Джаным - Душа Моя (Canım)

Спустя пять лет после двойной свадьбы. Османская империя цветёт и пахнет. Время летело быстрее, чем скачет конь под молодым шехзаде. Сулейман, всё ещё бодрый, но уже с серебряной нитью в бороде, оглядывал свою империю с гордостью. Войны шли, затихали, вспыхивали вновь, но султан научился ценить тишину между ними. И в этой тишине он принимал решения, которые меняли судьбы. Одним из таких решений стало возвышение Драко Малфоя. Визирь из тумана Сулейман вызвал Драко в Стамбул. Тот приехал, прихрамывая — старое ранение в колено давало о себе знать, — но держался с достоинством, которое не могли сломать ни годы, ни боль. — Драко Малфой, — сказал султан, глядя на него поверх сложенных рук. — Ты проявил себя в Венгерском походе. Ты был ранен, но не сломлен. Ты доказал верность моей империи. Отныне ты — визирь. Не самый главный, конечно — Ибрагим-паша остаётся моей правой рукой, — но визирь. Ты будешь советовать мне по делам, связанными с западными посольствами. Драко рухнул на колени, забыв о больной ноге. — Повелитель, я не достоин… — Я так решил, — перебил Сулейман. — Встань. Надеюсь, ты оправдаешь моё доверие. Когда Драко вернулся в Эдирне, Махидевран ждала его на пороге. Он вошёл в дом, шатаясь от усталости, но с горящими глазами. — Что случилось? — спросила она, чувствуя неладное. — Я визирь, — выдохнул Драко. — Сулейман сделал меня визирем. Махидевран охнула и прижала ладони к щекам. — Ты шутишь? — Никогда в жизни не был серьёзнее. Она бросилась ему на шею, расцеловала в обе щёки, в губы, в лоб. Потом отстранилась, посмотрела в глаза. — Ты справишься, Дракон. Ты умнее всех этих старых пашей вместе взятых. — Я купец, а не политик. — Ты — мужчина, который смог угодить султану. Это дорогого стоит. Они обнялись, и Махидевран прошептала ему на ухо: — А теперь иди к детям. Они соскучились. А вечером я устрою тебе праздник. Личный. Мустафа: прощание с Эдирне Сулейман решил, что старшему сыну пора привыкать к управлению. Он назначил Мустафу санджак-беем в Манису — ту самую, где когда-то, в другой реальности, всё закончилось трагично. Но здесь, в нашем фике, Сулейман был другим. Он дал сыну земли, людей и шанс. — Поезжай, — сказал он. — Учись править. Елена и Эмре поедут с тобой. Я пришлю лучших учителей для твоего сына. Мустафа поклонился, не скрывая слёз. Эдирне, где прошло столько лет, где жила его мать, где он встретил свою жену, становился прошлым. Но впереди была Маниса — и свобода. Елена, узнав новость, сначала испугалась. Потом собрала вещи. — Мы справимся, — сказала она мужу. — Ты — шехзаде. Твоё место — править, а не прятаться в тени матери. — Ты не боишься? — С тобой — нет. Они обнялись на прощание с Махидевран и Драко, с домом, увитым плющом. Маленький Эмре, уже пятилетний, с серьёзными глазами, пообещал писать письма каждую неделю. — Не забывай нас, — сказала Махидевран, целуя внука в макушку. — Никогда, — ответил мальчик. Мустафа, его жена и сын уехали на запад. Маниса ждала своего нового правителя. Хатидже, Ибрагим и брат паши В замке Ибрагима и Хатидже тоже кипела жизнь. Хатидже была на сносях — они ждали первенца. Ибрагим суетился, заказывал лучшие пелёнки, лучших повитух, лучшего лекаря. Хатидже смеялась над его нервозностью. — Ты взял столько крепостей, а боишься маленького младенца? — Крепости не плачут по ночам, — серьёзно ответил Ибрагим. В гости к ним приехал брат Ибрагима — молодой, весёлый, с вечно торчащими во все стороны волосами. Его звали Нико, и он был полной противоположностью своему серьёзному брату. — Что, брат, скоро станешь папой? — подкалывал он Ибрагима. — Завещание написал? — Отстань, — буркнул Ибрагим, но улыбнулся. — Я всё предусмотрел. — Ой ли? А где ты будешь спать, когда ребёнок