Джаным - Душа Моя (Canım)

Спустя несколько дней после событий девятой главы. Топкапы, раннее утро. Гарем только просыпался. Солнце лениво золотило купола, слуги бесшумно скользили по коридорам с подносами, и даже попугаи в клетках ещё не начали свои бесконечные сплетни. Тишину нарушал лишь мерный храп, доносившийся из комнаты Гюль-аги — верного евнуха Хюррем, который после вчерашнего излишне обильного ужина с винным шербетом спал мёртвым сном. Сюмбюль-ага, главный евнух гарема, злейший друг и вечный соперник Гюль-аги, проснулся ни свет ни заря. И его посетила идея. Идея, достойная самого дьявола. Он пробрался в покои Гюль-аги, бесшумно, как кошка. Комната была завалена вещами: расшитые шаровары, парадные халаты, шёлковые рубахи, тюрбаны всех цветов радуги. Сам Гюль-ага храпел на низком диване, раскинув руки и ноги, в одних нижних шароварах и с открытым ртом. — Ах, Гюль-ага, — прошептал Сюмбюль, потирая руки. — Сегодня ты станешь легендой гарема. Он принялся сгребать одежду в охапку — шаровары, рубахи, жилеты, пояса, даже носки. Всё это добро полетело в сундук, который Сюмбюль предусмотрительно выкатил в коридор и передал своим служанкам с приказом спрятать до вечера. На диване осталось только платье. Не просто платье — уродливое, кричаще-розовое, с оборками и бантами, которое когда-то подарили одной из наложниц, но та наотрез отказалась его носить, и оно пылилось в гардеробной. Рядом с платьем Сюмбюль положил бюстгальтер — огромный, на косточках, с кружевами и бантиком посередине. Откуда в гареме XVI века взялся бюстгальтер — история умалчивает, возможно, его принесла Нарцисса из своего времени, но теперь он послужил высшему искусству — искусству мести. — Спи сладко, дорогой, — хихикнул Сюмбюль, выскользнул из комнаты и замер за дверью, зажав рот ладонью, чтобы не расхохотаться. Спустя час. Гюль-ага заворочался. Сладко потянулся, зевнул, похлопал себя по пузу. Потом открыл глаза — и подскочил. — А-а-а! — закричал он не своим голосом. — Где?! Куда?! Кто?! Комната была пуста. Ни шаровар, ни рубахи, ничего. Только на соседнем диване аккуратно разложены два предмета: розовое платье с оборочками и огромный кружевной бюстгальтер. — Сю-ю-ю-юмбюль! — взвыл Гюль-ага, сразу поняв, кто автор. Он выбежал в коридор в одних подштанниках, но там было пусто. Служанки шарахались от него, как от чумы. — Дай мне одежду! — орал он. — Кто-нибудь! Но служанки, наученные Сюмбюлем, только разводили руками и кивали на платье. — Господин, — пролепетала одна, — больше ничего нет. Придётся надеть то, что осталось. — Я не надену это! — зарыдал Гюль-ага. Но делать нечего. Через полчаса из его комнаты вышел евнух в розовом платье с оборками. Бюстгальтер он с яростью отшвырнул в угол — тот свалился прямо на голову спящей кошке, которая с воплем умчалась прочь. Гюль-ага выглядел так, будто его нарядили на деревенскую свадьбу в качестве невесты. Первой его увидела прачка Фатьма. Она выронила таз и зашлась в хохоте. — Гюль-ага! Вы сегодня… вы сегодня… ой, не могу! За ней — поварята, выглянувшие из кухни. Один поперхнулся воздухом, второй упал со скамейки. — Это вам идёт! — крикнул третий. — Заткнитесь! — заорал Гюль-ага, красный как рак, бросился бежать по коридору, сам не зная куда — лишь бы скрыться от смеха. Но куда там. Весть разнеслась по гарему быстрее молнии. Одалышки высыпали в коридор, зажимая рты. Евнухи показывали пальцами. Даже старый садовник Али, глухой на одно ухо, и тот выпрямился и заржал, как конь. — Гюль-ага! — кричали отовсюду. — Ты в наложницы записался? Гюль-ага уже не бежал — летел, но платье путалось в ногах, оборки цеплялись за углы, и он наконец споткнулся и рухнул прямо перед дверью диванной. В этот момент дверь распахнулась. На пороге стоял Сулейман. Гюль-ага поднял глаза, потом опустил их на своё розовое великолепие, и его лицо приобрело цвет варёной свёклы. — Гюль-ага, — Сулейман медленно обвёл взглядом платье, банты, оборки, потом посмотрел на евнуха, пытающегося вжаться в пол. — Ты у нас в наложницы захотел? И султан засмеялся. Громко, искренне, от души — так, что слезы потекли из глаз. Он вытер их рукавом и добавил: — Я, конечно, ценю преданность, но, пожалуй, откажусь. Ты не в моём вкусе. Гарем грохнул. Хохот стоял такой, что птицы с карнизов попадали. Хюррем и Нарцисса сидели на балконе, попивая шербет из хрустальных кубков. Увидев мелькающую розовую фигуру Гюль-аги, Хасеки поперхнулась, Нарцисса вежливо отставила кубок и выдавила из себя: — Это… это что? — Лучшее утро за последние месяцы, — ответила Хюррем, вытирая слёзы смеха. — Клянусь, я заплачу Сюмбюлю премию. — Мне почти жаль Гюль-агу, — усмехнулась Нарцисса, наблюдая, как евнух пытается оторвать от себя бант. — Почти, — согласилась Хюррем и отсалютовала кубком. Внизу, в саду, Сюмбюль-ага уже не прятался. Он стоял, сложив руки на животе, и улыбался во все тридцать два зуба. — Гюль-ага! — крикнул он. — Красота требует жертв! Но ты, я вижу, решил стать самой жертвой! — Я тебя убью! — взвизгнул Гюль-ага, вскакивая и бросаясь на обидчика. Платье затрещало, но выдержало. Началась потасовка. Евнухи катались по траве, тузили друг друга, выдирали клочья волос и матерились на турецком, персидском и арабском — всех трёх языках, которые учили при дворе. — Сними это с себя! — кричал Сюмбюль, получая кулаком в глаз. — Это ты надевай! — орал Гюль-ага, отвечая пинком. Женщины хихикали, служанки аплодировали, а Сулейман, стоя на балконе и глядя на это представление, покачал головой и сказал: — Я пойду читать доклады. Тут без меня справятся. Он ушёл, но его улыбка ещё долго не сходила с лица. Через час, когда драка утихла, а розовое платье превратилось в лохмотья, Гюль-ага сидел на камне и отплёвывался. — Сюмбюль, — прохрипел он, — я тебе припомню. — Припоминай, — ответил Сюмбюль, прикладывая мокрую тряпку к разбитой губе. — У нас ещё много дней впереди. Хюррем велела принести обоим по новому халату и ведру шербета. — Помиритесь, — сказала она. — Иначе завтра же прикажу одеть вас в павлиньи перья и вывести на базар. Евнухи переглянулись и нехотя обменялись рукопожатием. Гюль-ага ещё долго вздыхал, вспоминая унижение, но когда позже вечером увидел, как Сюмбюль безуспешно пытается снять с пальца кольцо, которое застряло, — не выдержал и заржал первый. — Бывает, — сказал он, протягивая Сюмбюлю мыло. — Бывает. Гарем жил. Конец интерлюдии.