Джаным - Душа Моя (Canım)

Несколько недель спустя после событий в Эдирне. Топкапы. Джихангир, младший сын Хюррем и Сулеймана, которому только что исполнилось двенадцать, сидел на подоконнике и перечитывал письмо Драко. В который раз. За его плечами была уже почти вся гаремная библиотека и половина султанской, но это письмо он знал почти наизусть. Он читал его утром, перед завтраком, когда Гюль-ага только начинал своё привычное нытьё. Читал после обеда, лёжа на ковре в комнате матери. Читал перед сном, когда во дворце наступала тишина, нарушаемая лишь шагами стражи и редким лаем собак. Драко писал: «Мой дорогой мальчик. У нас тут Михримах начала говорить не только «баба», но и «мама». И ещё «дай». Последнее — особенно часто. Вчера она сказала «Драко» — но, кажется, просто хотела печенье. Приезжай, соскучился. Махидевран тоже спрашивает о тебе. Д.» В конце была приписка, сделанная явно не Драко: «Привози ещё ту книжку, про звёзды. Она засыпает только под неё. М.» — это Махидевран. Джихангир спрыгнул с подоконника, спрятал письмо в рукав и отправился искать мать. Хюррем сидела во внутреннем дворике с Нарциссой, пила шербет и делала вид, что не наблюдает, как та учит маленькую дворовую кошку сидеть смирно. Кошка не поддавалась. Она вырывалась, шипела и норовила цапнуть свою мучительницу за палец. Нарцисса была непреклонна — она держала кошку за шкирку и в сотый раз повторяла: «Сидеть. Смирно. Я сказала — смирно». Кошка в ответ орала так, что в соседнем дворе залаяли собаки. — Валиде, — сказал Джихангир, подходя. — Я хочу поехать в Эдирне. К Драко. И к Махидевран. И к Михримах. Очень хочу. Вот, даже письмо есть. Хюррем отставила кубок и взяла письмо. Прочитала. Перечитала. Потом посмотрела на Нарциссу, которая наконец отпустила кошку, и та немедленно удрала под куст. — Нарцисса учит кошку этикету, — заметила Хюррем, кивая в сторону своей возлюбленной. — А ты хочешь ехать через полстраны, чтобы поиграть с полуторагодовалым ребёнком? — Она не просто ребёнок, — серьёзно ответил Джихангир. — Она дочь Драко. А Драко — мой друг. И я раскрасил для неё книжку с картинками. Там птички и цветы. Я сам рисовал, сам подбирал краски. Она будет рада. Нарцисса, отряхивая руки, усмехнулась. — Сын моей госпожи едет в гости к моей внучке. Звучит как начало дурной шутки. — Никаких шуток, — отрезала Хюррем, возвращая письмо сыну. — Поезжай. Но с сопровождением. Одного я тебя не пущу. И я тоже поеду. — И я, — добавила Нарцисса. — Не хочу оставаться в этом гареме без тебя. — Ты ревнуешь? — приподняла бровь Хюррем. — Я скучаю. Это разные вещи. Джихангир просиял, чмокнул мать в щёку и убежал готовиться. Он носился по дворцу, собирая книжки, краски, запасные рубахи, любимую подушку — вдруг там неудобно спать, — и всё время что-то напевал. Гюль-ага, который в это время возвращался с кухни после очередной безуспешной попытки отыскать свою любимую пиалу, чуть не сбил его с ног. — Шехзаде! Осторожнее! Вы что, собираетесь куда-то? — В Эдирне, Гюль-ага. Ты поедешь со мной. Гюль-ага побледнел. Потом позеленел. Потом схватился за сердце и сполз по стене. — Шехзаде, вы шутите? Туда? Где эта… где Махидевран? А если султан узнает? А если нас казнят? А если меня казнят? А вас не казнят, потому что вы сын, а меня — обязательно! У меня даже нет завещания! Мои лучшие шаровары с золотым шитьём пропадут! Я никому их не оставил! — Никого не казнят, — терпеливо сказал Джихангир. — Мы поедем тайно. Быстро. И мать сказала, что можно. — Хасеки сказала? — Гюль-ага вытер пот со лба. — Ну если Хасеки сказала… то есть… всё равно страшно! А она сама едет? — Едет. И Нарцисса тоже. Гюль-ага зарыдал в голос прямо посреди коридора. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с потом. — Две Хасеки — это слишком! Они меня загрызут! Они меня зашербетят! Они меня заинтригуют до смерти! — Вы поедете в разных каретах, — успокоил его Джихангир. — Мы с тобой в первой, а они во второй. — А если они передумают и пересядут к нам? — Тогда ты выпрыгнешь на ходу. Гюль-ага задумался. Прыгать на ходу — страшно. Остаться в гареме с Сюмбюлем, который наверняка уже занял его комнату и пьёт из его любимой пиалы, — ещё страшнее. Он решил, что рано или поздно всё равно умрёт, и махнул рукой. — Еду. Но только ради вас, шехзаде! Только ради вас! Джихангир уже ушёл договариваться с янычарами. Выбор пал на четвёрку янычар — не самых болтливых, но надёжных. Их командир, усатый Юсуф, выслушал шехзаде, покрутил ус, почесал затылок и сказал: — Поехали. Только если кто спросит — мы едем за пряностями для султанской кухни. — А если спросят, почему с вами шехзаде? — Скажем, что он инспектирует качество пряностей. Дети любят сладкое. — А если спросят, почему с нами Хасеки? Юсуф задумался. Это был хороший вопрос. Он почесал уже не затылок, а бороду, потом крякнул. — Скажем, что они проверяют, как пряности влияют на цвет кожи. Для красоты. — Для красоты? — переспросил Джихангир. — А ты придумай что-то лучше, — пожал плечами Юсуф. — Мне платят за то, чтобы я махал саблей, а не за то, чтобы врать султану. Джихангир решил, что логика железная, и отправился собирать вещи. У ворот собралась процессия. Две кареты. Первая — для Джихангира и Гюль-аги. Вторая — для Хюррем и Нарциссы. Четверо янычар верхом. Запасные лошади. Сундук с провизией, потому что Гюль-ага настоял: «В Эдирне отравят, лучше своё везти». В сундуке лежали лепёшки, сушёное мясо, сыр, фрукты, два кувшина с айраном и отдельный свёрток с шербетом, который Гюль-ага нёс лично, прижимая к груди как младенца. Из гарема вышел Сюмбюль-ага. Его не звали, но он почуял возможность позлорадствовать. Он вышел степенно, сложив руки на животе, и остановился в двух шагах от кареты, улыбаясь во все тридцать два зуба. — Гюль-ага, — Сюмбюль подошёл вплотную и, глядя прямо в глаза, медленно провёл ребром ладони по своей шее. — В Эдирне сейчас ветрено. Следи, чтобы шарф не сдуло. А то ведь… мало ли. Гюль-ага побелел как полотно. — Что ты показываешь?! Что значит этот жест?! — Жест заботы, — улыбнулся Сюмбюль, раскланиваясь. — Удачи, дорогой. Если что — завещание писать научился? Могу обучить. Недорого. — Чтоб тебя самого… — Гюль-ага, — перебила Хюррем, уже устроившись во второй карете и выглянув в окошко. — Или ты садишься в карету, или я сажаю тебя туда сама. И советую выбрать первый вариант. Гюль-ага подскочил, влез в первую карету и замер, вжав голову в плечи. Джихангир уже сидел там, разглядывая свою раскрашенную книжку и проверяя, не выцвели ли краски. — Трогай, — скомандовал Юсуф. Кареты покатились. Из окна первой высунулось бледное лицо Гюль-аги. Он хотел что-то крикнуть Сюмбюлю — что-то про шарф, про завещание и про его маму, — но передумал и только икнул. Сюмбюль проводил процессию взглядом, сложил руки на животе и довольно изрёк: — Ну вот. Теперь я в гареме главный. Хоть на денёк. Он подумал и добавил: — Интересно, почему это Хасеки во второй карете поехала? Ладно, не моё дело. Моё дело — выпить их шербет. И он удалился в направлении кухни, потирая руки. Первая карета — та, что с Джихангиром и