Джаным - Душа Моя (Canım)

Спустя год после Венгерского похода. Стамбул, Эдирне, Бебек. Время летело быстрее, чем стрела, пущенная из янычарского лука. Султан Сулейман, довольный победами и уставший от войн, решил немного передохнуть. Ибрагим-паша, его верный друг и соратник, наконец получил разрешение жениться на Хатидже, сестре султана. Свадьбу сыграли с размахом — во дворце Топкапы три дня гуляли визири, паши, и даже простой люд получал сладости и монеты. Ибрагим получил в подарок роскошный замок на берегу Босфора, куда и перевёз молодую жену. Хатидже сияла от счастья, хотя втайне переживала, что супруг слишком много времени проводит за картами, а не с ней. Но она знала: Ибрагим был её судьбой. И плевать, что когда-то она была влюблена в брата Хюррем — прошлое прошло. Изабелла и её сорванцы Принцесса Изабелла, окончательно освоившаяся в Топкапы, теперь носилась со своими тремя детьми, как кошка с котятами. Старший, Ахмед, был копией отца — серьёзный, молчаливый, но с хитринкой в глазах. Средняя, Анжелика, уродилась в мать — зеленоглазая, с тёмными кудрями и характером, от которого дрожали даже евнухи. Младший, Самир, был ещё младенцем, но уже командовал всеми окрестными птицами и собаками. Сулейман души не чаял в детях. Каждый вечер он заходил в покои Изабеллы, чтобы поиграть с ними, почитать сказки, уложить спать. Он был счастлив. Изабелла тоже — хотя иногда ей не хватало свободы. Но свобода — это привилегия не принцесс. — Ты знаешь, — сказала она однажды Хюррем, когда они случайно встретились во дворце, — я рада, что ты уехала. Теперь я чувствую себя хозяйкой гарема. — Не обольщайся, — усмехнулась Хюррем. — Гаремом правит не та, кто спит с султаном, а та, кто знает, где лежат ключи от всех дверей. Я уехала, но ключи у меня до сих пор. Изабелла не поняла, шутит она или нет. Хюррем уже скрылась в карете. Особняк в Бебеке Хюррем и Нарцисса жили теперь в двухэтажном особняке с видом на Босфор. Дом был небогатым, но уютным. Внутри — книги, свечи, подушки, и никаких шпионов. Хюррем научилась готовить (раньше она только отдавала приказы), а Нарцисса привезла с собой несколько английских рецептов и засадила сад розами. — Скучаешь по дворцу? — спросила Нарцисса однажды вечером, когда они сидели на балконе. — Нет, — ответила Хюррем. — По детям — да. Но они приезжают. Джихангир постоянно пропадает в библиотеке, когда навещает. А Селим с Баязитом приезжают скандалить. Я даже скучаю по их дракам. Немножко. — А по Сулейману? — А по нему — никогда. Нарцисса усмехнулась и чмокнула её в висок. — Умная женщина. К ним часто приезжали дети Драко и Махидевран. Хюррем так привязалась к маленькой Михримах, что та называла её «тётя Хюррем». А когда родился Скорпиус, султанша чуть не задушила его в объятиях. — Вы мне внуков заменяете, — говорила она Драко. — У вас свои внуки будут, когда Джихангир женится, — отвечал Драко. — Джихангир ещё книжку не дочитал, а вы про внуков. Подождите. Хюррем и Нарцисса нянчились с детьми, поили их молоком, читали сказки, и казалось, что лучшего времени в их жизни не было. Двойная свадьба А год назад, сразу после возвращения из похода, сыграли двойную свадьбу. Сначала Мустафа попросил руки Елены, получив благословение отца. А потом и Драко решил, что хватит жить во грехе. — Махидевран, — сказал он, стоя на одном колене (здоровом) перед ней в саду Эдирне, — я не могу предложить тебе титулов или богатства. Но я могу предложить тебе свою жизнь. Выходи за меня. — Я уже твоя жена в душе уже много лет, — ответила Махидевран с улыбкой. — Но раз тебе нужна бумажка — давай. Они обвенчались в маленькой церкви (для Елены и Мустафы) и по мусульманскому обычаю (для Драко и Махидевран). Получилось эклектично, но весело. Мустафа и Елена получили отдельный дом рядом с домом его матери. Елена родила сына, которого назвали Эмре. Мальчик рос тихим, задумчивым, и всё время тянулся к книгам — видимо, в дядю Джихангира. Ночь после укладывания детей В доме Драко и Махидевран в Эдирне наступил вечер. Дети — Михримах, Скорпиус и маленький Эмре (которого оставили на ночь) — были уложены. Спальня