Джаным - Душа Моя (Canım)

Спустя полтора года. Эдирне. Война Сулеймана с Персией закончилась победой. Султан вернулся в Стамбул с богатой добычей и новыми землями, но его триумф был недолог — он снова собирал войска, теперь на Венгрию. Стамбул гудел, а в тихом Эдирне, вдали от дворцовых интриг, текла совсем иная жизнь. Здесь, в небольшом доме с увитым плющом двориком, жили те, кто не мог появиться при дворе. Махидевран, когда-то грозная соперница Хюррем, теперь была просто женщиной — с морщинами у глаз, мягкой улыбкой и серебряными нитями в тёмных волосах. Драко, английский купец с серо-голубыми глазами, забросил дела, чтобы быть рядом с ней. Их дочь Их дочь Михримах — кудрявая девочка с отцовскими глазами — уже топала своими маленькими ножками по всему дому, лопотала первые слова и хватала всё, до чего дотягивались пухлые ручки. Рядом с ними поселился и Мустафа. Он привёз из Манисы Елену — ту самую девушку, которую спас в лесу. Она была тиха, работяща и смотрела на шехзаде с таким обожанием, что даже старые служанки умилённо вздыхали. Елена быстро нашла общий язык с Махидевран, помогала по хозяйству, училась готовить турецкие сладости и подолгу гуляла с маленькой Михримах. — Ты уверен, что отец не узнает? — спросил однажды Драко у Мустафы, когда они сидели в саду. — Отец в походе, — ответил Мустафа. — А когда вернётся — ему будет не до того. У него Изабелла, Ахмед, Хюррем с её вечными интригами. Ему нет дела до моей Елены. — Но если узнает… — Если узнает, я скажу, что это моя наложница, — твёрдо сказал Мустафа. — Не первая, не последняя. Он не станет спорить. Драко не стал спорить. Он сам был влюблён в женщину, которую общество сочло бы неподходящей. Кто он такой, чтобы судить другого? Гости из Стамбула В тот день, когда Сулейман увёл армию на Венгрию, Хюррем и Нарцисса тайно выехали в Эдирне. Им не нужно было разрешения — султана не было, а евнухи боялись перечить Хасеки. — Джаным, ты уверена, что нас не заметят? — спросила Нарцисса, когда их крытая повозка тронулась по дороге. — Уверена, — ответила Хюррем, откидывая вуаль. — Я устала прятаться. К тому же я хочу увидеть девочку. Она мне почти как внучка, даже если не по крови. Нарцисса улыбнулась — той редкой, настоящей улыбкой, которая делала её ледяное лицо почти тёплым. — Мою внучку, — поправила она. — Нашу, — отрезала Хюррем. — Я тоже заслужила. Я терпела твоего сына в своём доме, его романы с Махидевран, его вечные вздохи. Теперь хочу тискать ребёнка. — Ты ужасна. — Знаю. Они прибыли в Эдирне к полудню. Дом Драко и Махидевран стоял в тихом квартале, недалеко от Старого дворца. Когда повозка остановилась, из калитки выбежал сам Драко — с растрёпанными волосами и мучными пятнами на одежде. — Вы приехали! — он помог женщинам спуститься. — Мать, ты такая… — Бледная и холодная, как всегда, — закончила Нарцисса, но в голосе слышалась нежность. — Я хотел сказать красивая, — улыбнулся Драко. Хюррем уже шагала во двор, где на руках у Махидевран сидела маленькая Михримах. Девочка была точной копией Драко — серо-голубые глаза, светлые кудри, точеный носик. Но улыбалась она, странное дело, улыбкой Махидевран — той самой, хитрой и тёплой, которой та не пользовалась при дворе долгие годы. — Дай мне её, — потребовала Хюррем, протягивая руки. Махидевран, которая когда-то ненавидела Хюррем лютой ненавистью, сейчас лишь усмехнулась и передала девочку. — Только осторожно. Она кусается. — Я сама кусаюсь, — парировала Хюррем и принялась целовать пухлые щёчки Михримах. Девочка сначала насторожилась, потом засмеялась и вцепилась в золотую цепочку на шее Хасеки. — Новое поколение, — покачала головой Нарцисса, наблюдая эту картину. — Они не знают, кто есть кто. Не знают, что их бабушки когда-то враждовали. — И слава Аллаху, — тихо сказала Махидевран, подходя ближе. — Хватит войн. Они пошли в дом. Елена хлопотала на кухне, готовила кофе и сладости. Она была скромна и