Джаным - Душа Моя (Canım)

Спустя несколько лет. Эдирне и окрестности. Время шло. Дворцовые интриги не утихали, но некоторые люди научились жить вне их влияния. Часть первая. Почему султан молчал Сулейман сидел в своей сокровищнице один. Перед ним на бархатной подушке лежали два письма — донесения шпионов, которых он держал в Эдирне. Он знал всё. Знал, что Махидевран родила Драко не только дочь Михримах, но и сына — Скорпиуса. Знал, что Мустафа живёт с простой девушкой Еленой и ждёт от неё ребёнка. Знал, что Хюррем и Нарцисса съехали из дворца и теперь живут в уединённом особняке на берегу Босфора. Знал и давно уже не злился. Почему он молчал? Потому что устал. После тридцати лет правления, двадцати войн и бесчисленных казней Сулейман понял одну простую вещь: счастье не куётся приказами. Он казнил своего сына Мустафу в другой реальности, но здесь, в этом фике, Мустафа был жив, и отец не хотел повторять ошибок. Молчание стало его оружием. Он знал, что если тронет детей Драко, то потеряет остатки уважения Хюррем, а без неё трон покажется пустой клеткой. Если тронет Мустафу — лишится наследника. Если тронет Махидевран — поднимет бунт в собственном сердце, потому что когда-то любил её. Поэтому он делал вид, что не знает. И ждал. Ждал, когда сын сам придёт и расскажет. Ждал, когда Хюррем попросит развод. Ждал, когда всё само рассосётся. Но ничего не рассасывалось. Наоборот, становилось только гуще. Часть вторая. Дом у Босфора Хюррем и Нарцисса съехали из Топкапы тихо, без фанфар, собрав лишь самые необходимые вещи. Султан не препятствовал — он только скрипнул зубами, когда ему доложили, что Хасеки покинула дворец. Развода он не дал. Не потому, что надеялся на возвращение. А потому, что развод означал бы окончательное признание поражения. А Сулейман не умел проигрывать. Лучше уж пусть живёт где хочет, но числится его женой. Так спокойнее. Женщины поселились в старом особняке в Бебеке, на берегу Босфора. Дом был невелик, но уютен: с мраморным фонтаном во дворе, с балконом, откуда открывался вид на пролив, и с большим садом, где можно было гулять без вуалей и шпионов. Изабелла, узнав об их отъезде, чуть не расцеловала гонца. Наконец-то она оставалась главной женщиной во дворце. Ну, почти главной. Валиде не в счёт. Она снова была беременна — третьим ребёнком от Сулеймана, и султан был так счастлив, что разрешил ей всё, что она пожелает. Кроме одного — он не разводился с Хюррем. Изабелла злилась, но молчала. Ей хватило ума не лезть в эту историю. Часть третья. Счастливое семейство в Эдирне В Эдирне, в доме, увитом плющом, Драко и Махидевран растили своих детей. Михримах уже стукнуло пять, и она командовала всеми — отцом, матерью, собакой и даже курами во дворе. Когда в семье случилось пополнение, родился мальчик. Драко, глядя на крошечное сморщенное личико, вдруг вспомнил слова матери про Скорпиуса и, не долго думая, назвал сына именно так. — Скорпиус Малфой, — торжественно объявил он, поднимая ребёнка над головой. — Звучит, как проклятие, но мы сделаем вид, что это дань традициям. — Никаких Малфоев, — одёрнула его Махидевран. — Он будет носить мою фамилию. Для всех он сын Махидевран, отец неизвестен. — Но я же его отец! — Я знаю. И султан знает. И Мустафа знает. И все, кто должен знать. А остальные пусть думают, что леди Махидевран вдруг обзавелась племянником. Драко вздохнул, но спорить не стал. Он уже привык к такой полуправде. Главное, что маленький Скорпиус рос здоровым и весёлым — с серо-голубыми глазами отца и твёрдым характером матери. Рядом с ними, в соседнем доме, жили Мустафа