Джаным - Душа Моя (Canım)

Венгерский поход, лагерь султанской армии. Драко Малфой ненавидел войну. Он ненавидел запах пота и лошадиного навоза, смешанный с гарью костров. Ненавидел звон мечей, от которого закладывало уши. Ненавидел крики раненых, звучащие даже ночью, когда он пытался уснуть. Но больше всего он ненавидел страх. Липкий, холодный, который скручивал живот при каждом сигнале к битве. Он не был воином. Он был купцом. Торговцем пряностями. Отцом двоих детей, который привык рассчитывать риски, а не бросаться на амбразуру. Но приказ султана есть приказ. В тот день отряд, в котором шли Драко, Мустафа, Джихангир, Селим и Баязит, попал в засаду. Венгерские всадники вынырнули из леса, как черти из табакерки — внезапно, с рёвом и свистом. Драко успел выхватить саблю, которую едва умел держать, и отбить один удар. Потом второй. Рука онемела. — Драко, за мной! — крикнул Мустафа, рубя врага слева. Но Драко не успел. Кто-то огромный, в чёрном плаще, с размаху ударил его мечом по плечу. Лезвие вошло в плоть выше ключицы, скрежетнуло по кости. Мир стал красным. Драко упал на колени, пытаясь зажать рану второй рукой, но кровь лилась сквозь пальцы, тёплая и липкая. — Помогите, — прошептал он, но голос не слушался. Враг занёс меч для второго удара — на этот раз в шею. Драко увидел лезвие, блеснувшее на солнце, и подумал: «Всё. Конец. Михримах, Скорпиус, Махидевран… простите». Но удар не пришёлся. Мустафа, заметивший опасность краем глаза, бросился наперерез. Он успел подставить свой щит, отбил клинок, а затем коротким движением вонзил свой меч в бок венгерского воина. Тот захрипел, выронил оружие и рухнул лицом вниз. — Драко! — Мустафа опустился на колени рядом с другом. — Живой? Говори! — Вроде да, — прохрипел Драко, чувствуя, как сознание уплывает. Но он ещё нашёл в себе силы обнять Мустафу — неловко, слабой рукой, размазывая кровь по его доспехам. — Спасибо, брат. Я не выживу в этой битве… я не умею… я не… — Заткнись, — отрезал Мустафа, подхватывая его под здоровое плечо. — Ты выживешь. Я не для того тащил тебя в свой дом, знакомил с матерью и смотрел, как ты няньчаешься с моими сёстрами, чтобы ты сейчас помер под венгерской стрелой. Он потащил Драко к своему шатру, игнорируя летящие мимо стрелы. Селим и Баязит прикрывали их с флангов, отбивая наскоки врагов. Джихангир, бледный, но решительный, командовал арьергардом. В шатре было душно, пахло маслом и кожей. Мустафа усадил Драко на походную лежанку и рявкнул: — Лекаря! Живо! Старый военный лекарь прибежал через минуту. Он молча осмотрел рану, промыл её каким-то горьким снадобьем, от чего Драко взвыл и закусил губу до крови, потом наложил швы. — Хорошо, что не задело артерию, — сказал лекарь. — Повезло. Ещё бы дюйм — и он истёк бы кровью раньше, чем я бы успел зажечь светильник. Мустафа стоял рядом, положив руку на здоровое плечо Драко. Его доспехи были в чужой крови, лицо — в пыли и поте, но глаза смотрели твёрдо. — Всё будет хорошо, — шепнул он, когда лекарь закончил. — Ты сильный, Драко. Сильнее, чем думаешь. — Я купец, — прошептал Драко, бледный как полотно. — Я должен считать золото, а не отбиваться от венгров. — Теперь ты воин, — ответил Мустафа. — Рана — лучший учитель. Заживёт — и ты станешь в два раза опаснее. — Ты веришь в то, что говоришь? — спросил Драко, слабо усмехнувшись. — Нет, — честно ответил Мустафа. — Но тебе сейчас не помешает немного веры. Драко закрыл глаза и провалился в забытьё. Ему снилась Махидевран, дети, дом в Эдирне, увитый плющом. И тёплый шербет на