Гюль-агой — всё время рвалась вперёд. Джихангир торопил янычар. — Быстрее, Юсуф! Мы пропустим обед! — Шехзаде, лошади не железные. Им тоже отдыхать надо. — Пусть отдыхают на ходу! — Так не бывает. — А я говорю — бывает! — Шехзаде, вы книжку-то читали когда-нибудь про то, как лошади устроены? — вздохнул Юсуф. — Им вода нужна, им сено нужно, их копыта отдыхать должны. — Тогда пусть пьют воду на ходу! — Они не умеют. — Научите! Юсуф сдался и прибавил скорости, но лошади всё равно не скакали, как хотелось Джихангиру. Гюль-ага трясся в карете, держась за все доступные поручни, за сиденье и за собственную голову, и издавал звуки, похожие на предсмертный хрип. — Зачем так быстро? — простонал он. — Нас всё равно казнят, может, хоть не в пути? — Не казнят, — отрезал Джихангир. — Сколько раз говорить. — А если казнят? Вы подумайте, шехзаде! Мы везём две Хасеки в Эдирне, где живёт бывшая наложница вашего отца, которая беременна неизвестно от кого. Ваш брат Мустафа воюет. Ваш отец в походе. А мы… мы… — А мы едем в гости, — закончил Джихангир. — В гости! — застонал Гюль-ага. — В гости, которые стоят нам голов! В гости, на которых оборвётся моя евнушеская карьера! Меня же Сюмбюль сожрёт! Он уже сейчас, наверное, сидит на моём месте и пьёт из моей любимой пиалы! — Твою пиалу он уже украл, — напомнил Джихангир. — Тебе нечего терять. Гюль-ага закусил губу. Логика шехзаде была пугающей. — В твоей логике есть что-то… — сказал он. — Совсем ничего хорошего. — Заткнись и почитай книжку. — Я не умею читать. — Тогда спи. — Я боюсь закрывать глаза. Вдруг мы уже в Эдирне, а я просплю момент казни? — Тогда смотри в окно и наслаждайся пейзажами. Гюль-ага посмотрел в окно. Там была пыль, поле, корова и бесконечная дорога. Корова посмотрела на карету, карета проехала мимо, корова осталась. Потом появилась вторая корова, потом третья. Гюль-ага вздохнул. — Здесь ничего нет, — пожаловался он. — Вот и сиди молча. Гюль-ага замолкал ненадолго, но потом снова начинал. Он ныл про лошадей — они слишком медленные. Про жару — солнце печёт прямо в макушку. Про то, что подушка неудобная — она сплющилась и не пружинит. Про то, что шарф жмёт — Сюмбюль наверняка затянул узел перед отъездом. Про то, что Сюмбюль наверняка уже занял его комнату, его кресло, его половину ковра. Юсуф, ехавший рядом, хлопнул себя по лбу и велел вознице прибавить скорости — чтобы поскорее добраться и избавиться от этого нытья. Возница прибавил, карета запрыгала на ухабах, Гюль-ага заорал ещё громче. — Я не доеду! Я умру от тряски раньше, чем меня казнят! — Тогда тебе повезёт, — заметил Джихангир, не отрываясь от книжки. Во второй карете царил покой. Настоящий, блаженный, неомрачённый покой. Хюррем и Нарцисса сидели напротив друг друга. Между ними не было тряски — только лёгкое, убаюкивающее покачивание и запах шёлка. Нарцисса поправила подушку под спиной, Хюррем развязала туфельки и вытянула ноги. — Как думаешь, Гюль-ага уже родил? — спросила Нарцисса. — Он не родит. Он только ноет, — ответила Хюррем, глядя в окно. — Я слышала его голос ещё с крыльца. Удивительно, как он не охрип. — А что, если он действительно заболеет в дороге? — Тогда мы оставим его в ближайшей деревне и поедем дальше. У нас есть янычары, они ему помогут. Или не помогут — в зависимости от того, как сильно он надоест. — Ты жестока. — Я практична, — поправила Хюррем. — И потом, этот нытик сам напросился. Он мог остаться с Сюмбюлем и мучиться там, но предпочёл мучиться с нами. Его выбор. Карета наехала на ухаб, и Хюррем качнулась