и Елена. Мустафа оставил военную карьеру — по крайней мере, на время. Он не хотел рисковать, зная, что отец в любой момент может передумать и призвать его обратно. Елена работала по хозяйству, пекла пироги и смотрела на шехзаде с таким обожанием, что даже старые служанки умилённо вздыхали. Однажды вечером, когда они сидели в саду, Елена вдруг положила руку на живот и прошептала: — Мустафа, кажется, у нас будет ребёнок. Мустафа побледнел, потом покраснел, потом схватил её на руки и закружил так, что Елена завизжала от смеха. — Ты серьёзно? — Серьёзнее некуда. Я ждала, чтобы убедиться. Теперь убедилась. Мустафа опустил женщину на землю, встал на колени и поцеловал её живот. — Спасибо, — сказал он. — Спасибо за всё. — Ещё не родила, — засмеялась Елена. — Может, там будет дракон. — Драконы уже есть, в соседнем доме. Нам хватит. Они обнялись, и луна светила им в спины. Мустафа знал, что отец в курсе его отношений. Он ждал, когда отец сам спросит. Сулейман тоже ждал. Игра в молчанку продолжалась. Часть четвёртая. Подколы в гареме Джихангир вырос и стал ещё мудрее, но юношеская неловкость никуда не делась. У него появилась подружка — тихая девушка по имени Несрин, которая работала в дворцовой библиотеке. Они встречались тайно, но Селим и Баязит, прознавшие об этом, не упускали случая подколоть брата. — Эй, Джихангир, — кричал Селим, когда тот проходил мимо. — Ты сегодня опять в библиотеку? Книжки пыльные или там кое-кто пыльнее? — Отстань, — краснел Джихангир. — А Несрин говорит, что ты стихи ей читаешь, — подхватывал Баязит. — Научи нас, а? Может, и на нас кто-нибудь клюнет. — На вас — только рыба клюнет, — огрызался Джихангир, но улыбался. Хюррем, которая уже не жила во дворце, но иногда навещала сыновей, узнала о романе Джихангира и только покачала головой. — Главное, чтобы счастлив был, — сказала она. — А девушку мы посмотрим. Если она тебя любит, я приму её. — Она любит книги, — улыбнулся Джихангир. — Но и меня, кажется, тоже. Часть пятая. Гости из Бебека В один из погожих дней во дворе дома Драко и Махидевран остановилась карета. Из неё вышли Хюррем и Нарцисса — постаревшие, но всё такие же элегантные. Нарцисса сжимала в руках подарки для внуков: деревянную лошадку для Скорпиуса и новую книжку для Михримах. Михримах выбежала первой, как всегда. — Баба! — закричала она, повисая на шее Нарциссы. — Ты приехала! А что привезла? — Книжку, — улыбнулась Нарцисса. — И не называй меня бабой. Я твоя бабушка, а не баба. — Ты для меня баба, — упрямо сказала Михримах. Хюррем, наблюдавшая эту сцену, хмыкнула. — Твоя внучка — твоя копия. Такая же упрямая. — В моём роду все упрямые, — гордо сказала Нарцисса. Из дома вышел Драко с малышом Скорпиусом на руках. Увидев мать, он подошёл и поцеловал её в щёку. — Мама, ты вовремя. У нас пироги с мясом. — Я не за пирогами, — ответила Нарцисса, глядя на сына. В его глазах читалась такая глубокая любовь к Махидевран, такое спокойное счастье, что у неё защипало в глазах. — Я приехала посмотреть, как ты живёшь. — Хорошо живу, — улыбнулся Драко. — Лучше, чем в своём мире. Магия бывает разной. Моя магия — вот они, — он кивнул на Махидевран и детей. Нарцисса обняла сына и прошептала ему на ухо: — Я горжусь тобой. Ты стал мужчиной. Настоящим. — Благодаря тебе, мама, — ответил Драко. Вечером они сидели все вместе за большим столом: Драко, Махидевран, Михримах, маленький Скорпиус, Мустафа, Елена, Хюррем и Нарцисса. Пироги, шербет, вино. Дети шумели, взрослые смеялись. — Когда же вы расскажете султану? — спросила Хюррем, имея в виду отношения Мустафы и Елены. — Когда