заорёт? — В другой комнате. — Трусишка. Хатидже, наблюдавшая их перепалку, покачала головой. — Вы как дети, — сказала она. — Мы и есть дети, — парировал Нико. — Просто ростом велики. Она угостила его сладостями, которые испекла сама. Брат Ибрагима съел три штуки и попросил добавки. Джихангир и Несрин: расцвет любви Джихангир уже не был тем робким мальчиком, который боялся подойти к девушке. Он вырос, повзрослел, но сохранил нежность и чуткость. Их отношения с Несрин перешли в открытую фазу — они гуляли по садам Топкапы, держась за руки, и никто не смел им слова сказать, потому что Джихангира любили все, а Несрин была такой тихой и доброй, что даже самые злые языки умолкали. — Несрин, — сказал он однажды, глядя на закат. — Я хочу попросить у матери благословения. — На что? — На то, чтобы жениться на тебе. Девушка покраснела, прижала руки к груди. — Ты серьёзно? — Никогда не был серьёзнее. Он подарил ей букет полевых цветов — в который раз, потому что традиция была сильна. И коробку сладостей, которые заказал специально у лучшего кондитера Стамбула. — Я люблю тебя, — сказал он. — А я тебя, Джихангир. Они поцеловались, и солнце, окончательно сев, окрасило небо в тёмно-синий цвет первых звёзд. Баязит и Селим: каждый при своём Сулейман, устав от бесконечных ссор средних сыновей, отправил их по санджакам. Баязит получил Конью, а Селим Каруман. Каждый получил свою землю, своих советников и шанс проявить себя. — Наконец-то тишина, — вздохнул Сулейман, глядя, как сыновья покидают дворец. — Ненадолго, — усмехнулся Ибрагим. — Они будут писать вам жалобы друг на друга. — Пусть пишут. Я буду читать и смеяться. Баязит, уезжая, пообещал вернуться героем. Селим, уезжая, пообещал вернуться хотя бы живым. Братья не обнялись на прощание — только сухо кивнули друг другу. Но Хюррем, провожавшая их с балкона, плакала. Бебек: тревоги матери Хюррем стояла у окна особняка в Бебеке, глядя на Босфор. Солнце тонуло в воде, окрашивая волны в кровавый цвет. Она плакала. Тихо, почти беззвучно, чтобы Нарцисса не услышала. Но та услышала. — Что с тобой? — спросила Нарцисса, подходя сзади. — Дети. Мои дети. Разлетелись по всей империи, как птицы из гнезда. Мустафа (пускай и не мой сын, но как сын) в Манисе, Баязит в Конье, Селим в Карумане. Джихангир пока здесь, но он женится — и тоже уйдёт. Я останусь одна. — Ты не одна. У тебя есть я. Нарцисса обняла её за плечи, развернула к себе. — Послушай меня. Твои дети — взрослые мужчины. Они не пропадут. А если пропадут — у них есть кони, чтобы вернуться. И письма, чтобы жаловаться на жизнь. Ты вырастила их сильными. — А вдруг они поссорятся друг с другом насмерть? — всхлипнула Хюррем. — Вдруг начнут войну за трон? — Тогда ты выпорешь их, как маленьких. Сулейман тебе поможет. Хюррем невольно улыбнулась сквозь слёзы. — Ты всегда знаешь, что сказать. — Я знаю, что сделать. Нарцисса взяла её за руку и повела в спальню. Ночь успокоения Свечи горели вполнакала. Шторы были задёрнуты, море осталось за окном, и только шум прибоя напоминал о том, что мир существует. Хюррем сидела на краю кровати, вытирая глаза. Нарцисса встала на колени перед ней, сняла с её ног мягкие туфли, поцеловала лодыжки, потом икры, поднимаясь выше. — Ты красивая, когда плачешь, — сказала она. — Но я люблю тебя улыбающейся. — Не могу. — Можешь. Я помогу. Нарцисса помогла ей снять платье — сантиметр за сантиметром, целуя открывающуюся кожу. Плечи, ключицы, грудь. Хюррем выдохнула, откинувшись на подушки. — Ты колдунья, — прошептала она. — Твоя колдунья. Нарцисса расстегнула свой халат, бросила на пол. Легла рядом, скользнула рукой по животу Хюррем, вниз, к бёдрам. Поцеловала её в губы — долго, глубоко, с языком. — Я не отпущу тебя сегодня, — сказала Нарцисса. — И не