Мотылёк в темноте

Под конец сезона лига решила устроить представление. Пиарщики НХЛ вечно выдавали какие-то безумные идеи, но в этот раз они превзошли сами себя: Розанов и Холландер вместе выходят на сцену церемонии вручения наград. Им доверили объявить победителя в номинации «За самый спортивный характер». Ирония, которую Шейн оценил бы, если бы не был слишком занят тем, что пытался унять бешено колотящееся сердце. За кулисами он ждал один. В смокинге, который сидел на нем как влитой — плечи расправлены, темные волосы уложены, но одна прядь упрямо падала на лоб. Шейн смотрел на сцену, где сейчас выступала какая-то группа, и чувствовал, как внутри закипает злость. Медленная, тягучая, как патока. Розанова не было. Блядь. — Где, мать вашу, Розанов? — помощник режиссера метался за его спиной, в голосе сквозила паника, смешанная с профессиональной безнадегой человека, который привык, что его жизнь — дерьмо. — Понятия не имею, — ответил Шейн, не оборачиваясь. И голос его прозвучал ровно — слишком ровно для того, кто еще минуту назад нервно поправлял бабочку. — Мы не то, чтобы созваниваемся по вечерам. Розанов только что выиграл Кубок Стэнли. Несколько недель назад. С тех пор, наверное, его эго раздулось до размеров вселенной, и он решил, что вся церемония может подождать, пока он занимается… чем? Шейн даже не хотел знать. Встречается с фанатками? Дает интервью? Или просто стоит перед зеркалом и любуется своей начищенной физиономией? Шейн смотрел тот финальный матч. Дома, с Хейденом и парнями, которые остались в Монреале после того, как «Вояжерс» вылетели в третьем раунде. Его тогда мутило от злости — собственной беспомощности, от того, что сезон кончился не так, как он хотел. Но когда камера поймала лицо Ильи Розанова, поднимающего кубок над головой, когда Шейн увидел эти слезы, текущие по щекам, услышал этот крик — не победный, а какой-то рваный, вырванный из самой глубины, оттуда, куда обычный хоккеист не заглядывает при свидетелях… он почувствовал странное, непривычное. Не досаду. Не зависть. Что-то вроде… уважения? Или сочувствия? Потому что Розанов в тот момент не просто ликовал. Он кому-то что-то доказывал. Весь мир смотрел — миллионы глаз — а он кричал и плакал, и Шейн вдруг понял, что они, наверное, похожи больше, чем ему хотелось бы признавать. И от этого осознания стало еще тошнее. Шейн тряхнул головой, отгоняя воспоминание. Поправил воротник рубашки — и в зеркале напротив случайно поймал собственное отражение: как его щеки заливает неловкий, совершенно неуместный здесь румянец. Он что, краснеет? С чего бы? От злости? От жары? Нет, блокаторы должны были… — Соскучился? — раздался голос прямо за спиной, и Шейн вздрогнул. Голос низкий, чуть хрипловатый, с ленивой растяжкой гласных — такой, от которой хочется врезать или убежать. Или что-то третье, о чем лучше не думать. Шейн резко обернулся — и едва не впечатался носом в грудь Ильи Розанова. Черт. Да сколько можно? В смокинге Розанов выглядел так, будто сошел с обложки итальянского Vogue. Светлые волосы — почти пепельные, с золотистым отливом — за сезон он отрастил чуть длиннее, чем обычно, и сегодня зачесал их назад, собрав на затылке в аккуратный, но какой-то небрежно-элегантный пучок. Несколько прядей выбились, обрамляя лицо, делая его одновременно дерзким и расслабленным. А глаза — голубые, яркие, почти прозрачные — блестели то ли от софитов, то ли от чего-то еще. В этом взгляде всегда было что-то опасное. Слишком светлые глаза для такого темного внутри