вперёд. Нарцисса поймала её за плечи и удержала. — Только не говори, что специально, — усмехнулась Нарцисса. — А если скажу? — Хюррем не отстранилась. — Тогда я попрошу Юсуфа найти ещё ухабов. Они засмеялись. Хюррем взяла Нарциссу за руку и посмотрела в окно. За окном проплывали поля, сначала пшеничные, потом подсолнуховые, потом какие-то кусты, названия которых никто не знал. Жёлтые, зелёные, серые от пыли. — Знаешь, я скучала по этой дороге, — сказала Хюррем. — По ухабам? — уточнила Нарцисса. — По чувству, что мы едем не во дворец, а к тем, кто нас ждёт. Без интриг, без страха. Просто… в гости. — По Махидевран? — осторожно спросила Нарцисса. — По ней — нет, — честно ответила Хюррем. — По тебе — да. Когда ты рядом, я чувствую себя не султаншей. А просто женщиной, которая может положить голову на плечо и не бояться, что её отравят за ужином. Нарцисса молча сжала её ладонь. Они долго смотрели в окно на проплывающие поля. Иногда тишина говорит громче сотни клятв. Хюррем прикрыла глаза, прислонившись к плечу Нарциссы, и карета покатила дальше, покачиваясь в ритме лошадиных копыт. В первой карете тишины не было. Гюль-ага достал свой заветный кувшин с шербетом и принялся пить прямо из горлышка, булькая и вздыхая. — Это тебе не поможет, — заметил Джихангир. — Поможет. Шербет лечит нервы. — Выпьешь всё сейчас — к вечеру захочешь в кусты. А останавливаться мы не будем. — Почему? — Потому что я так сказал. Гюль-ага убрал кувшин и заплакал. Слёзы текли по его щекам, капали на шарф, который и так уже был мокрым от пота. — Я несчастный евнух, — всхлипывал он. — Меня никто не жалеет, меня никто не любит, даже шехзаде издевается. А я ради него в Эдирне еду, в логово врага! Махидевран же меня сожрёт! Она меня не забыла! Она помнит, как я… как я… — Что ты сделал? — насторожился Джихангир. — Ничего! — быстро сказал Гюль-ага. — Я вообще ничего не делал. Я просто стоял и держал поднос. А она посмотрела на меня так, будто я — личный враг. Как будто это я её в ссылку отправил. — Она на всех так смотрит, — успокоил его Джихангир. — Даже на мать иногда. Привыкнешь. К полудню Юсуф скомандовал привал. Кареты остановились у небольшой рощицы. Гюль-ага вывалился из первой кареты, как мешок с мукой, и немедленно упал на траву, раскинув руки в стороны. — Я жив… — прошептал он, глядя в небо. — Я ещё жив… — Пока да, — заметил Юсуф, разворачивая походный сундук с едой. — Но если вы, господин, ещё раз откроете рот, я вас лично привяжу к лошади и пущу галопом. Шутка, конечно. Но не совсем. Гюль-ага обиженно замолчал и отвернулся к дереву. Хюррем и Нарцисса вышли из второй кареты, отряхивая платья. — Как ты себя чувствуешь, Гюль-ага? — спросила Хюррем, проходя мимо. — Плохо, Хасеки… очень плохо… я умираю… прощайте… — Выпей воды и не ной. Умирать потом будешь, когда я разрешу. — А когда вы разрешите? — Через сорок лет. Если хорошо себя поведешь. Хюррем подошла к Джихангиру, который уже сидел на расстеленном коврике и раскладывал свои книжки. Михримах, конечно, здесь не было, но он всё равно проверял страницы — не загнулись ли уголки, не выцвели ли краски на картинках. — Ты как, сынок? — спросила Хюррем, присаживаясь рядом. — Хорошо, — ответил Джихангир. — Только Гюль-ага слишком громкий. У него голос на весь тракт. Вон, корова в поле откликнулась. — Привыкай. Он всегда такой. Нарцисса села рядом, и Хюррем, не долго думая, положила голову ей на плечо. Джихангир посмотрел на них, улыбнулся и уткнулся в свою книжку. Ему было приятно видеть их такими — спокойными, расслабленными, не