молчалива, но когда её представили Хюррем, поклонилась так низко, что Хасеки махнула рукой: — Встань. Я не кусаюсь. Только если сильно рассержусь. Елена подняла глаза, полные страха, но Хюррем вдруг улыбнулась — открыто, по-человечески. — Ты любишь Мустафу? — Да, госпожа, — прошептала Елена. — Он любит тебя? — Я… я надеюсь. — Тогда мы подумаем, как устроить вашу свадьбу, — сказала Хюррем и пошла в комнату, где Нарцисса возилась с Михримах. Елена осталась стоять с открытым ртом, а Драко, проходя мимо, хлопнул её по плечу: — Привыкай. Она такая. Нарцисса и внучка Вечером, когда Махидевран и Хюррем ушли на кухню пить кофе и обсуждать старые интриги (теперь уже без злобы, скорее как ветераны войны, которые обмениваются байками), Нарцисса осталась с Михримах одна. Девочка сидела на ковре, перебирала разноцветные камешки, которые Драко привёз с базара. Нарцисса села рядом, осторожно, словно боясь помять своё парчовое платье, но потом махнула рукой и опустилась прямо на пол. Михримах подняла на неё свои серо-голубые глаза и улыбнулась, показав мелкие белые зубки. — Баба, — сказала она. Бабушка. Нарцисса почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. Драко в два года называл её «мама», Люциус холодно «супруга», Беллатриса называла «сестра» с холодной усмешкой. А этот маленький человек, который не знал ни Малфой-мэнора, ни Волдеморта, ни чистокровной магии — этот человек просто сказал: «баба». И мир перевернулся. — Я научу тебя всему, — прошептала Нарцисса, пододвигая к себе ребёнка. — Хотя бы тому, что успею. Как держать спину прямо, как пить чай с достоинством, как смотреть на мужчин свысока. А твоя вторая бабушка научит тебя интригам. Ты будешь непобедима. Михримах не поняла ни слова, но с удовольствием залезла к Нарциссе на колени и принялась изучать браслет на её руке. — Золото, — прокомментировала девочка. — Умница, — улыбнулась Нарцисса. — Малфоевское чутьё. Она принялась расчёсывать кудри внучки пальцами, напевая старую английскую колыбельную — ту, которую когда-то пела Драко. Голос её, обычно ледяной и резкий, сейчас звучал мягко, как шёлк. Хюррем, заглянув в комнату, замерла на пороге. Она никогда не видела Нарциссу такой. Без маски, без брони, просто женщина с ребёнком на руках. — Ты красивая, — тихо сказала Хюррем. — Я знаю, — ответила Нарцисса, не поднимая головы. — Не в этом смысле. Просто… красивая. Она подошла, села рядом и положила голову на плечо Нарциссе. Михримах переключилась на браслет Хюррем, и две женщины с ребенком замерли в лунном свете, струившемся сквозь резные ставни. — Нам бы так всегда, — прошептала Хюррем. — Не получится, — вздохнула Нарцисса. — Но я буду приезжать чаще. Обещаю. Зов отца На третий день их пребывания в Эдирне пришёл гонец. Не обычный — султанский, с красной печатью на поясе. Мустафа вышел к нему во двор, прочитал грамоту, и его лицо озарилось гордостью. — Отец зовёт меня в поход! — объявил он, входя в дом. — Я буду командовать правым флангом! Сам султан доверил мне войска! Махидевран, которая сидела за столом и поила Михримах молоком из пиалы, побелела. Пиала выпала из рук, разбилась, молоко растеклось по полу. — Мама? — Мустафа шагнул к ней. — Что с тобой? — Ничего, — выдавила Махидевран. — Я… я просто… Она не договорила. Встала, шагнула к сыну, обняла его — так крепко, как не обнимала с детства. — Ты вернёшься? — спросила она шёпотом. — Конечно, мама. — Мустафа погладил её по голове. — Я буду осторожен. Отец научил меня всему. — Осторожность не спасает от пули, — прошептала Махидевран. — Но спасает от глупости, — ответил Мустафа. Драко стоял в дверях, сжимая кулаки. Он не любил Сулеймана, но понимал: Мустафа — воин, сын султана, его долг — идти за отцом. — Возвращайся живым, — сказал он, протягивая руку. — Постараюсь, — Мустафа пожал её. На следующий день он уехал. Елена осталась — не плакала, только молча смотрела вслед, пока пыль от копыт не улеглась. А