человека. — Твою мать, Розанов! Где тебя носило? Вы выходите через пять секунд! — завопил помощник режиссера, подскакивая на месте, как ужаленный. Его лицо приобрело цвет помидора. — Пятьдесят, — поправил Илья с ленивой, почти кошачьей улыбкой. Даже бровью не повел. — Успеем. Не дёргайся. — Мудак, — выдал помощник с чувством, с глубокой личной обидой, и испарился в темноту кулис, что-то бормоча в рацию. Илья пожал плечами — грациозно, плавно, как кот, которому абсолютно всё равно на чужую панику. Мир может подождать. — Итак, где поздравления, Холландер? — повернулся он к Шейну, и его голос стал мягче, интимнее, будто они не за кулисами перед выходом на многомиллионную аудиторию, а в шепотной близости. — Я жажду услышать их. От тебя. Шейн сжал кулаки по бокам, чувствуя, как ногти впиваются в ладони до короткой, отрезвляющей боли. Собрался. Выдохнул сквозь зубы. — Не дождешься, Розанов. Ты всё так же любишь привлекать к себе внимание? Не можешь без этого? Шейн сам не понял, зачем это сказал. Голос прозвучал резче, чем планировалось, — с примесью той самой злости, которую он пытался заглушить. Илья же только усмехнулся уголком губ, и в его глазах мелькнуло что-то хищное, заинтересованное. — Конечно, — протянул он, чуть наклоняясь к Шейну, так, что их разделяло всего ничего. — Я же недостаточно популярен, не так, как Золотой мальчик Канады. Приходится вот стараться. — Завались, — огрызнулся Шейн, чувствуя, как к щекам снова приливает жар. Он отступил на полшага — слишком резко, слишком заметно — и тут же возненавидел себя за это движение. Илья только усмехнулся. Той самой своей фирменной усмешкой — кривоватой, самоуверенной, от которой хотелось то ли ударить его в челюсть, то ли… не важно. — Погнали, детка, — сказал он непринужденно и шагнул на сцену, даже не оглянувшись. Спина прямая, плечи расправлены — уверенность, влитая под кожу. Шейн секунду смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри всё клокочет. Как кровь стучит в висках. Как этот проклятый румянец отказывается уходить, даже когда он сжимает челюсть до хруста. А потом он пошел за ним. Потому что выбора не было. Потому что он — профессионал. Но мысленно — мысленно он послал его во все известные ему места. И в несколько неизвестных — на всякий случай. Сука. Они вышли под свет софитов, и зал взорвался аплодисментами — такими громкими, что у Шейна заложило уши. Тысячи людей, улыбки, вспышки камер. Он заставил себя улыбнуться — той самой дежурной, отрепетированной за годы улыбкой, которая не касается глаз. Идеальный угол губ, идеальное напряжение скул. Никто не должен заметить, что внутри всё кипит. Илья рядом лучился, как начищенная монета. Его улыбка была живой, настоящей — широкой, почти хищной, и это бесило Шейна еще больше. Как у него получается? Как этот мудак умудряется выглядеть так, будто он здесь — главное событие вечера? — Ну что, Холландер, — Илья повернулся к нему, сверкнув голубыми глазами так, что это, наверное, увидели в последнем ряду, — ты рад оказаться на одной сцене со мной? — Всю жизнь мечтал, Розанов, — ответил Шейн, стараясь, чтобы голос звучал легко. Получилось слишком резко, но публика приняла это за дружескую пикировку. Зал засмеялся. Они обменялись заготовленными фразами — о спортивном духе, об уважении к сопернику, о том, что хоккей — это прежде всего джентльменская игра. Шейн цедил слова сквозь зубы, чувствуя, как мышцы челюсти сводит от напряжения. Он не притворялся. Он в этот момент действительно ненавидел Розанова. Искренне, глубоко, до