столе, который никто не успел допить. Когда он проснулся, Мустафа сидел рядом, сжимая в руке кинжал. — Спи, — сказал он. — Я посторожу. — Зачем? — Потому что друг не бросает друга. Драко снова закрыл глаза. На этот раз он не боялся. *** Глава 14. Штурм Венгрия, крепость Нейхаузен. Османская армия шла на приступ уже третий час. Стены были высокими, ворота — дубовыми, обитыми железом. Венгры поливали нападающих кипящей смолой, стреляли из арбалетов, сбрасывали камни. Земля под ногами превратилась в кровавое месиво: грязь, песок, обломки щитов и тела. Многие янычары уже лежали без движения, но свежие ряды шли вперёд, подгоняемые криками командиров. Сулейман наблюдал за штурмом с небольшого холма, окружённый визирями. Рядом, на вороном коне, сидел Ибрагим-паша — его правая рука, лучший друг, а ныне главный стратег. — Ибрагим, — сказал султан, не отрывая глаз от крепости, — твои люди должны пробить восточную стену. Иначе мы потеряем слишком много. — Уже пробивают, повелитель, — ответил Ибрагим, указывая на группу янычар, волокущих таран. — Ещё час — и ворота падут. — Час — это слишком долго. — Тогда полчаса, — усмехнулся Ибрагим. — Я потороплю. Он вонзил шпоры в коня и понёсся вниз, к месту схватки. В самой гуще боя Мустафа рубился как одержимый. Его сабля мелькала в воздухе, оставляя кровавые полосы. Вокруг него уже лежали трое венгров, но четвёртый, здоровенный детина с боевым молотом, наступал со спины. — Мустафа, берегись! — крикнул Селим, отбиваясь сразу от двух врагов. Мустафа развернулся, принял удар на щит, отскочил, ушел в сторону — и нанес ответный удар. Враг рухнул. — Хорош! — заорал Баязит, прорубаясь к брату. — Ты сегодня в ударе! — Я всегда в ударе, — прорычал Мустафа, вытирая лицо от чужой крови. Но главная беда случилась там, где её не ждали. Драко, который держался чуть левее, прикрывал фланг вместе с другими новобранцами. Он уже понял, что страх — это нормально. Нормально дрожать, когда над ухом свистит стрела. Нормально сжимать рукоять сабли так, что кости хрустят. Нормально кричать, когда бежишь в атаку — потому что если не кричать, можно услышать молитвы венгров на непонятном языке. Он отбил два удара, потом третий. Потом поскользнулся на чьих-то кишках — и в этот момент кто-то вынырнул из дыма. Враг был невысоким, но коренастым, с окровавленным боевым цепом. Он размахнулся и со всей дури впечатал шипастый шар Драко в колено. Хруст. Драко услышал этот звук, прежде чем почувствовал боль. А когда боль пришла — он заорал. Не мужским басом, а тонко, почти по-звериному, потому что нога подломилась и он рухнул лицом в грязь. — А-а-а-а! — орал Драко, пытаясь встать, но колено не держало, оно превратилось в месиво из костей и связок. Враг навис над ним, ухмыляясь. Он отбросил цеп, нагнулся, схватил Драко за волосы и приподнял его голову. — Пахлава по-турецки? — прохрипел венгр по-своему, но Драко понял только насмешку. А потом враг достал кастет — медные костяшки, залитые кровью — и с размаху ударил Драко в лицо. Раз. Кровь брызнула из носа. Два. Губы распухли, два передних зуба вылетели, как выбитые гвозди. Три. Глаз заплыл, голова дернулась, и перед глазами поплыли тёмные круги. Драко захрипел. Он уже не кричал — он мычал, пытаясь отползти, но нога не слушалась, руки скользили по мокрой земле. — Конченый, — сказал венгр по-турецки с жутким акцентом и занёс руку для последнего удара. Но не успел. Мустафа, пробившийся сквозь толпу, атаковал сбоку. Его сабля вошла в бок врага по самую рукоять. Венгр выронил кастет, схватился