Махидевран, проводив сына, поднялась к себе, легла на постель и не вставала до вечера. Неожиданная новость На четвёртый день, утром, Махидевран стало дурно. Она побелела, схватилась за живот и чуть не упала с крыльца. — Драко! — закричала Хюррем, которая сидела в саду. — Иди сюда! Драко прибежал, подхватил Махидевран на руки, отнёс в спальню. Елена послала за лекаркой — старухой Фатьмой, которая лечила всех в округе. Фатьма пришла, пощупала пульс, заглянула в глаза, покачала головой. Потом попросила всех выйти. — Госпожа, — сказала она, когда они остались вдвоём. — Когда у вас была последняя кровь? Махидевран нахмурилась: — Я… я не помню. Я думала, что уже всё. Мой возраст… — Ваш возраст не помеха, — усмехнулась Фатьма. — Вы беременны, госпожа. Месяца два-три. Вы не замечали? Махидевран замерла. В ушах зашумело. Беременна? Она? В её годы? После стольких лет, после ссылки, после того как она похоронила надежду на ещё одного ребёнка? — Вы уверены? — прошептала она. — Уверена, — кивнула Фатьма. — Я таких вещах не ошибаюсь. Поздравляю. Махидевран заплакала. Сначала тихо, потом в голос — рыдания сотрясали её тело, смешиваясь со смехом. В комнату вбежал Драко, за ним — Хюррем, Нарцисса, Елена. — Что?! Что случилось? — крикнул Драко. — Мы… — Махидевран протянула к нему руки, — у нас будет ребёнок. Я беременна. Драко замер. Потом медленно опустился на колени у кровати, взял её лицо в ладони и поцеловал — долго, нежно, прямо при всех. — Ты… ты серьёзно? — его голос дрожал. — Серьёзно, — всхлипнула Махидевран. Он заплакал. Взрослый мужчина, отец полуторагодовалой дочери, бывший наследник Малфой-мэнора — сидел на полу и плакал, как мальчишка. — У меня будет ещё один ребёнок, — повторял он. — Ещё один. Хюррем деликатно вышла, уводя с собой Елену, но Нарцисса осталась. Она стояла у двери, скрестив руки на груди, и смотрела на сына и его возлюбленную. — Ну вот, — сказала она ледяным тоном, но в глазах её блестели слёзы. — Теперь у меня будет двое внуков. И это при том, что я из другого века. — Мама, — Драко встал, обнял её. — Спасибо. — За что? — За то, что не убила меня, когда я сказал, что люблю её. — Ещё не вечер, — ответила Нарцисса, но улыбнулась. Финал главы Вечером они сидели в саду. Махидевран, закутанная в шаль, пила отвар из трав. Драко сидел рядом, держа её за руку. Нарцисса укачивала Михримах, а Хюррем перебирала струны саза — она выучилась играть в последние месяцы, для себя. — Надо придумать имя, — сказал Драко. — Если мальчик — назовём в честь кого-нибудь из ваших предков, — предложила Махидевран. — Люциус? — поморщился Драко. — Нет. Это имя проклято. — Тогда как-нибудь по-турецки. — А если девочка? — Тогда снова Михримах? — улыбнулась Махидевран. — Шутка. — Мать, — Драко повернулся к Нарциссе. — У тебя есть идеи? Нарцисса задумалась. — Если мальчик — назовите его Скорпиус. Это древнее имя. Оно означает «скорпион». Сильное, опасное. — Скорпиус? — переспросила Махидевран. — Странное имя. — Зато никто не забудет, — усмехнулась Нарцисса. — А если девочка? — спросила Хюррем, не переставая перебирать струны. — Тогда Айлин, — сказала Махидевран. — Лунный свет. В честь этой ночи. — Айлин Малфой, — попробовал на вкус Драко. — Звучит неплохо. — Не Малфой, — покачала голову Махидевран. — Она не будет знать этого имени. Слишком опасно. Пусть будет Айлин, дочь Махидевран. Отец неизвестен. Драко вздохнул, но кивнул. Они смотрели на звёзды, которые в Эдирне были ярче, чем в Стамбуле. — Знаешь, — сказала Махидевран, — я думала, что моя жизнь кончена. После ссылки, после всего… А теперь у меня есть ты, дочь, ещё один ребёнок в животе, сын, который командует армией, и даже эта… — она кивнула на Хюррем, — эта не пытается меня отравить. — Я слышу, — отозвалась Хюррем, улыбнувшись. — Я хочу сказать, — продолжила Махидевран, — что счастье приходит, когда его не ждёшь. И оно не спрашивает, достойна ты его или нет. Нарцисса подняла