лорен. Алмаз — самый твёрдый материал в мире, но его можно расколоть одним точным ударом. Ты — не алмаз. Ты... — он задумался. — Ты — старый дуб. Ты выдерживаешь бури, молнии, засуху. Но даже у дуба есть сердцевина, и если её повредить, дерево погибает. Я не хочу повредить твою сердцевину. Я хочу... — он снова запнулся, потому что слова вдруг стали слишком тяжёлыми. — Что ты хочешь, Антонио? — спросила Лорен, и в её голосе не было прежней стали. Только усталость и тихое, едва заметное любопытство. — Я хочу, чтобы ты иногда переставала быть Красным рейнджером. Старшей сестрой. Наследницей клана. Я хочу, чтобы ты просто была Лорен. Девушкой, которая любит чай с лепестками сакуры. Которая скучает по бабушке. Которая... — он посмотрел ей прямо в глаза, и лунный свет, проникающий в окно, осветил его лицо, делая его серьёзным и почти красивым. — Которая заслуживает того, чтобы кто-то смотрел на неё не как на титул. Лорен молчала. Долго. Так долго, что Антонио начал жалеть о своих словах. Он перегнул. Он сказал слишком много. Она сейчас прикажет ему уйти, и он уйдёт, и этот вечер станет ещё одной неловкой страницей в их совместной истории. Но она не приказала. Вместо этого она взяла его за руку — сама. Её пальцы сомкнулись вокруг его запястья, и Антонио почувствовал, как бьётся её пульс — быстро, очень быстро, совсем не так, как подобает рейнджеру. — Завари чай, — сказала она тихо. — А потом... потом расскажи мне о своей бабушке. О той рыжей кошке, в честь которой ты назвал скрипку. — Откуда ты знаешь про кошку? — Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, Антонио Гарсия. — и в её голосе снова появилась лёгкая усмешка, но теперь в ней не было колючек. — Например, я знаю, что ты боишься грозы. Что ты не умеешь готовить, но умеешь чинить всё, что сломано. Что ты поёшь в душе только одну песню — старую мексиканскую колыбельную. Что ты плакал, когда умерла Джинджер — кошка, а не скрипка. Что ты... — Ладно-ладно, — перебил он, чувствуя, как его лицо заливается краской. — Сдаюсь. Ты победила. Я не знал, что ты такая... наблюдательная. — Наблюдательность — часть моей работы. — Или часть тебя. Лорен на секунду прикрыла глаза. Когда она открыла их, в них уже не было защиты. Совсем. Никакой. Антонио увидел всё — и боль, и одиночество, и эту странную, почти детскую надежду, которую она прятала годами. — Завари чай, — повторила она, и её голос дрогнул. — Пожалуйста. «Пожалуйста». Она сказала «пожалуйста». Лорен Шиба, которая никогда ни о чём не просила, попросила его. Антонио почувствовал, как что-то сжимается в его груди — не больно, а сладко, почти невыносимо сладко. — Сейчас, — ответил он. — Сиди. Я всё сделаю. Он заварил чай идеально — подсмотрел температуру, выдержал время, аккуратно разлил по чашкам. В кухне запахло сакурой, имбирём и чем-то ещё — домом, наверное. Тем домом, которого у Лорен никогда не было, потому что она всегда была слишком занята, чтобы его построить. Они пили чай молча, сидя на полу, прислонившись спинами к кухонному гарнитуру. Их плечи почти касались. Антонио чувствовал тепло её тела через тонкую ткань кимоно, и это тепло говорило больше любых слов. — Вкусно? — спросил он. — Как в детстве, — ответила Лорен, и он услышал, как её голос снова дрожит. — Я и не знала, что можно вернуть детство через чай. — Нельзя. — Антонио повернул голову и посмотрел на неё. — Но можно создать новое. Прямо сейчас. Здесь. С этим чаем. С этим... — он кивнул на шкатулку, стоящую на столе. — С этим человеком, который сидит рядом. Лорен поставила чашку на пол. Повернулась к нему. Её лицо было в дюйме от его лица, и он мог разглядеть каждую