скрежета в груди. Но публика — идиоты, все они идиоты — принимала это за часть номера. За отличную импровизацию двух звезд, которые умеют шутить друг над другом. Взрывы хохота гремели после каждой его колкости. Кто-то в первом ряду откровенно утирал слезы. Шейн хотел им всем сказать: «Это не шутка. Я правда хочу его придушить». Вместо этого он улыбнулся шире и поправил микрофон. — Слушай, — Илья вдруг повернулся к нему всем корпусом, и в его глазах загорелось что-то озорное, почти мальчишеское. — Прежде чем вручим награду… может, сделаем селфи? — Что? — Шейн изобразил удивление — по сценарию, да. Но в его голосе прозвучало слишком много искреннего негодования, чтобы это было чистой игрой. Он даже бровью дернул, и этот микродвижок наверняка попал в объективы. — Быстренько, — Илья уже доставал телефон из внутреннего кармана пиджака, не спрашивая разрешения. — Кто знает, когда еще выпадет такой шанс? — Ты не отстанешь, да? — картинно выдавил Шейн, закатив глаза так, чтобы это видел зал. — Ладно. Давай быстрее. Только без глупостей. Илья тут же обхватил его за плечи — крепко, собственнически, прижал к себе так, что Шейн почувствовал жар его тела даже сквозь плотную ткань смокинга. И пахло от него — боже, как же от него пахло даже здесь, на сцене, под софитами, куда, казалось бы, не должны проникать такие интимные вещи. Полынь и виски. И еще что-то — сладкое, тягучее, от чего хотелось прикрыть глаза. Илья протянул руку с телефоном — длинные пальцы, дорогой чехол — и начал щелкать. Раз. Два. Три. Шейн сбился со счета. Кажется, их было шесть. Или восемь. Или слишком много для того, что должно было занять две секунды. Илья менял ракурс, поворачивал голову, прижимался щекой к его виску, и Шейн чувствовал, как собственная улыбка становится всё более застывшей. — Дай свой номер? — попросил Илья, всё еще держа его за плечи. Его пальцы слегка массировали плечо — случайно? намеренно? — и от этого по спине бежали мурашки. — Пришлю тебе наши фотки, выложишь в Инстаграм. — Даже не надейся. — Тогда я выложу и отмечу тебя! Зал снова засмеялся — громко, одобрительно. Кто-то свистнул. Кто-то захлопал. Илья улыбнулся — шире, чем требовалось ситуацией, — и не убирал руку с плеча Шейна. Она лежала там тяжело и уверенно, как напоминание. А потом его пальцы скользнули ниже — лениво, как бы невзначай, — по воротнику рубашки, зацепили край ткани и коснулись шеи Шейна. Голой кожи. Там, где бьется пульс. У Шейна волосы на затылке встали дыбом. Он почувствовал, как Илья вдохнул — глубоко, медленно, словно пробуя его запах на вкус. Словно стоял не на сцене перед тысячами зрителей, а где-то в темной комнате, где никто не видит. Вдох занял целую вечность. И еще одну. Блядь. Шейн замер, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Как сердце пропускает удар, а потом начинает биться где-то в горле. Как ладони становятся влажными, а улыбка — натянутой маской, которая вот-вот треснет. Блядь. Он знал, что блокаторы работают. Он принял их утром. Двойная доза. Он был уверен, что запах под контролем. Но от этого вдоха — чужого, жадного, такого интимного, что хотелось закрыться руками — по телу пробежала предательская дрожь. От макушки до самых пят. И более того — где-то внизу, там, где не должно было ничего отзываться на Розанова, пульсировало и ныло. Шейн мысленно проклял свое тело. Потом еще раз. Потом Розанова — отдельно, с чувством, со вкусом, на всех языках, которые знал. Илья убрал руку только через несколько секунд — когда Шейн уже