наполнилась тишиной, прерываемой лишь стрекотом сверчков за окном да далёким лаем собак. Драко сидел на краю кровати, массируя больное колено. После того перелома оно ныло при каждой смене погоды, а сегодня как раз собирался дождь. Он поморщился. — Опять болит? — спросила Махидевран, подходя сзади и кладя руки ему на плечи. — Немного, — соврал он. — Врёшь, — она поцеловала его в макушку. — Ложись, я помогу. — Ты и так помогаешь. Каждый день. — А сегодня помогу особенно. Она помогла ему снять рубаху, потом шаровары, потом стянула с себя платье. Лунный свет, пробиваясь сквозь неплотные шторы, серебрил её кожу. Драко смотрел на неё, и боль в колене становилась неважной. — Ты красивая, — сказал он. — Ты говоришь это каждый день. — И каждый день это правда. Он потянул её на постель, уложил на спину, сам склонился над ней. Его губы прошлись по её шее, спустились на ключицы, задержались на груди. Он взял её правую грудь в ладонь, сжал нежно, почтительно, потом наклонился и лизнул сосок. Махидевран выдохнула, выгнулась. — Дракон… — Шшш, — он перешёл на левую грудь, обводя сосок языком, покусывая, втягивая в рот. Она застонала, вцепившись в его плечи, раздвинула ноги, притягивая его ближе. — Не томи, — прошептала она. — Чего ты хочешь? — спросил он, скользя рукой по её животу, ниже, к влажному жару между бёдер. — Тебя. Внутри. Он улыбнулся, навис над ней, вошёл медленно, чувствуя, как она раскрывается ему навстречу. Махидевран заерзала бёдрами, обхватила его ногами, прижимая к себе. — Не останавливайся, — выдохнула она. Он не останавливался. Двигался ритмично, глубоко, целовал её губы, шею, снова грудь, и когда она кончила, тихо, почти беззвучно, лишь судорожно вздохнув в его плечо, он последовал за ней, уткнувшись лицом в её волосы. — Я люблю тебя, — прошептал он. — А я тебя, мой Дракон. Они лежали обнявшись, слушая, как за стеной возится проснувшийся кто-то из детей. Через минуту всё стихло. Дождь за окном наконец начался, и колено перестало болеть. Романтика Джихангира Джихангир, младший сын Хюррем, вырос и превратился в статного юношу. Горб на спине никуда не делся, но он научился не замечать его. Вместе с книгами и звёздами в его жизнь вошла любовь — тихая, робкая девушка по имени Нисрин. Она работала в дворцовой библиотеке, переписывала старые манускрипты и ни на что не претендовала. Джихангир влюбился в неё с первого взгляда — когда увидел, как она, склонившись над свитком, выводит каллиграфические завитки. Он начал ухаживать. Не так, как братья — не шумно, не напоказ. Он дарил ей цветы — полевые, собранные своими руками в саду. Он приносил сладости из дворцовой кухни, завёрнутые в шёлковые платки. Он читал ей стихи — свои и чужие, а она слушала, краснея, и думала, что это сон. — Нисрин, — сказал он однажды вечером, провожая её до дома. — Я хочу, чтобы ты знала: ты для меня не просто библиотекарь. Ты — муза. — А вы — мечта, — ответила она тихо. — Но я всего лишь простолюдинка. — А я всего лишь горбатый принц, — усмехнулся Джихангир. — Мы стоим друг друга. Они поцеловались впервые в тот вечер — робко, неловко, но так сладко, что Джихангир потом два часа не мог уснуть. Ссоры Баязита и Селима А вот братья его не утихали. Баязит и Селим, как кошка с собакой, грызлись постоянно. То из-за коня, то из-за девушки, то просто так, из принципа. — Твой любимый цвет — зелёный? — кричал Селим. — Зелёный — цвет зависти! Ты завидуешь, что я красивее! — Кто тебе сказал, что ты красивее? — парировал Баязит. — Мать в шутку? — Мать не шутит с такими вещами! — Она вообще с нами не говорит с тех пор, как уехала в Бебек! — А ты виноват! — Нет, ты! Сулейман, когда слышал их перепалки, только вздыхал. — Хоть бы на войне друг друга не убили, — говорил он Ибрагиму. — Не убьют, — успокаивал тот. — Они же братья. — Каин и Авель тоже были братьями. — Ну, вы не библейский персонаж, повелитель. Относитесь проще. Проще не получалось. Но Сулейман уже не пытался их мирить — пусть ссорятся. Война идёт, а дома пусть будет хоть какая-то жизнь. Конец пятнадцатой главы. *** Интерлюдия. Короткие платья и высокая политика