надо. Она гладила грудь Хюррем, сжимала, играла с сосками, пока те не затвердели. Потом наклонилась и взяла один в рот, обводя языком, покусывая, втягивая. Хюррем застонала. — Ещё. Нарцисса спустилась ниже, целовала живот, бёдра, а потом раздвинула ноги Хюррем и провела языком по самому чувствительному месту. Хюррем выгнулась дугой, вцепилась в простыни. — Ах… — Не торопись, — прошептала Нарцисса, продолжая ласку. — У нас вся ночь. Она ускорилась, когда Хюррем начала извиваться под ней, и довела её до крика — приглушённого, счастливого. Потом поднялась, легла сверху, поцеловала в раскрытые губы. — Теперь моя очередь? — Взаимно, — выдохнула Хюррем и перевернула её на спину. Они занимались любовью долго, не спеша, с паузами на шёпот и поцелуи. Хюррем плакала уже не от горя, а от переизбытка чувств. А Нарцисса смеялась и говорила: — Вот видишь. Я же говорила — всё будет хорошо. Под утро они заснули, переплетённые ногами. И никто из них не видел, как за окном Босфор успокоился, отражая луну. *** Два года спустя. Эдирне, дом Махидевран и Драко. Утро началось как обычно. Махидевран вышла в сад, чтобы полить розы, но на полпути её затошнило. Она успела добежать до колодца, прижалась лбом к холодному камню и замерла. — Госпожа, с вами всё в порядке? — испуганно спросила служанка. — Всё хорошо, — выдохнула Махидевран, вытирая губы. — Просто… просто съела что-то не то. Но она врала. И себе, и служанке. Потому что этот вкус, эта тошнота по утрам были ей слишком хорошо знакомы. Махидевран прошла в дом, села на кушетку и положила руку на живот.Тот самый, где уже не первый раз зарождалась жизнь. — Не может быть, — прошептала она. — Мне же… мне уже… Она не договорила. Беременность в её возрасте была не только неожиданностью, но и шоком. Она думала, что всё кончено. Что климакс уже наступил или вот-вот наступит. Что она больше не будет держать на руках младенца. А вот — пожалуйста. Махидевран достала листок бумаги, нацарапала несколько слов: «Приезжай. Срочно. М.», свернула и отдала гонцу. Драко примчался через четыре часа, загнав коня. Он влетел в дом, забыв поздороваться, и первым делом схватил жену за плечи. — Что случилось? Кто заболел? Дети? Ты? — Никто не заболел, — тихо сказала Махидевран. — Я беременна. Драко замер. Глаза его расширились, брови взлетели вверх. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. — Ты… что? — Беременна, Дракон. Опять. Он не поверил. Он подхватил её на руки, закружил по комнате, забыв о своём больном колене, и заорал так, что Михримах, игравшая на крыльце, прибежала в дом с криком «Что случилось? Папу убили?». — Нет, дочка, — ответил Драко, опуская жену на пол и прижимая к себе. — Твоего папу переполняет счастье. У тебя будет брат или сестра. Михримах скрестила руки на груди. — Я хочу сестру. — А я хочу брата, — сказал маленький Скорпиус, подбежавший следом. — Дети, не ссорьтесь, — улыбнулась Махидевран. — Будет тот, кого Аллах пошлёт. Драко не мог успокоиться. Он носился по дому, предлагал то травяной чай, то подушку под спину, то кресло-качалку, которую он купил когда-то у армянского купца. — Я не инвалид, — смеялась Махидевран. — Я просто беременна. — Это святое, — отвечал Драко и снова бежал за чем-нибудь. Бебек: спор о ребёнке В особняке Хюррем и Нарциссы царила тишина. Слишком тихая тишина. Хюррем сидела на балконе, глядя на Босфор, и думала. Думала о том, что все её дети разъехались, что Джихангир скоро женится, что она остаётся одна с женщиной, которую любит, но которая никогда не родит ей детей. — Слушай, — сказала она, оборачиваясь к Нарциссе, которая перебирала засушенные розы. — Я хочу ребёнка. — У тебя их пятеро, — напомнила Нарцисса, не поднимая головы. — Я хочу ещё одного. Но чтобы рожала ты. Нарцисса