готов был отшатнуться, забыв о камерах и зрителях. Убрал медленно, будто нехотя, провел пальцами по воротнику, заправил выбившуюся прядь Шейну за ухо — жест, который выглядел как дружеский, но ощущался совсем иначе. Шейн остался стоять, чувствуя, как горит шея, как пылает место, которого коснулись его пальцы, как внутри разгорается что-то темное и постыдное, о чем он откажется думать хотя бы до конца церемонии. Сука. Господи, какая же он сука. Они кое-как зачитали номинантов — Шейн уже не помнил имен, только буквы, которые складывались в слова, — вручили награду какому-то счастливчику, и Шейн двинулся со сцены так быстро, как только позволяли его длинные ноги. Не бегом, но почти. Каблуки туфель цокали по полу в бешеном ритме, вторя сердцу. Он уже почти дошел до кулис, до спасительной темноты за сценой, где можно будет выдохнуть, прислониться к стене и хотя бы на минуту перестать притворяться, когда тяжелая ладонь легла ему на поясницу и резко дернула в сторону — в крошечный закуток между декорациями и металлическим каркасом освещения. Никто не увидел. Пара секунд — и они скрыты от камер, от зрителей, от всего гребаного мира. В тишине. В темноте. И тут же Илья прижал его спиной к холодной металлической балке, и резкий холод металла прошиб даже сквозь ткань смокинга. Одна рука — на талии, вторая — на затылке, пальцы вжались в волосы, не давая дернуться. Крепко. Намертво. Как капкан. — Ты что, блять, творишь? Розанов, твою мать! — прошипел Шейн, пытаясь вывернуться, оттолкнуть, ударить — что угодно. Шейн замер, потому что Илья вдруг наклонился и уткнулся носом куда-то за ухо, в ту самую ложбинку между шеей и плечом, где кожа тоньше всего. Где бьется жилка. Где запах становится громче всего. Вдох. Глубокий. Медленный. Жадный. Так не вдыхают чужой запах случайно. Так пробуют на вкус. Так запоминают навсегда. Шейна прошиб холодный пот. Волосы на загривке встали дыбом, и он вдруг понял, что не может дышать — воздух застрял где-то в горле, не желая ни входить, ни выходить. — Холландер, — шепнул Илья прямо в шею, и от его горячего дыхания по коже побежали мурашки — крупные, колючие, как иглы. Голос был низким, вкрадчивым, почти ласковым, и от этой ласки становилось страшнее, чем от крика. — Я чувствую тебя. Твои блокаторы — дерьмо. — Не твое дело, — выдавил Шейн, пытаясь оттолкнуть его, упереться ладонями в грудь, но руки почему-то не слушались. Дрожали. Скользили по дорогой ткани пиджака, не находя опоры. — Какой же ты вкусный, — выдохнул Илья, проводя носом вдоль шеи — медленно, мучительно медленно, от уха до ключицы, втягивая воздух так, будто от этого зависела его жизнь. Будто он пробовал дорогое вино. — Боже… какой же у тебя сейчас запах, Холландер. У меня крышу рвет. — Заткнись, — Шейн дернулся, рванул плечом, пытаясь высвободиться, но Илья только крепче сжал пальцы на его затылке, вцепился в волосы так, что глаза защипало от боли. — Отпусти, Розанов! — Не могу, — голос Ильи стал ниже, почти мурлыкающим, в нем сквозило то хищное удовольствие, от которого у Шейна подгибались колени. — Да и тебе нравится, я же чувствую. Ты пахнешь как… Илья замолчал. Его пальцы на талии сжались сильнее, впились в кожу даже сквозь ткань рубашки, и Шейн замер в ожидании, не дыша. — Я хочу трахнуть тебя прямо здесь, — выдохнул Илья ему в шею. — Прямо сейчас. Не обращая внимания на крики. На камеры. На весь этот мир. Я хочу чувствовать, как ты кончаешь подо мной, Холландер. Шейн всхлипнул — коротко, сдавленно, против воли, и тут же возненавидел