он спросит, — ответил Мустафа. — А он не спрашивает. — Потому что ждёт, когда ты первый скажешь, — заметила Нарцисса. — Тогда будем ждать дальше. У нас есть время. Елена томно улыбнулась, поглаживая живот. Она была на третьем месяце, и это уже не скрывалось. Хюррем посмотрела на неё, потом на Махидевран, потом на Нарциссу. — Странно, — сказала она. — Двадцать лет назад я хотела убить всех в этом доме. А теперь я пью с ними шербет. — Ты стала мудрее, — усмехнулась Махидевран. — Нет, я просто устала враждовать. С возрастом это проходит. — Или приходит вместе с морщинами, — добавила Нарцисса. — Ты сегодня невыносима, — засмеялась Хюррем. — Я всегда невыносима. Ты просто привыкла. Часть шестая. Чёрное письмо На следующее утро, когда женщины пили кофе в саду, а дети играли в догонялки, во дворе показался гонец. Не простой — султанский, с красным поясом и лицом, не предвещавшим ничего хорошего. — Драко Малфой? — спросил гонец. — Я, — Драко вышел навстречу. — Приказ султана. Срочный сбор. Через два дня ты должен быть при армии. Венгерский поход. Повиновение обязательно. Драко взял свиток, распечатал, прочитал. Лицо его побелело. — Что там? — спросил Мустафа, выходя следом. — Меня… меня призывают. В армию. Я никогда не воевал. Я торговал пряностями, а не саблей махал. Мустафа взял письмо, прочитал и кивнул. — Не волнуйся. Я тоже еду. Отец призвал всех. Джихангир, Селим, Баязит — все едут. Он говорит, что нам нужен военный опыт. Махидевран выбежала из дома, услышав шум. Увидела бледного Драко, перевела взгляд на свиток в его руке. — Дракон, — прошептала она. — Что случилось? — Война, — глухо ответил Драко. — Меня забирают. — Как — забирают? Ты же не солдат! — Для султана я подданный. А все подданные военнообязанные. У меня двое суток на сборы. Махидевран схватилась за сердце. Слёзы брызнули из глаз. Она обняла его так крепко, что Скорпиус, которого она держала на руках, захныкал. — Мой Дракон, — всхлипнула она. — Ты вернёшься? — Конечно, — сказал Мустафа, положив руку ей на плечо. — Я за ним присмотрю. Мы все едем. Вместе легче. Хюррем и Нарцисса, вышедшие на шум, замерли на крыльце. Лицо Нарциссы было каменным. Она знала, что войны не щадят никого. Она потеряла Люциуса. Теперь рисковала потерять сына. — Хватит паники, — голос её прозвучал холодно, но в глазах стояли слёзы. — Вы мужчины. Вы справитесь. Мустафа прав — вместе легче. — Я не воин, мама, — прошептал Драко. — Станешь. Жизнь заставит. Махидевран зарыдала в голос. Михримах, ничего не понимая, подбежала к отцу и обхватила его ноги. — Папа, ты куда? Не уходи, папа! Драко опустился на колени, обнял дочь и сына. — Я ненадолго, — сказал он. — Я вернусь. А вы слушайтесь маму. — Дядя Джи тоже едет, — добавил Мустафа, чтобы разрядить обстановку. — Ты бы видел, как он испугался, когда узнал. Говорит, что все книги про войну прочитал, но в бою ни разу не был. — Мы будем молиться за вас всех, — выдохнула Елена, прижимаясь к Мустафе. Джихангир примчался через час, когда весть уже разнеслась. Он был бледнее обычного, но старался держаться. — Значит, в поход, — сказал он, пожимая руку Драко. — Давно пора проверить наши таланты. — Твои таланты — книжки читать, — фыркнул Селим, появившийся вместе с ним. — В бою ты даже копыто не удержишь. — Зато я умею читать чужие приказы, — парировал Джихангир. — Может, перепишу их в свою пользу. Баязит захохотал. — Вы как дети, честное слово. — Вы и есть дети, — одёрнула их Хюррем. — А теперь помолчите. Дайте людям попрощаться. Драко подошёл к Махидевран. Она всё ещё плакала, прижимая к груди