выронила лепестки. — Что? — Ты слышала. Ты родишь ребёнка. Моего. От кого-нибудь. — Ты с ума сошла, — ровным голосом сказала Нарцисса, но глаза её горели. — В моём возрасте? Я тебе кто, кобыла плодовитая? — Ты моя любовь, — ответила Хюррем. — И я хочу, чтобы у нас был общий ребёнок. Пусть не по крови, но по духу. — Переспи с Сулейманом ещё раз, — холодно бросила Хюррем. — Я все же его жена. — Я не буду спать с твоим мужем, — окрысилась Нарцисса. Хюррем встала, подошла вплотную. — Тогда с Ибрагимом. — Ты предлагаешь мне переспать с главным визирем? — А что такого? Он красивый, здоровый, у них с Хатидже уже есть дети — значит, проблем с зачатием нет. Ты поживёшь у них недельку, и всё. — Ты прикалываешься? — Ни капли. Нарцисса отступила на шаг, покачала головой. — Ты неисправима. Давай тайно подберем кого-нибудь из пашей. Молодого, здорового, чтобы не болтал лишнего. — Я знала, что ты согласишься! — воскликнула Хюррем и, не сдерживая силы, толкнула Нарциссу на кушетку. Та охнула, упала спиной на подушки, а Хюррем нависла сверху, целуя её в губы, шею, ключицы. — Только сначала потренируемся, — выдохнула Хюррем. — А там видно будет. Нарцисса не сопротивлялась. Она обхватила её ногами, притянула ближе, шепнула на ухо: — Ты сумасшедшая старуха. — Зато ты меня любишь. Вечером они лежали в обнимку, перебирая в уме кандидатуры подходящих мужчин, и смеялись как девчонки. Гости из столицы На следующий день к особняку подъехала богатая карета, украшенная золотыми вензелями. Из неё вышли Михримах-султан и её муж, великий визирь Рустем-паша. Михримах была хороша — статна, горда, с королевской осанкой и пронзительным взглядом. Рустем-паша, немолодой уже, но всё ещё крепкий, держался с достоинством, под стать жене. — Мать, — сказала Михримах, входя в особняк без стука. — Мы приехали тебя навестить. — Вижу, — ответила Хюррем, поднимаясь с дивана и поправляя шаль. — А почему без предупреждения? — Потому что боялись, что ты надумаешь отговорки. Нарцисса, стоявшая у окна, слегка поклонилась. — Михримах-султан, Рустем-паша. Рада видеть. — Взаимно, — сухо ответила Михримах. Она никогда не была в восторге от отношений матери с этой бледной чужестранкой, но со временем смирилась. Рустем-паша поцеловал руку Хюррем. — Хасеки, вы всё так же прекрасны. — Льстец, — усмехнулась Хюррем. — Проходите к столу. Нарцисса испекла вашу любимую пахлаву. — Узнали? — удивился Рустем. — Михримах сказала. Дочь улыбнулась — впервые за весь визит. — Мама, ты невозможна. — Знаю, — ответила Хюррем. — Иди сюда, обними меня. Они обнялись, и на мгновение Хюррем забыла, что её дочь уже взрослая, что у неё свои дети, своя жизнь. Она увидела перед собой ту самую маленькую девочку, которая когда-то кричала «баба» и просила читать сказки. — Как вы живёте здесь, в этом… уединении? — спросила Михримах, оглядывая скромный особняк. — Лучше, чем во дворце, — ответила Нарцисса. — Здесь нет шпионов. — Ах, оставь, — махнула рукой Хюррем. — Просто мы устали от гаремных дрязг. Твоя тётка Изабелла теперь главная. И, кажется, счастлива. — Изабелла — дура, — тихо сказала Михримах. — Но папа её любит. — Твой папа любит всех, кто рожает ему детей, — усмехнулась Хюррем. — На то он и султан. Рустем-паша, сидя в кресле, внимательно слушал и не вмешивался. Он знал своё место. А место его было — рядом с этой своенравной, но безумно любимой женщиной, которая была ему женой. Вечером, когда гости ушли в отведённые им комнаты, Михримах подошла к подоконнику, где стояла Нарцисса. — Ты сделала мою мать счастливой, — сказала она. — За это я тебя… уважаю. Не люблю, но уважаю. — Мне не нужна твоя любовь, — спокойно ответила Нарцисса. — Мне нужна она. — Знаю. Поэтому я и не скандалю. Они смотрели на луну, и каждая думала о своём.