за рану и рухнул лицом вниз. — Драко! — Мустафа упал на колени перед другом. — Сука! Что они с тобой сделали?! — Колено… — прохрипел Драко, разбитыми губами сплёвывая кровь. — Зубы… мне конец… — Ничего тебе не конец! — рявкнул Мустафа, подхватывая его под руки. — Вставай, я сказал! Стоять! Или сидеть здесь, где никто не нападёт! Он оттащил Драко к ближайшей стене, где уже лежали убитые. Усадил, прислонив спиной к камням. — Сиди! Не двигайся! Я сейчас вернусь. Драко только кивнул, проглатывая кровь. Сулейман, наблюдавший за битвой с холма, опустил подзорную трубу. — Что там делает мой сын? — спросил он у стоящего рядом паши. — Почему он возится с каким-то раненым? — Повелитель, это тот самый чужеземец, английский купец, которого вы призвали на службу, — ответил паша. — Мустафа шехзаде, кажется, считает его своим другом. — Другом? — Сулейман нахмурился. — На войне не бывает друзей. Бывают только соратники. — Он сражается за него так, будто это его родной брат. Султан замолчал. Он видел, как Мустафа бросился под удар, как тащил раненого, как прикрывал его телом. Внутри шевельнулось что-то, похожее на ревность. Или на зависть. Сулейман никогда не имел такого друга среди своих приближённых. Даже Ибрагим — это больше союзник, чем брат. — Пусть, — сказал он наконец. — Если это делает его сильнее — пусть. Селим и Баязит бились как одержимые. Их мечи мелькали с такой скоростью, что враги не успевали поднять щиты. Селим, обычно ленивый и сонный, сейчас превратился в машину для убийства. — Получай, собака! — кричал он, рубя венгра слева направо. Баязит, напротив, бил хладнокровно, экономя силы, но каждый его удар достигал цели. — Не отставай, брат! — крикнул он Селиму. — Посмотрим, кто больше свалит! — У меня уже пять! — похвастался Селим. — А у меня шесть! И не считая тех, кого я прикончил, пока ты чесался. Оба рассмеялись, не переставая сражаться. Их энергия казалась бездонной. Уставшие янычары смотрели на них с уважением и завистью. — Шехзаде, берегите себя! — крикнул кто-то из старых воинов. — Нас не убьют, мы слишком злые! — ответил Баязит. Джихангир, который не мог сражаться наравне с братьями из-за своей болезни, всё же нашёл, чем помочь. Он пробирался к раненым, раздавая бинты и воду. Увидев Драко, сидящего у стены в луже крови, он бросился к нему. — Драко! — мальчик опустился на колени. — Ты жив? — Почти, — прохрипел блондин, щурясь одним глазом. — Колено сломано, зубы выбиты. Джихангир дрожащими руками достал из внутреннего кармана куртки небольшой кусок чистой ткани. — У меня есть немного бинта, — прошептал он. — Я носил на всякий случай. Мать сказала, что пригодится. Он начал перевязывать разбитые костяшки Драко, потом замотал его плечо, которое кровоточило снова. — Ты храбрый, — сказал Драко. — Настоящий воин. — Я даже мечом нормально не машу, — отмахнулся Джихангир. — Воин — это не только меч. Это сердце. А у тебя оно большое. Джихангир улыбнулся и вытер слезу, смешанную с грязью. К вечеру крепость пала. Сулейман въехал в разбитые ворота на белом коне, принимая ключи от побеждённого коменданта. Янычары ликовали, пересчитывая трофеи. Тела убитых увозили в общих телегах. Раненых — в лагерь, к лекарям. Мустафа нёс Драко на спине, потому что тот не мог идти. Селим и Баязит шагали следом, уставшие, но гордые. Джихангир бежал рядом, поддерживая ногу Драко, чтобы та не болталась. — Ты тяжёлый, — проворчал Мустафа. — Это кости, — прошептал Драко. — Я всегда был костистым. — Потерпи. — А что мне остаётся? Мустафа молча шёл. А на сердце