Топкапы, неделю спустя после возвращения султана из похода. Сулейман сидел в диванной, разбирая доклады, и с каждой минутой мрачнел. Из коридора доносились знакомые голоса. — Ты украл мою подушку! — орал Гюль-ага. — Я не крал, я переставил! Она мне мешала! — вопил Сюмбюль-ага. — Ты переставил её в свою комнату! — Временно! Это называется «депозитарное хранение»! — Ты и слово-то такое выдумал! — А ты и выговорить не можешь, потому что безграмотный! Сулейман отложил доклад, потёр виски и тихо сказал присутствующему Ибрагим-паше: — Сколько это будет продолжаться? — По-моему, повелитель, это вечно, — усмехнулся Ибрагим. — Тогда я положу этому конец. Он щёлкнул пальцами, и главный евнух через мгновение уже стоял на пороге вместе с Гюль-агой. Оба раскрасневшиеся, взъерошенные, готовые вцепиться друг другу в глотки. — Вы мне надоели, — объявил султан. — Ваши постоянные ссоры отвлекают от дел. Раз вы не можете договориться миром, вы устроите состязание. При всех. Гюль-ага побледнел. Сюмбюль-ага наоборот покраснел ещё сильнее. — Какое состязание, повелитель? — спросил он с надеждой. — Танцевальное. Вы оба выйдете в зал, оденетесь в короткие платья и покажете мастер-класс. Наложницы оценят, кто из вас лучше двигается. — В короткие… что?! — ахнул Гюль-ага. — Платья, — ласково повторил Сулейман. — Я сказал. И не перечьте. Гюль-ага попытался возразить, но Ибрагим-паша уже тащил их к гардеробной. Через час в большом зале собрались все наложницы, служанки, несколько евнухов помладше и даже Изабелла с детьми (для детей, впрочем, сцену быстро загородили ширмой). Султан занял почётное место на возвышении, Изабелла устроилась рядом, прикрывая рот веером, чтобы не рассмеяться заранее. Дверь отворилась. Сюмбюль-ага вышел первым. На нём было нежно-розовое платье с воланами, едва прикрывающее колени. Из-под платья виднелись полосатые шаровары и массивные евнушеские туфли. Волосы были украшены бантом. Гюль-ага плёлся следом, сжимая в кулаке край сиреневого платья, которое трещало по швам. Его тюрбан он нацепил поверх, так что конструкция напоминала пирамиду. Женщины захихикали. — Тихо! — рявкнул Сюмбюль, пытаясь сохранить достоинство. — Сейчас вы узрите высокое искусство! Музыканты заиграли. Сюмбюль начал выделывать па: он подпрыгивал, вертелся, взбивал подол платья так, что волан задирался кверху, открывая то одно колено, то другое. Гюль-ага, поняв, что отступать некуда, тоже пустился в пляс. Он делал приседания, размахивал руками, и платье на нём то надувалось пузырём, то облепляло бока. — Эх, топни, нога! — заорал Сюмбюль, исполняя «казачка» на турецкий манер. — Сам топни! — ответил Гюль-ага, споткнувшись о собственную туфлю и упав на одно колено, но тут же подскочив и продолжив извиваться. Сюмбюль попытался исполнить вращение на одной ноге, но платье закрутилось винтом, он потерял равновесие и рухнул прямо на Гюль-агу. Оба покатились по ковру, переплетясь веретеном. — Слезь с меня, шакал плешивый! — заорал Сюмбюль. — Сам слезь, ты меня придавил! — вторил Гюль-ага. Вместе они попытались встать, но оба запутались в подолах и снова упали. Теперь они лежали на спине, дрыгая ногами, и напоминали перевёрнутых жуков. Сулейман, который до этого держался с королевским достоинством, не выдержал. Он расхохотался. Изабелла, закрывая рот рукой, тряслась всем телом. Даже Ибрагим-паша, обычно невозмутимый, вытирал глаза. — Аман, Аллахым, — простонал Сюмбюль, выбираясь из-под Гюль-аги. — Я опозорен. — Ты был опозорен ещё при рождении, — ответил Гюль-ага, отползая в угол. — Хватит, — сказал Сулейман, отсмеявшись. — Вы оба хороши. Мир? — Мир, — буркнул Сюмбюль. — Мир, — вздохнул Гюль-ага. — А теперь идите переодеваться, — махнул рукой султан. — И больше не ссорьтесь хотя бы до завтрака. Евнухи, прихрамывая и поддерживая друг друга (чтобы не упасть), вышли из зала под одобрительные аплодисменты женщин. — Завтра я подарю им новые халаты, — сказала Изабелла, вытирая слёзы. — Они заслужили. — Лучше подарите им учебник по танцам, — усмехнулся Ибрагим. — Не поможет, — философски заметил Сулейман. — Они не умеют читать. Конец интерлюдии.