ресницу, каждую крошечную морщинку у глаз, каждый оттенок карего в её радужках. — Ты знаешь, что я не умею отвечать на такие слова? — спросила она. — Я не жду ответа. — Его голос стал тихим, почти шёпотом. — Я просто говорю. Потому что если я не скажу сейчас, то, наверное, не скажу никогда. И я не хочу жалеть о том, что промолчал. — О чём ты не хочешь жалеть? Антонио сделал глубокий вдох. Всё его тело вибрировало, как струна перед тем, как сорваться. Но его глаза были спокойны — спокойнее, чем когда-либо. — О том, что не сказал тебе, что ты — это не просто Красный рейнджер. Не просто старшая сестра. Не просто воин. Ты — Лорен. И Лорен — это самый прекрасный человек, которого я когда-либо встречал. Не потому, что ты сильная. А потому, что ты остаёшься доброй, несмотря на всю свою силу. Потому что ты каждое утро проверяешь, поел ли Джейден. Потому что ты гладишь Майка по голове, когда он болеет — хотя делаешь вид, что не замечаешь. Потому что ты... — он выдохнул. — Потому что ты смотришь на меня сейчас так, будто я — единственный человек на земле. Лорен моргнула. Один раз. Два. И Антонио увидел, как слеза — одна-единственная, хрустальная — скатилась по её щеке. Она не вытерла её. Не отвернулась. Просто позволила ей упасть. — Ты заставил меня заплакать, — сказала Лорен. Это не было обвинением. Это было констатацией факта, произнесённой с тихим изумлением. — Я говорил, что слёзы — это не слабость. — Ты много чего говоришь. — Потому что мне есть что сказать. — Антонио осторожно поднял руку и кончиками пальцев коснулся её щеки, стирая слезу. — И потому что я хочу, чтобы ты знала: ты не одна. У тебя есть я. Не как рейнджер. Не как подчинённый. Как... — он запнулся, подбирая слово. — Как кто? — спросила Лорен. — Как человек, который будет привозить тебе чай из Киото. Даже если навигатор врёт. Даже если дорога занимает шесть часов. Даже если я пачкаю любимые джинсы. Каждую неделю. Каждый месяц. Столько, сколько ты захочешь. Лорен накрыла его руку своей. Её пальцы были тёплыми от чашки с чаем. Пальцы Антонио всё ещё лежали на её щеке, и это прикосновение стало центром вселенной — по крайней мере, для них двоих. — Ты идиот, — прошептала Лорен. — Я знаю. — Но ты... — она замолчала, борясь с чем-то внутри себя. — Ты хороший идиот. Антонио улыбнулся — своей самой широкой, самой искренней улыбкой, от которой у Лорен перехватило дыхание. — Спасибо. Я стараюсь. Они сидели в полумраке кухни, чай остывал в чашках, а где-то за окном начинался новый дождь. Но им было тепло. Потому что они наконец сказали друг другу то, что слишком долго боялись произнести. Не «люблю». Не сейчас. Это слово было слишком большим для одного вечера. Они сказали: «Ты — не титул». И этого было достаточно. Пока что. --- На следующее утро Антонио проснулся с ощущением, что его сердце научилось биться по-новому. Он нашёл на столе — Лорен каким-то образом пробралась в его комнату, пока он спал — маленькую записку, написанную каллиграфическим почерком: «Чай был идеальным. Шкатулка — тоже. Привози ещё. И в следующий раз не теряйся по дороге. — Л. Ш.» Антонио прочитал записку пять раз. Потом спрятал её под подушку, рядом с фотографией бабушки и старой кошкой Джинджер. — Ну что, Джинджер, — сказал он скрипке, которая снова упала с кровати. — Кажется, я влюбился. Скрипка молчала. Но Антонио был готов поклясться, что её струны чуть-чуть вибрировали, подпевая его сердцу. --- Конец третьей главы. 🕯️ Следующая глава: «Жёлтый цвет надежды». Эмили помогает Эмили (старшей) с ритуалом ухода, и впервые говорит вслух, как сильно боится, что команда разъедется. Братья по оружию обнимают её без слов.