скребли кошки. Сегодня он спас друга. А в следующий раз? Война не кончается. *** День спустя. Османский лагерь у подножия перевала. Шатёр султана. Войско отдыхало перед маршем. Раненых перевязывали, убитых хоронили, трофеи делили. Над лагерем витал запах жареного мяса и дыма костров, перемешанный с запахом крови и конского пота. Сулейман сидел в своём шатре один. Перед ним на низком столике лежала карта Венгрии, испещрённая стрелами и пометками. Но он не смотрел на неё. Он смотрел на полог шатра, за которым слышались голоса — Мустафа разговаривал с Драко, утешал его, смеялся над чем-то. Внутри Сулеймана боролись два чувства: гордость за сына и глухая ревность. Он не узнавал эту версию Мустафы — открытого, смелого, преданного чужому человеку больше, чем отцу. — Позовите шехзаде Мустафу, — велел султан слуге. Мустафа вошёл, вытирая руки от крови. Он только что помогал лекарю перевязывать Драко, и рукава его рубахи были пропитаны темно-красным. — Ты звал, отец? — Сядь, — Сулейман указал на ковёр напротив себя. — Поговорим. Мустафа сел, скрестив ноги. Он был грязен, устал, но глаза горели. Отец и сын молчали несколько долгих секунд, и в тишине слышно было, как за пологом звенит оружие. — Я знаю про девушку, — сказал Сулейман, глядя прямо в глаза Мустафе. — Я знаю про Елену. Мустафа побледнел. Его челюсть сжалась, но он не отвел взгляда. — Знал с самого начала, — продолжил султан. — Знал, что ты привёз её из Манисы. Знал, что вы живёте в Эдирне, рядом с твоей матерью и её… — он запнулся, подбирая слово, — её новообретённой семьёй. — Если ты хочешь её казнить, отец, — голос Мустафы дрогнул, но он взял себя в руки, — то казни сначала меня. Она не сделала ничего дурного. Она не шпионка. Она простая девушка, которую я полюбил. — Я не собираюсь её казнить, — Сулейман говорил спокойно, без привычной жёсткости. — Расскажи мне. Всё. Мустафа выдохнул. Он поднялся, выпрямился, а потом опустился на колени и коснулся лбом ковра. — Она беременна, отец. Три месяца. Я хочу жениться на ней. Я прошу у тебя разрешения. Если ты откажешь — я всё равно не оставлю её. Можешь казнить меня сейчас, здесь. Я принял этот выбор. Он говорил без дрожи, положив голову на ковёр, как делают перед палачом. В шатре повисла тишина. Слышно было только потрескивание светильника. Сулейман долго молчал. Потом встал, подошёл к сыну и… опустился рядом на колени. Он взял Мустафу за плечи и поднял. — Встань, сын. Я не буду тебя казнить. Мустафа поднял голову. В глазах его плескалось удивление, надежда и недоверие. — Почему? Сулейман вздохнул. Он прошёл к своему ложу, сел на край жестом пригласил Мустафу сесть рядом. Тот не решился — продолжал стоять. — Знаешь, о чём я жалею больше всего в жизни, Мустафа? — спросил султан, глядя в потолок шатра. — Не о проигранных битвах. Не о казнённых визирях. О том, что слишком долго притворялся, будто власть важнее любви. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Я любил твою мать. По-настоящему. В начале. Потом пришла Хюррем. И я думал, что любовь — это выбор. Что можно выбрать, кого любить, как выбирают визирей на совет. Я ошибался. Любовь — это не выбор. Это удар. Как стрела из засады. Ты не знаешь, откуда прилетит, но когда уже вонзилась — поздно отступать. Мустафа слушал, затаив дыхание. — Ты полюбил простую девушку, — продолжал Сулейман. — Ты готов умереть за неё. Ты готов просить у меня позволения, хотя мог бы взять её в жёны тайно, и я бы ничего не узнал. Ты честен. А честность в нашем роду — редкость. — Отец, прости за