себя за этот звук. Стиснул зубы так, что заныли челюсти. Собрал остатки гордости в кулак — куда там, в кулак… в клочья, в осколок, в ничто. — Пошел на хрен, извращенец, — прошептал он, но в голосе не было ни капли яда. Одна дрожь. Один стыд. Одно желание, которое он отказывался признавать. Илья усмехнулся. Тихо, довольно. А потом — без предупреждения — впился зубами в его загривок. Не сильно. Не до крови. Но ощутимо, так, чтобы остался след. Отпечаток. Чтобы этот след горел потом часами, днями, напоминая, кто и когда его оставил. У Шейна перехватило дыхание. Тело выгнулось само, без разрешения, инстинктивно подставляясь под укус, прогибаясь в спине, прижимаясь задом к чужому бедру, и он замер в этом позорном, беспомощном положении, чувствуя, как внутри всё обрывается и плавится одновременно. Это было больно. Это было сладко. — Так-то лучше, — прошептал Илья, не отстраняясь. Он всё еще держал его — за волосы, за талию, прижимал к себе, не давая уйти. — Чувствуешь, Холландер? Чувствуешь, как тебе это нравится? Твой организм говорит громче, чем ты. Шейн стоял, прижатый к балке, и дрожал. Его дыхание сбилось, в глазах потемнело от стыда и гнева, перемешанных в какую-то удушающую смесь. Он хотел закричать. Он хотел ударить. Он хотел раствориться. Вместо этого он нашёл в себе силы. Он уперся обеими руками в грудь Ильи — и оттолкнулся. Не сильно. Не так, чтобы свалить с ног. Но достаточно, чтобы между ними появилась хотя бы ладонь воздуха. Илья попытался снова прижать его к себе, сомкнуть хватку, но Шейн вывернулся — резко, до хруста в плече, до боли в запястье, которое на секунду застряло в чужой хватке. Рванул. Освободился. И отступил. Шаг. Второй. Спиной вперед, не отводя глаз от Ильи, как от дикого зверя. Илья остался стоять на месте — расслабленный, почти ленивый, с этой своей вечной насмешливой улыбкой на губах. Но в глазах горело что-то темное, голодное. Он не двинулся следом. Не стал преследовать. Только смотрел, как Шейн пятится к выходу из закутка. Шейн развернулся и пошел — быстрым, сбивчивым шагом, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови. Он чувствовал, как горит шея. Как горит проклятое место на загривке — там, где чужие зубы оставили след. Как плывет перед глазами от этого сладкого, удушающего запаха собственного тела — карамели и клёна, — который теперь не спрятать. Который теперь чувствует каждый, кто окажется рядом. *** Он шел по коридору, не глядя по сторонам, пока не наткнулся на неприметную дверь. Маленький туалет для персонала. Тихий, темный, пустой. Он зашел внутрь и не запер дверь — специально. Знал, что тот придет. Знал, что не захочет ждать. Прошло меньше тридцати секунд. Дверь бесшумно открылась и закрылась с тихим щелчком замка. Шейн не обернулся — он знал, кто это. — Какого хера тебе надо? — сказал он, не поворачиваясь. Голос сел, сорвался на хрип. На шее горел след от чужих зубов. — С каких пор этот туалет стал твоим? Купил его? — голос Ильи сочился ленивой насмешкой, но в ней чувствовалось то же самое напряжение, что и в воздухе между ними. — Пошел на хрен. Шейн развернулся и прошел мимо, толкая наглого альфу плечом. Но Илья прижал его к стене — резко, без предупреждения. Одна рука уперлась в кафель рядом с головой Шейна, вторая легла на поясницу, прижимая к себе. Они стояли так близко, что Шейн чувствовал каждое дыхание Ильи — горячее, с легким привкусом виски. Шейн смотрел ему прямо в глаза. В эти голубые, светлые, почти ледяные глаза, которые сейчас казались темнее — то ли