кубок с шербетом: — За новую жизнь. — За новую жизнь, — повторили все. И маленькая Михримах, сидя на коленях у бабушки, подняла свою деревянную ложечку и тоже что-то пролепетала. Гарем остался далеко. Интриги, убийства, ревность — всё это было где-то за горизонтом. А здесь, в Эдирне, в маленьком доме с увитым плющом двориком, просто жила любовь. Конец десятой главы. Интерлюдия 2. Гаремные баталии Пока в Эдирне царили мир и покой, пока Махидевран гладила живот, а Драко строил планы на второго ребёнка, пока Нарцисса учила Михримах правильно держать ложечку, а Хюррем играла на сазе — в Стамбуле, в стенах Топкапы, жизнь била ключом. И била она больнее всего по одному месту: по нервам Гюль-аги. Сюмбюль-ага не спал. Он планировал. Часть первая. Красный шербет В гареме был свой распорядок: утром — молитва, после — завтрак, потом Хюррем (в отъезде) обычно принимала доклады. Но в те дни, когда повелительницы не было рядом, евнухи начинали играть в свои игры. Гюль-ага проснулся с предчувствием. Нехорошим. Таким, когда кажется, что кто-то наступил на твою могилу, хотя ты ещё жив. Он потянулся, зевнул и отправился на кухню — пить утренний шербет. Шербет был его слабостью: лимонный, с мятой, чуть присыпанный сахарной пудрой. Он пил его каждый день из одной и той же пиалы — серебряной, с гравировкой, подаренной самой Хасеки. На кухне было пусто. Поварята ещё спали. Только на столе, на подносе, стояла знакомая пиала. Шербет переливался на солнце янтарным цветом, и Гюль-ага довольно потёр руки. — Ах, какая прелесть, — промурлыкал он, беря пиалу. — Как хорошо начать день с ароматного напитка. Он отпил глоток. И всё. Мир перевернулся. Погас. А потом вспыхнул алым пламенем где-то в горле, в носу, в глазах, в ушах, в каждой клеточке его несчастного тела. — А-а-а-а-а-а! — заорал Гюль-ага, выплёвывая шербет обратно в пиалу. — Что это?! Вода! Воды! Он метался по кухне, хватая кувшины, опрокидывая горшки, обжигаясь, кашляя, чихая. Лицо его побагровело, слёзы ручьём текли по щекам. Он не мог остановиться — кашель душил его, переходя в хрип, в икоту, в нечленораздельные проклятия. — Кто?! К-кто?! — выдавил он, выбегая в коридор. Женщины, которые уже собрались на утреннюю молитву, шарахнулись от него в стороны. А потом — начали хихикать. Потому что Гюль-ага был красным, как маков цвет, с опухшими глазами и распухшими губами. Он размахивал руками, изрыгая проклятия на турецком, персидском и каких-то ещё языках. — Помогите ему кто-нибудь! — крикнула прачка Фатьма. — Яблочный сок! — вопил Гюль-ага. — Молоко! Дайте мне молока! Ему наконец принесли кувшин с айраном. Он выхлебал его в три глотка, потом ещё один, потом рухнул на пол и задышал, как загнанная лошадь. — Сю-ю-ю-юмбюль! — взвыл он, догадавшись наконец. — Ты меня убьёшь! Из-за угла, с чашкой дымящегося кофе в руке и с совершенно невинным выражением лица, вышел Сюмбюль-ага. — Гюль-ага, что случилось? — спросил он, наклоняя голову набок. — Ты сегодня неважно выглядишь. Красный тебе не идёт. Зелёный был бы лучше. — Я тебя убью! — Гюль-ага вскочил, но ноги его подкосились — перцовая буря всё ещё бушевала в организме. — Ты подсыпал мне в шербет?! — Аллах свидетель, не я, — приложил руку к сердцу Сюмбюль. — Я хотел приправить свой кофе, а перепутал пиалы. — Ты пьёшь кофе с красным перцем?! — заорал Гюль-ага. — Экспериментирую, — пожал плечами Сюмбюль. — Развиваю вкусовые рецепторы. Кстати, как тебе? Острота бодрит, правда? Женщины в коридоре уже не хихикали — они ржали в голос. Наложницы падали на подушки, служанки вытирали слёзы краем платьев, а старый садовник, который принёс айран, стоял и трясся от смеха, привалившись к стене. — Чтоб ты поперхнулся своей бурдой! — закричал Гюль-ага, прибегая к старому проверенному проклятию. — Язык у тебя отсохни! — бодро парировал Сюмбюль, отхлёбывая кофе. — У тебя отсохни! — У тебя! — У тебя! Сюмбюль, поставив опустевшую чашку на поднос, с