Скорпиуса. — Мы не одни, — сказал он. — Мустафа рядом. Джихангир рядом. Селим и Баязит — те ещё оболтусы, но они тоже рядом. — А если ты не вернёшься? — прошептала Махидевран. — Вернусь. Два раза не убивают. — Это не смешно. — А я и не смеюсь. Он поцеловал её долго, нежно, при всех. И никто не отвернулся. Никто не засмеялся. Финал главы Вечером, когда последние лучи солнца окрасили Босфор в багровый цвет, Драко стоял на балконе своего дома и смотрел вдаль. Завтра он уезжал. Неизвестно, на сколько. Махидевран подошла сзади, обняла. — Что ты видишь? — спросила она. — Войну, — тихо ответил Драко. — И конец. Но я не знаю, какой будет этот конец. — Ты вернёшься, — твёрдо сказала Махидевран. — Я знаю. — Откуда? — Потому что я не отпущу тебя по-другому. Драко повернулся к ней, взял её лицо в ладони. — Если я не вернусь, воспитай наших детей сильными. Скажи им, что их отец был не трусом. — Ты не трус. Ты мой Дракон. — А ты моя луна, — прошептал он и поцеловал её в лоб. Где-то вдалеке залаяла собака. Запел муэдзин. И звёзды над Эдирне зажглись одна за другой, обещая новый день. Или не обещая. Конец двенадцатой главы. Интерлюдия 3. Павлиньи перья и бюстгалтер Когда Сулейман ушёл в очередной Венгерский поход (а куда же ещё, на Венгрию он ходил чаще, чем в собственную сокровищницу), во дворце Топкапы наступила относительная тишина. Султан увёл с собой всех, кого мог — сыновей, Драко, даже нескольких янычар. Хюррем и Нарцисса отправились в свой особняк в Бебеке. В гареме остались женщины, старые евнухи и, разумеется, Сюмбюль-ага и Гюль-ага, которым предстояло нести службу в отсутствие повелителей. Сюмбюль-ага, оставшись за главного, решил, что настал его звёздный час. И начал он с того, что объявил в гареме великий урок танцев. Утро выдалось солнечным. Женщины — наложницы, служанки, прачки — собрались в большой зале, ожидая представления. Шептались, хихикали, поглядывали на дверь. Сюмбюль-ага появился не один. Он вышел из-за ширмы с таким видом, будто нёс на себе всё великолепие османского двора. И действительно — нёс. На нём была юбка. Не просто юбка, а нечто невообразимое: изумрудный шёлк, расшитый золотом, и по всей длине — длинные павлиньи перья. Синие, зелёные, с золотыми крапинками. Перья торчали вверх, вниз, в стороны и, кажется, даже внутрь. Сюмбюль крутанулся, демонстрируя наряд, и перья зашелестели, как целый выводок павлинов. — Дамы, — провозгласил он, — сегодня я покажу вам танец, от которого у султана встанут дыбом все его боевые знамёна. Смотрите и учитесь. Он щёлкнул пальцами. Музыканты, сидевшие в углу, заиграли. Сюмбюль начал двигаться. Движения его были… как обычно специфическими. Сначала он плавно, как лебедь на болоте, поднял одну руку, потом другую. Перья закачались, одно из них упало на пол, но Сюмбюль не заметил. Он начал вращать бёдрами. Бёдра ходили ходуном, юбка взлетала, открывая голые коленки, и перья били по воздуху, как рассерженные птицы. — О-па! — выкрикнул Сюмбюль, делая выпад. — Видите? Плавность и сила. Женщины переглянулись. Одна из наложниц, самая младшая, не выдержала и хихикнула. — Тихо! — рявкнул Сюмбюль, не сбавляя темпа. — Танец — это святое. Он попытался сделать «мостик». И замер. Его спина не гнулась так, как хотелось бы. Он завис в позе вопросительного знака, перья зашуршали, упало ещё несколько, и Сюмбюль закряхтел. — Йых! — выдохнул он, выпрямляясь и чуть не падая. — Это была разминка. А теперь — внимание! Он начал выделывать кренделя. Его ноги выписывали такие па, что даже бывалые танцовщицы изумлённо открывали рты. Руки Сюмбюля извивались как