от недостатка света, то ли от чего-то другого. На скулах играли желваки, внутри всё кипело — от злости, от стыда, от непонятного, запретного жара, который поднимался откуда-то из позвоночника. — Отвали! Розанов, блять! — выдохнул Холландер, вырываясь. Илья молчал. Только смотрел — голубыми глазами, в которых плясали блики ламп из-за двери. Ни шага. Ни жеста. Только смотрел. Голубые глаза в упор. Светлые волосы выбились из пучка, одна прядь упала на лоб. Илья молчал. Шейн молчал тоже. Воздух между ними стал густым, тягучим, как патока. Каждый вдох давался с трудом, потому что каждый вдох был заполнен ими. Запах Ильи — горечь полыни, терпкая, травянистая, с нотками чего-то горького, что сворачивало слюну. И виски. Дорогой, выдержанный, с дымным шлейфом и хлебной сладостью, которая проглядывала сквозь горечь. Горечь и алкоголь. Опасное сочетание. Но сейчас к этому примешивалось что-то еще — возбуждение, чистое, альфа-хищное, которое заставило инстинкты Шейна взвыть. Шейн чувствовал этот запах каждой клеткой. Его собственный аромат смешивался с розановским, создавая невыносимый коктейль. Блокаторы, которые он глотал годами, сегодня сдали. Трещина за трещиной, и инстинкты поднимались, как вода сквозь плотину, которую вот-вот прорвет. Вчера он почувствовал приближение собственного гона — вне графика. Черт, поэтому с утра и принял двойную дозу. Чтобы отсрочить неизбежное. Должно было хватить до вечера. Но стресс, этот гребаный стресс от одного присутствия Розанова, от его запаха, от его рук — всё пошло по пизде. Где-то глубоко внизу живота разлилось тянущее, ноющее тепло — не просто возбуждение, а нечто большее. Вязкое, требующее, голодное. Его дыхание сбилось, зрачки расширились так, что янтарная радужка почти исчезла. Тело начало дрожать мелкой, противной дрожью, которую невозможно было контролировать. Нет. Только не сейчас. Только не при нем. Шейн сделал первый рывок. Не думая, чисто на инстинктах — схватил Илью за лацканы и рванул на себя, прижимая того к стене, пытаясь доминировать. — Заебал меня… — начал он, но голос сорвался, потому что внутри всё текло и плавилось. Илья не сопротивлялся. Откинул голову назад, ударившись затылком о кафель, и улыбнулся — медленно, довольно. — Правда что ли? Когда это я успел? — выдохнул он. — Я бы запомнил, будь это так. Они не дрались. Их руки держали друг друга за плечи, за грудь, за воротники. Шейн пытался взять верх. Илья не уступал — но и не нападал. Он просто держал, позволяя Шейну выплеснуть эту дикую, неконтролируемую энергию. Шейн чувствовал жар его тела сквозь одежду. Запах становился острее, плотнее, забивался в лёгкие, вызывая легкое головокружение. «Сдайся», — шептало тело. «Склони голову. Он сильнее. Он даст то, что тебе нужно». Но Шейн из последних сил цеплялся за гордость. Это напряжение — между гордостью и внезапно проснувшимся, пугающим подчинением — делало происходящее остро-сладким, почти невыносимым. У них не было большой разницы в росте, но Илья всё равно чуть выше и гораздо массивнее. Сейчас, когда тело Шейна предательски расслаблялось, когда гон размягчал мышцы, готовя их к другому, Илья нависал над ним особенно отчетливо. Илья толкнул. Шейн спиной впечатался в холодные металлические шкафчики. Резко, отрезвляюще. Холод металла — и жар тела Ильи, нависшего сверху. Контраст, от которого перехватывает дыхание и хочется стонать. Шейн не рычит. Вместо рыка из горла вырывается сдавленный, полузадушенный звук, слишком похожий на тот, который он никогда бы не издал в