дерзость, но… — Мустафа запнулся. — Ты не злишься, что я скрывал её всё это время? — Злился. Очень. Полгода назад я хотел приказать схватить тебя и привезти в Стамбул в цепях. Потом я посмотрел на себя в зеркало и понял, что уже слишком стар для этой ерунды. Он усмехнулся. — Я построил империю. Я расширил границы так далеко, как никому до меня не снилось. Я написал законы, по которым будут жить столетиями. Но я не построил счастья. Ни себе, ни своим детям. Может быть, пришло время это исправить. Мустафа опустил взгляд. — Я не хочу быть для тебя врагом, — тихо сказал Сулейман. — Я хочу быть отцом. Настоящим. Который не казнит сына за любовь. Который не требует крови там, где можно обойтись прощением. — Многие скажут, что ты слаб, если простишь меня, — ответил Мустафа. — Многие уже говорят, что я стар и немощен. Им не угодишь. А я устал угождать. Сулейман встал, подошёл к сыну и положил руку ему на плечо. — Женись на своей Елене. Я дам разрешение. Пусть свадьба будет скромной, чтобы не дразнить гусей. Твоя мать обрадуется. А Хюррем… Хюррем пусть злится, если хочет. Мне уже всё равно. — А Махидевран? — осторожно спросил Мустафа. — Она живёт своей жизнью. Я не лезу. Пусть растит детей от этого бледного чужеземца. Мне не жалко. Мустафа не удержался и усмехнулся. — Ты знаешь и про это? — Я знаю всё, сын. Скажи спасибо, что я не казнил их в первый же месяц. Он помолчал и добавил тихо, почти шёпотом: — Я видел много смертей. Слишком много. Не хочу добавлять к этому списку своих детей или их детей. Мустафа вдруг шагнул вперёд и обнял отца. Сулейман замер, не привыкший к таким жестам, но потом ответил на объятие — крепко, по-мужски, хлопнув сына по спине. — Только больше никаких тайн, — сказал султан. — Хватит с меня ваших секретов. — Хорошо, отец. — А теперь иди. Твой друг, наверное, уже истекает кровью без твоей поддержки. Мустафа поклонился и вышел. Сулейман остался один в шатре. Он подошёл к походному зеркалу, посмотрел на своё отражение. Под глазами мешки, на висках седина, но взгляд всё ещё цепкий. — Старый дурак, — сказал он сам себе. — Сколько же лет ты потратил на то, чтобы это понять? За пологом раздался смех Мустафы и голос Драко, который шутил про своего нового коня. Сулейман покачал головой и вернулся к картам. Война не ждала. Конец четырнадцатой главы. *** Интерлюдия 4. Легинсы и танец живота Утро началось с того, что Сюмбюль-ага тайком пробрался в покои Нарциссы. Хозяйки не было, а её гардероб манил и притягивал. Он перерыл сундуки, вытащил какие-то странные предметы, названия которых не знал, и наконец нашёл то, что искал — длинные, блестящие, облегающие штаны необычного покроя. Легинсы. Ворованные, из будущего, но кто бы знал. Сюмбюль натянул их на себя с большим трудом — ткань скользила, но он справился. Сверху накинул короткую шёлковую рубашку, подвязал бёдра разноцветным поясом и, крутанувшись перед зеркалом, остался доволен. — Охуительно, — сказал он, и тут же вспомнив, что это слово запрещено, прошептал: — Аман, Аллахым, как же я хорош. Он щёлкнул пальцами, приказал музыкантам собираться в большой зале и объявил наложницам: — Девочки, сегодня у нас особый урок. Я научу вас танцевать животам так, что султан, когда вернётся, уронит свою корону от восторга. Женщины переглянулись. Некоторые уже начали хихикать. Сюмбюль встал в центр, упёр руки в бока, выставил одну ногу вперёд и замер в позе павлина. — Смотрите и запоминайте. Танец живота — это искусство. Это пластика. Это… Он начал двигаться. Живот его пошёл волнами — сначала