плети, голова ходила из стороны в сторону, перья разлетались в разные стороны, и весь он напоминал помесь павлина с ветряной мельницей. Женщины больше не сдерживались. Они заржали в голос. Наложницы падали на подушки, служанки вытирали слёзы, одна прачка икнула от смеха и не могла остановиться. — Смейтесь, смейтесь, — пропыхтел Сюмбюль, продолжая свои па, — зато я запоминаюсь! В этот момент дверь в зал с грохотом распахнулась. На пороге стоял Гюль-ага. Он выглядел так, будто его только что разбудили и заставили бежать марафон. Волосы торчали, тюрбан съехал на затылок, но в руках он держал предмет, от которого у Сюмбюля отвисла челюсть. Бюстгалтер. Тот самый. Огромный, кружевной, на косточках, с бантиком посередине. Тот самый, который был уликой в деле о пропавших шароварах. Тот самый, которым Сюмбюль когда-то подкинул Гюль-аге вместе с розовым платьем. — Ах, вот ты где, — прошипел Сюмбюль, перестав танцевать. — Это моя собственность! — Ах, это твоя собственность? — ехидно переспросил Гюль-ага. — А я думал, это забытая вещь из гардероба Хасеки. Но раз ты признался… Он не договорил. Вместо этого Гюль-ага не спеша застегнул бюстгалтер на себе. Поверх своей нижней рубахи. Кружево обхватило его грудь, косточки впились в бока, бантик уютно устроился посередине. — А теперь, — сказал Гюль-ага, — смотри и учись, Сюмбюль. И он пустился в пляс. Это было нечто. Гюль-ага не пытался быть красивым, плавным или изящным. Он извивался как угорь, тряс бюстгалтером так, что кружево ходило ходуном, и выкрикивал: — Оп-ля! Шаг! Ещё шаг! Видите, как надо? Его бёдра двигались с такой амплитудой, что казалось, они живут отдельной жизнью. Руки он поднял вверх и тряс ими, будто стряхивал с них проклятие. Бюстгалтер скрипел, но держался. Женщины уже не смеялись — они рыдали от смеха, падали на колени, хватались за животы. Одна молодая наложница сползла на пол и лежала, суча ногами, издавая звуки, похожие на предсмертный хрип веселья. Сюмбюль-ага побагровел. — Прекрати! — заорал он. — Это непозволительно! Это святотатство! Это… это… Аман, Аллахым! — Что, не нравится? — пропыхтел Гюль-ага, продолжая трясти бюстгалтером. — А ты сам какой танец показал? Павлиньи перья? Позор! Я сейчас тебе станцую так, что ты свои перья выбросишь в Босфор! — Катись ты в свой Босфор! — заорал Сюмбюль. — Сам катись! — Ты! — Сюмбюль сорвал с себя юбку с павлиньими перьями и швырнул её в Гюль-агу. Та попала прямо в бюстгалтер. Перья застряли в кружеве. Гюль-ага замер, посмотрел на себя — и захохотал первым. — Смотри, Сюмбюль! Теперь я павлин! Сюмбюль не выдержал. Он тоже начал хохотать, схватившись за сердце. Оба евнуха стояли посреди зала, один — в бюстгалтере с павлиньими перьями, другой — в одних шароварах и с раскрасневшимся лицом. Женщины аплодировали. Никто не хотел уходить. Этот спектакль был лучше любого дворцового представления. — Ну и на что это похоже? — спросила одна из прачек, вытирая слёзы. — На любовь, — ответила другая. — На самую настоящую гаремную любовь. Сюмбюль-ага и Гюль-ага, услышав это, одновременно повернулись к ней. — Какая любовь?! — рявкнул Сюмбюль. — Никакой любви! — добавил Гюль-ага. — Это война! — Война! — подтвердил Сюмбюль. — Война на всю жизнь! — рявкнул Гюль-ага и для убедительности тряхнул бюстгалтером. Перья посыпались на пол. Женщины снова засмеялись. И даже суровые янычары, что охраняли ворота и заглянули на шум, не смогли сдержать улыбок. А где-то далеко, в Венгерском походе, Сулейман чихнул и сказал: — Кто-то меня вспоминает. Наверное, гарем. Он не знал, как близок был к истине. Конец интерлюдии.