здравом уме. Илья нависает, упираясь ладонью рядом с чужой головой. Смотрит прямо в расширенные темные глаза, в эти почти черные провалы, где утонула янтарная радужка. Щеки Шейна горят алым, дыхание рваное, грудь ходит ходуном. И Илья не может удержаться — наклоняется прямо к горящему уху, выглядывающему из-под растрепавшихся темных волос: — Твой запах… М-м-м, малыш, — он втягивает воздух медленно, со вкусом. — Если ты так хочешь мой член, тебе достаточно сдаться. Перестань сопротивляться. Ты так смотришь на меня, как маленький течный койот. — Иди на хер, извращенец, — гневно шипит Холландер, но в голосе нет прежней стали. Он с силой вырывается, упираясь крепкими ладонями тому в грудь. Срабатывает — он отталкивает наглого альфу, заставляя того отстраниться. Между ними возникает пространство, наполненное спасительным воздухом. Слава богу. Оба дышат. Илья тяжело, шумно, и он не скрывает, как с наслаждением вдыхает запах Шейна, который перестал сдерживаться блокаторами. А Шейн… Шейн дышит так, буддуто только что пробежал марафон. Его пошатывает. Гон нарастает, застилая разум липким туманом. Не сейчас. Не здесь. Не с ним. Шейн вновь пытается сбежать, сделать хотя бы шаг к двери, но Илья ловит его за руку, с силой сжимая запястье. Пальцы горячие, почти обжигающие. Холландер дергается, и его глаза смотрят с вызовом — но на дне этого вызова плещется нечто темное, тягучее. Он возбуждён. Гон делает его чувствительным, готовым, требующим. От альфы. От соперника. От того, кто сильнее. Илья тоже чувствует. Понимает, что альфа в его руках возбуждён. В его глазах — торжество. Мудак, господи, какой же он мудак. — Отпусти, — хрипит Холландер, но Розанову эти звуки больше напоминают тигриное мурчание — низкое, вибрирующее, опасное. — Розанов, это домогательство? Ты в курсе? Я тебя засужу. Шейн сглатывает и хмурит брови, пытаясь выглядеть внушительно, но горящие щёки, расширенные зрачки и предательская дрожь в коленях напрочь разрушают этот образ. — Засудишь? — Илья широко ухмыляется, и в этой ухмылке столько хищного. — Ты плохой лжец, Холландер. Ты хочешь меня. Всё в тебе вопит об этом. Я не подозревал, что… — он наклоняется ближе, носом почти утыкаясь в шею Шейна, втягивает воздух глубоко, жадно, — тебе нравятся альфы. Шейн замирает. Сердце пропускает удар, потом еще один. А потом бьет где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Пошел на хрен, — шепчет он, и в этом шепоте — паника. Илья не ждёт ответа. Он нагло скользит ближе и оглаживает ладонью накачанную грудь — мышцы у Шейна крепкие, сильные, такие бывают у спортсменов, которые годами вкладывают тело в лед. Но они явно чувствительные, потому что альфа дрожит, прерывисто, громко выдохнув. Илье хочется спросить, почему Холландер не вырывается, почему позволяет так с собой обращаться, почему не врежет. Но он не спрашивает. Потому что уже знает ответ. Потому что у него гон. Потому что тело Шейна сейчас не принадлежит ему. — Всё сказал? — Шейн всё же выдавливает, когда Илья на мгновение замирает, смотря на него в упор. Альфа отворачивается, пытаясь спрятать глаза — горячие, влажные. — Отпусти. Твой паршивый запах меня раздражает. Илья игнорирует последние фразы, и его наглые руки скользят ниже, к ширинке Шейна. Медленно, неотвратимо, давая возможность отстраниться. Шейн не отстраняется. Илья хочет убедиться, что попал в точку. Убедиться, что наглый, высокомерный и слишком красивый Шейн Холландер нарывается не просто так. Убедиться, что… Вместо твёрдости и упругой плоти