достоинством удалился. Но возле двери обернулся и кинул напоследок: — Вот что, Гюль-ага. Ты испортил мне утро! И вечер испортишь, если продолжишь в том же духе. Гюль-ага остался сидеть на полу, окружённый хохочущими женщинами, и с ненавистью смотрел вслед удаляющейся спине. — Камни тебе на голову, — прошептал он, но это прозвучало уже не так грозно. Часть вторая. Танцы с препятствиями На следующий день Сюмбюль-ага, который был не только главным евнухом, но и, по совместительству, главным по развлечениям в гареме, решил, что наложниц надо развлечь. Султан был в походе, Хюррем в отъезде, дел — никаких, а скука в гареме хуже любой напасти. — Девочки, — захлопал он в ладоши, собирая их в большом зале. — Сегодня будем танцевать. Я покажу вам новые движения. Повторяйте за мной. Он щёлкнул пальцами, музыканты заиграли, и Сюмбюль-ага пустился в пляс. Надо сказать, что танцевал он… специфично. Живот его ходил ходуном, но не в ту степь, куда следовало бы. Руки изгибались змеями, но больше напоминали крылья мельницы, попавшей в ураган. Бёдра описывали восьмёрки, но такие резкие, что казалось, у Сюмбюля вот-вот отвалится позвоночник. — Эй, не стойте столбами! Повторяйте! Наложницы, хихикая, попытались повторять. Получилась толпа дёргающихся женщин, больше похожая на то, будто всех их одновременно ужалил шмель. — Нет-нет-нет! — кричал Сюмбюль, пританцовывая всё быстрее. — Руки мягче! Ноги плавнее! Живот! Жи-и-и-вот! Но тут в зал ворвался Гюль-ага. Он ещё не отошёл от вчерашнего, глаза его всё ещё были красными, губы опухшими, а настроение — ниже плинтуса. — Что здесь происходит? — спросил он, подозрительно косясь на танцующих. — Урок танцев, — ответил Сюмбюль, не переставая двигаться. — Хочешь присоединиться? Гюль-ага замер. В его голове созрела идея. Не просто идея — план мести. Он шагнул в центр зала, раскинул руки и начал… танцевать. Но это был не танец. Это была пародия. Гюль-ага извивался как уж на сковородке, дёргал плечами, тряс головой так, что тюрбан сполз на ухо, и при этом издавал звуки — нечто среднее между стоном умирающего верблюда и криком чайки, которой наступили на лапу. Женщины замерли. Музыканты сбились с ритма. — Да что ты делаешь?! — выкрикнул Сюмбюль, закатывая глаза и хватаясь за сердце. — Танцую, — ответил Гюль-ага, продолжая свои конвульсии. — Ты же сам позвал. Он изогнулся дугой, сделал «мостик», но тут же рухнул на ковёр, запутавшись в своих же шароварах. Зал взорвался хохотом. Наложницы попадали на подушки, служанки вытирали слёзы, а один барабанщик уронил барабан и просто сидел на полу, трясясь от смеха. — Ах ты, шакал плешивый! — крикнул Сюмбюль, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Чтоб ты подавился! Ты испортил мой урок! — Какой урок? — пропыхтел Гюль-ага, поднимаясь с пола и поправляя тюрбан. — Ты не умеешь танцевать, Сюмбюль. Ты умеешь только строить рожи. А я, смотри, я — прирождённый танцор! Он снова дёрнулся — и снова рухнул. — Чтоб ты кофе пил с перцем всю оставшуюся жизнь! — заорал Сюмбюль. — Чтоб тебя самого переперчило! — парировал Гюль-ага, пытаясь встать. В гареме, где сейчас не было ни султана, ни Хасеки, никто не собирался их останавливать. Этот спектакль смотрели все — от прачек до младших евнухов. — Ты позор гарема! — кричал Сюмбюль. — Сам ты позор! — подскочил наконец Гюль-ага, скидывая мешающие шаровары. — Проваливай отсюда со своей пляской! — Не провалю! Это ты проваливай! После этой перепалки евнухи, плюнув друг на друга, разбежались в разные стороны. Но женщины ещё долго вспоминали эти танцы, и каждый раз, когда кто-то из евнухов попадался им на глаза, зал взрывался новым приступом смеха. И Гюль-аге, и Сюмбюль-аге пришлось ещё не раз выслушивать шуточки и намёки. Но оба делали вид, что ничего не было, и смотрели друг на друга с прежней ненавистью. Спектакль был на высоте. И зрители — а в гареме зрителями были все — ждали следующего акта. Конец интерлюдии.