боящимися ни шпионов, ни сплетен. Они не замечали никого вокруг: ни Юсуфа, который раскладывал лепёшки, ни янычар, которые расседлывали лошадей, ни Гюль-агу, который пытался привлечь к себе внимание тихими стонами. Юсуф раздал лепёшки и сушёное мясо. Гюль-ага, наконец придя в себя, подполз к общей трапезе, оглядываясь по сторонам с подозрением. — А если нас догонят? — спросил он. — Кто? — спросил Юсуф, жуя лепёшку. — Ну… султанские шпионы! — Султан в походе, — напомнил Юсуф. — Его шпионы — при нём. А если и есть где-то здесь, то они сейчас заняты более важными делами. Например, спят в тени после ночного дежурства. — А вдруг они вернулись раньше срока? — Мы бы их заметили, — спокойно сказал Юсуф, откусив кусок сыра. — У шпионов неприметные лица. А у нас глазастые янычары. Не боись, господин. Гюль-ага взял лепёшку, долго её разглядывал, понюхал, проверил, не отравлена ли, и только после этого надкусил. Потом откусил ещё раз. Потом решил, что раз всё равно умрёт, то хоть на сытый желудок, и принялся жевать с утроенной силой. К вечеру второго дня первая карета наконец добралась до Эдирне. Джихангир выпрыгнул, даже не дождавшись, пока та остановится полностью. Он чуть не подвернул ногу, но удержался, споткнулся, перекатился через плечо и вскочил, сияя как медный таз на солнце. Во дворе дома Драко и Махидевран было тихо. Дом стоял в глубине сада, увитый плющом, с резными ставнями и глиняными горшками с базиликом на крыльце. Птицы щебетали. Собака лениво зевнула, подняла голову, увидела знакомого и снова уронила её на лапы. — Драко! — крикнул Джихангир. — Махидевран! Я приехал! Я привёз книжку! Новую! Я сам её раскрасил! Из дома выбежала Михримах. Она уже уверенно ходила, но на бегу иногда путалась в собственных ногах, спотыкалась на ровном месте и тут же вскакивала, делая вид, что так и задумано. Увидев Джихангира, она замерла на секунду, узнала его и сломя голову бросилась вперёд. Она повисла на его ноге, обхватила колено обеими руками и, задрав голову, просияла. — Баба? — спросила она. — Нет, я не баба, — засмеялся Джихангир, подхватывая девочку на руки. — Я — дядя. Запомни: дядя Джихангир. — Дядя Дзи… Дзи… — Михримах старательно выговаривала, сжимала и разжимала губы, но сложный звук никак не складывался. Она плюнула на это дело и махнула рукой. — Дай книжку! — А где твои родители? Из дверей показался Драко. Он был заспан, потому что Михримах разбудила его в пять утра, но, увидев друга, сразу распрямился и засиял. Его волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечатался узор от подушки, и он ещё не успел надеть свой обычный халат — только нижнюю рубаху и широкие шаровары. — Джихангир! — он подбежал, обнял сначала друга, потом аккуратно прижал к себе Михримах, которая тут же попыталась укусить его за ухо. — Ты приехал! А где Хасеки? Я думал, вы все вместе. — Мы все вместе, но не в одной карете, — ответил Джихангир. — Гюль-ага всю дорогу просил останавливаться. Вторая карета отстала. Они приедут через час. Из первой кареты, шатаясь как пьяный после бурной ночи, выполз сам Гюль-ага. Он был бледен как полотно, с тёмными кругами под глазами, тюрбан съехал набекрень, шарф сполз на подбородок. Он держался за поясницу и тихо постанывал. — Нас не казнили? — спросил он, оглядываясь. — Пока нет, — ответил Драко, пряча улыбку в усы. — Заходите. Махидевран вас заждалась. — Она меня заждалась? — переспросил Гюль-ага с ужасом. — Она? Меня? Зачем? Чтобы отравить? Чтобы задушить подушкой? Чтобы… — Чтобы накормить обедом, — сказал