члена его пальцы прижимаются к гладкости. Ткань дорогих брюк мягко и нежно проминается под ладонью, а кончики пальцев упираются во что-то горячее даже сквозь одежду, нежное, влажное, пульсирующее в такт сорванному дыханию Шейна. Даже не до конца осознавая происходящее, Илья не может сдержать хриплый, прерывистый вздох и сглатывает собравшуюся во рту слюну, когда скользит чуть дальше, желая ощутить в ладони тяжелый вес чего-то, чему он пока не может подобрать название. Мокро. Там, где у любого мужчины должна быть твердая плоть, — мокро. Пульсирует. Живет своей липкой, постыдной жизнью. — Розанов… сука… ты хоть понимаешь, что творишь?! — Шейн находит в себе последние крупицы сил. Вырывается — резко, отчаянно, так, что плечо хрустит. В этом движении — вся его разбитая гордость, весь многолетний страх, вся злость на себя. — Руки убрал, мудила! Голос срывается — не на крик даже, на какой-то надломленный, мокрый всхлип. В нем плещется стыд. Настоящий, въевшийся в кожу. И ужас. И еще что-то, чему Шейн отказывается давать имя. — Это… что это? — Илья не двигается с места. Стоит, глядя на него расширенными глазами. — Холландер. Что это? Шейн рычит — судорожно, некрасиво, срывая голосовые связки. Губы дрожат, щеки залиты алым, глаза блестят — так, будто он вот-вот заплачет, но не позволит себе. По вискам текут дорожки пота, рубашка прилипла к спине. Гон довершает то, что начал страх: тело больше не слушается, ноги подкашиваются, перед глазами плывет, мир сужается до одного-единственного лица. Голубые глаза. — Где твой член, Холландер? — спрашивает он. Тише, чем раньше. Не насмешливо. Не требовательно. Просто — спрашивает. Не самый его удачный вопрос падает в тишину, тяжелый, как шайба на холодный лед. Шейн сглатывает. Сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони до боли, до крови. Его трясет. Мелко, противно, неконтролируемо. — Пошел ты, — выдыхает он. Не громко. Не зло. Просто — выдыхает. А потом он бьет. Удар приходит из ниоткуда. Сильный. Хлёсткий. Совершенно неожиданный. Кулак влетает в скулу, и боль вспыхивает фейерверком — ярко, отрезвляюще, до искр из глаз. — Ох ты ж бля… — выдыхает Розанов. Шейн заносит руку для второго удара, и еще хочет съездить коленом между ног — туда, где болит особенно обидно. Но ноги не слушаются. Гон сковывает тело, путает мысли, превращает гнев в какую-то липкую, тошнотворную смесь. Ему хочется бить. Ему хочется орать. Ему хочется упасть на колени и попросить… Нет. Нет, нет, только не это. Только не сейчас. Только не перед ним. Шейн разворачивается — резко, как на льду, когда шайба уходит в аут, — и почти бежит к выходу. Не идёт — бежит. Спотыкается. Хватается за косяк. Дрожащий, мокрый, с глазами, полными паники и стыда, такого въедливого, что его не смыть даже кипятком. Дверь захлопывается. Глухо. Бесповоротно. Щелкает замок. Илья выпрямляется. Медленно опускает руку. Скула горит — отличный, мать его, удар, в ушах шумит, и где-то там, в глубине, пульсирует что-то тёплое — может, кровь, может, удивление. Он смотрит на свою руку. На пустую ладонь, которая ещё секунду назад ощущала это — горячее, влажное, пульсирующее, живое. То, чего там быть не должно. То, что не укладывается в голове. Илья проводит языком по губам. Медленно выдыхает. Скула ноет. В висках стучит. А в груди — странное, непривычное, похожее на восхищение. Он прижимает пальцы к горящему месту, смотрит на закрытую дверь, за которой исчез Шейн, и тихо, почти благоговейно, шепчет в пустоту: — Ну ни хрена себе, Холландер…