в одну сторону, потом в другую. Бёдра заходили ходуном, легинсы заскрипели, но выдержали. — Видите? Плавность! Грация! Он сделал пару шагов, пытаясь изобразить змею. Руки извивались, пальцы трепетали, но живот вдруг замер — Сюмбюль сбился с ритма. — Не отвлекаться! — скомандовал он музыкантам. — Играйте быстрее! Музыка ускорилась. Сюмбюль закружился, его бёдра описывали восьмёрки, легинсы блестели на свету, и весь он напоминал помесь дервиша с заводной игрушкой. Наложницы уже не скрывали улыбок. Одна из них, самая смелая, начала отбивать такт ладонями. — Вот так! — одобрил Сюмбюль, ускоряясь. Но тут дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появился Гюль-ага. Он был небрит, с красными глазами — его только что разбудил шум музыки. — Что здесь происходит? — спросил он, протирая веки. — Урок танцев, — гордо ответил Сюмбюль, не прекращая двигаться. — Хочешь присоединиться? Осторожно, там сложно. Не для всех. Гюль-ага окинул его взглядом — от блестящих легинсов до дрожащего живота — и вдруг улыбнулся. — Думаешь, ты один умеешь трясти бёдрами? Смотри. Он шагнул в зал, отодвинул Сюмбюля плечом, встал в центр и начал раскачивать тазом. Он делал это не изящно, не плавно, а с такой амплитудой, что, казалось, его позвоночник вот-вот сломается. — Эх, раз! Эх, два! — выкрикивал Гюль-ага, пританцовывая. — Прекрати, шакал плешивый! — заорал Сюмбюль, пытаясь вернуть себе главную роль. — Сам ты шакал! — ответил Гюль-ага, не сбавляя темпа. В какой-то момент он попытался сделать глубокий присед, продолжая вилять бёдрами, и тут же замер, побледнев. — Ой, — сказал он. — Ой-ой-ой. — Что? — спросил Сюмбюль, насторожившись. — Сустав… свело… не могу… пошевелиться… Женщины замерли. А потом кто-то хихикнул, и все разом загоготали. Гюль-ага застыл в позе приседающего журавля, и его бёдра продолжали дёргаться уже не по своей воле, а от нервного тика. — Вылечим, — злорадно сказал Сюмбюль. — Будет тебе наука! Но Гюль-ага не сдался. Он, превозмогая боль, опустился на колени и начал вилять задницей прямо на ковре. — Ах так! — закричал Сюмбюль. — Ну, держись! Он тоже упал на колени и принялся выделывать точно такие же па. Два евнуха, стоя на четвереньках, виляли задами под ритмичные хлопки наложниц. Музыканты бросили играть и просто хлопали в ладоши. Одна из служанок упала на подушку и забилась в истерическом смехе. — Ты мне танец испортил! — вопил Сюмбюль. — Ты сам испортил свою репутацию ещё тогда, когда надел эти странные штаны! — парировал Гюль-ага. Они оба раскраснелись, запыхались, но продолжали трястись, пока в конце концов не рухнули на ковёр, тяжело дыша. Женщины аплодировали стоя. — Лучшее представление года! — крикнула одна из наложниц. — Браво, Сюмбюль-ага! Браво, Гюль-ага! Евнухи лежали на спине, глядя в потолок, тихо переругивались. — Ты в следующий раз не лезь, — прохрипел Сюмбюль. — А ты не надевай чужие вещи, — огрызнулся Гюль-ага. — Нарцисса-хатун вернётся — узнает, что ты в её легинсах плясал, — она тебя в порошок сотрёт. — Никто не узнает. — А я расскажу. — Я тебе язык отрежу. — Попробуй, шакал. Сюмбюль, собрав остатки сил, поднялся, стянул с себя легинсы, бросил их в угол и, прихрамывая, вышел из зала. — Урок окончен! — бросил он на прощание. Женщины ещё долго смеялись, вспоминая, как два взрослых евнуха плясали на четвереньках. А Гюль-ага, оставшись один в зале, вдруг улыбнулся. — Хорошо, что он ушёл, — прошептал он. — А то бы я не выдержал и засмеялся ему в лицо. Но он уже смеялся. И слёзы текли по его щекам. Конец интерлюдии.