Драко. — Идите уже. Обед стынет. Гюль-ага побрёл в дом, бормоча под нос: «Только бы не казнили, только бы не казнили, только бы не казнили…» Его голос затих в глубине коридора. Михримах, сидя на руках у Джихангира, посмотрела вслед Гюль-аге, наклонила голову набок и спросила: — А это кто? — Это Гюль-ага. Он боится. — Почему? — Он всего боится. Это его работа. — И меня боится? — Тебя — особенно, — засмеялся Джихангир. — Ты громкая и кусаешься. — Не правда, — обиделась Михримах и для подтверждения укусила его за плечо. Через час, когда солнце уже клонилось к закату, подъехала вторая карета. Хюррем и Нарцисса вышли, отряхивая пыль и придерживая шляпы. — Ну и дороги у вас тут, — проворчала Хюррем, разминая шею. — Я, кажется, все кости отбила. У меня сейчас каждая косточка знает про каждую яму на этой дороге. Они у нас подружатся и пойдут вместе жаловаться султану. — Это не дороги, это Гюль-ага, — поправила Нарцисса, поправляя вуаль. — Если бы он не останавливался каждые пять минут, мы бы уже давно здесь были. Он пил свой шербет, потом хотел в кусты, потом пил снова, потом опять хотел. Замкнутый круг. Я удивляюсь, как он ещё не лопнул. — Где он, кстати? — В доме. Наверное, плачет от умиления. Или от страха. Или от того и другого одновременно. — Бедный дом, — покачала головой Хюррем и направилась к крыльцу. Махидевран встретила их на пороге. Её живот заметно округлился, но лицо светилось. Она выглядела моложе, чем в Стамбуле — без парчовых одежд, без золотых украшений, в простом ситцевом платье и мягких домашних туфлях. — Явились, — сказала она беззлобно. — Не дождёшься, — ответила Хюррем и обняла её так крепко, как позволял живот. — Чего, ждала? — Ждала, — призналась Махидевран, уткнувшись лицом в плечо Хюррем. — Скучно тут без вас. Драко всё время вокруг меня бегает, как курица с яйцом. Дочка орёт на всю округу. А вы всё ехали и ехали — я уж думала, вы не приедете. — А теперь доехали, и мы, — Нарцисса подошла и тоже обняла Махидевран — по-дружески, осторожно, не трогая живот. — Вот теперь скучать некогда будет. Устроим тут балаган. — А Гюль-ага? — спросила Махидевран, заглядывая через их плечи. — В доме, — ответила Хюррем. — Кажется, отпаивают шербетом и пытаются успокоить. Он всю дорогу ныл, что ты его отравишь. — Бедный, — усмехнулась Махидевран. — Он ещё не знает, что я его в сад отправлю яблоки собирать. Своими руками. Без лестницы. — Он узнает, — пообещала Хюррем. — Обязательно. В доме было тепло и уютно. Пахло свежим хлебом, базиликом и чем-то сладким — наверное, Махидевран напекла печенья к приезду гостей. Драко суетился на кухне, гремя кастрюлями и крышками. Он уже успел заварить травяной отвар для Махидевран, нарезать сыр и хлеб, разложить фрукты по тарелкам и теперь пытался принести всё это на одном огромном подносе. В соломенной шляпе, которую ему подарила Махидевран якобы для защиты от солнца, Драко выглядел так уморительно, что даже Нарцисса не сдержалась. — Ты похож на пугало, — сказала она сыну. — Главное, что счастливое пугало, — парировал Драко, ставя поднос на стол. — У тебя, кстати, внучка уже почти до моего пояса доросла. Скоро догонит. — Не наговаривай на мою внучку, — одёрнула его Нарцисса. — Она и так хороша. — А кто это сказал? — из-за спин вылезла Михримах. Она стояла, уперев руки в боки, и копировала выражение лица Хюррем — тот самый прищур, от которого у визирей подкашивались колени. — Кто тут обо мне говорит? — Все, — ответила Хюррем, подхватывая девочку на руки. — И хвалят. — Я самая лучшая? — спросила Михримах. — Самая шумная, — уточнила Хюррем. — Это тоже хорошо! — объявила Михримах и захохотала. Они расселись за обеденным столом. Драко разливал отвар. Гюль-ага наконец-то перестал трястись, даже осмелился сесть и взял в руки ложку. Правда, он всё ещё подозрительно косился на Махидевран, но та делала вид, что не замечает. Махидевран поглаживала живот и рассказывала, как Михримах на прошлой неделе высыпала всю крупу на пол и торжественно объявила, что это снег. — И что вы сделали? — спросила Хюррем. — Ничего. Просто собрали. Драко потом два часа выковыривал крупу из щелей. — Из щелей моей души, — поправил Драко. — Я до сих пор нахожу крупинки в самых неожиданных местах. Вчера нашёл одну в сапоге. — Это была не крупа, — сказала Михримах. — Это был подарок. Папа, ты не благодарен. — Благодарен, — вздохнул Драко. — Очень. Пришло письмо от Мустафы. Гонец прискакал под вечер, загнал коня и с трудом вручил запечатанный сургучом свиток Драко. Гонец едва держался на ногах, выпил залпом кувшин воды и рухнул спать прямо на сене в конюшне. Драко распечатал письмо, пробежал глазами и протянул Махидевран. — Пишет, что военная кампания идёт хорошо. Взяли крепость. Отец им доволен. Обещает вернуться через месяц. Махидевран читала, и слёзы текли по её щекам от облегчения. Она ждала этого письма больше месяца. Каждый раз, когда стучали в ворота, она вздрагивала. Каждый раз, когда приезжал неизвестный всадник, она боялась худшего. А здесь — просто письмо. Живой. Здоровый. Гордый. Пишет, что скучает. — Он пишет, что вернётся через месяц. И первым делом приедет к нам. Ко мне и к своей сестре, — она положила руку на живот. Младенец внутри толкнулся — сильно, будто тоже хотел что-то сказать. — Слышишь? Это твой брат. Он будет тебя защищать. Драко обнял её за плечи. Хюррем моргнула, чтобы никто не заметил влаги в глазах, и уткнулась в плечо Нарциссы. Даже Гюль-ага на минуту перестал ныть и только шмыгнул носом. Ночью, когда Михримах наконец уснула, а Гюль-ага отправился сторожить колыбель и умудрился заснуть прямо стоя, прислонившись к стене, Джихангир и Драко сидели на крыльце. — Знаешь, — сказал Джихангир, глядя на луну, — я рад, что приехал. — Я тоже, — ответил Драко. — Ты для неё как старший брат. Она тебя слушается больше, чем нас. — Ненадолго. Вырастет — перестанет. — Тогда ты должен научить её всему, что знаешь. Пока она ещё слушает. Джихангир задумался. Звёзды над Эдирне горели ярче, чем над Стамбулом. Здесь не было дыма от дворцовых печей, не было суеты, не было постоянного шума и шёпота за спиной. — А если отец узнает? — спросил он. — Что мы здесь, у Махидевран? — Не узнает, — ответил Драко. — А если узнает… думаю, ему будет всё равно. У него сейчас война, завоевания, Изабелла с её ребёнком. Ему не до нас. Из дома выглянула заспанная Михримах. Услышав голоса, она не утерпела и вылезла из кровати. Она стояла в дверях, потирая глаза кулачком, и смотрела на них с крыльца. — Дядя Джи, — сказала она, — читай страшную сказку. — Тебе ещё рано читать страшные сказки, — ответил Джихангир. — А мне не рано. Я смелая. Джихангир вздохнул, взял книжку и начал читать про журавля и муравья. Ту самую, которую когда-то рассказывал Сулейман. Только теперь журавля звали Драко, а муравья — Гюль-ага. Михримах слушала, открыв рот, и хихикала в нужных местах. Гюль-ага, который проснулся от голосов и теперь подслушивал из-за двери, обиженно прошептал: — Я не муравей. Я важная птица. Тоже, между прочим. Но никто его не услышал. Потому что все смеялись. Конец одиннадцатой главы.