Мотылёк в темноте

Шейн вылетел из туалета, как шайба на добивании — быстро, опасно, почти вслепую. Коридор плыл перед глазами, но он заставил себя не бежать. Нельзя бежать. Бегущего замечают. Останавливают. Спрашивают, всё ли в порядке. А он не сможет сейчас ответить. Не сможет сделать вид, что всё нормально. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до острой, отрезвляющей боли. Больно, это хорошо. Этот липкий, тягучий туман, который поднимался откуда-то из живота и растекался по венам, не затянул его с головой. Пока. Лифт. Кнопка. Давай быстрее. Закрывайся уже, твою мать. Двери сомкнулись, и Шейн прислонился спиной к зеркальной стене — холод прошиб даже сквозь ткань пиджака, и это было хорошо, это помогало не растечься лужицей по полу. В зеркале напротив — не он. Не может быть он. Растрёпанный, раскрасневшийся, с расширенными зрачками и капельками пота на висках. Чужой. Жалкий. Сломанный. Он зажмурился и вдохнул. И ещё раз. И ещё. Лифт открылся. Коридор гостиницы — длинный, полутемный, пустой. Слава богу. Спасибо, господи, за маленькие милости. Шейн почти пробежал до своей двери, карточка выскальзывала из мокрых пальцев, он промахнулся трижды, прежде чем замок наконец пискнул. Номер. Темнота. Свет он включать не стал — хватило уличных фонарей за окном, их бледного, равнодушного свечения. И вдруг он замер. Пиджак. Он бросил пиджак на пол. И галстук. И рубашку. Они валялись там, где упали — смятые, беспомощные, как он сам. Шейн терпеть не мог такой беспорядок. Всю жизнь — каждую вещь на своё место, каждую пуговицу застёгнутой, каждый угол идеально ровным. Это было его маленькое навязчивое правило, единственное, что он мог контролировать, когда всё остальное шло прахом. А сейчас он даже этого не смог. Руки дрожали. Он посмотрел на разбросанную одежду — и не поднял. Просто не смог. Перешагнул через неё, как через труп собственного достоинства, и побрёл в ванную. Включил воду на максимум — почти кипяток. Пар валил клубами, зеркало запотело мгновенно, и он забрался под струи, всё ещё в белье, потом стянул и его, отбросил в сторону — туда, где оно упадёт. Всё равно. Ему было всё равно. Впервые в жизни — всё равно. Вода текла по лицу, по шее, по груди, и он тер себя руками — яростно, исступлённо, втирая гель для душа в кожу, царапая ногтями, стараясь стереть, смыть этот проклятый запах, который, казалось, въелся в поры, в кровь, в самую душу. Полынь. Виски. Эта сладкая, тягучая горечь, от которой низ живота ныл и пульсировал, требуя невозможного. Он тер шею, за ушами, ключицы — там, где Илья дышал, там, где Илья прикусил. След от зубов уже потемнел, превратившись в синяк, который будет желтеть ещё неделю. Будет напоминать. Каждый раз, когда Шейн посмотрится в зеркало. — Сволочь, — прошептал он, сжимая пальцами это место. — Ублюдок. Козёл. Под водой он чувствовал, как гон разгорается внутри. Как тепло становится жидким огнём, как мышцы расслабляются вопреки его воле, готовясь к тому единственному, ради чего гон вообще существует. Он чувствовал пульсацию там, внизу, влажность, которая не имела ничего общего с водой. Не трогать. Не трогать себя. Он знал это правило — выучил на собственной шкуре. Если начнёт — не остановится. Проверял уже. Слишком много раз. Шейн зажмурился и упёрся лбом в прохладный кафель. Вода текла. Пар клубился, затягивая ванную белой пеленой. Он стоял, сжав кулаки, не касаясь себя ниже пояса, хотя каждая клетка тела кричала, требовала, умоляла о разрядке. Сосредоточился на дыхании — вдох, выдох, вдох, выдох. На каплях воды, которые стекали по пальцам. На своём отражении в запотевшем зеркале — размытом, почти призрачном, похожем на привидение. Потом выключил воду. Выбрался из душевой кабины. Полотенце — большое, пушистое, гостиничное — он намотал на бёдра, даже не глядя, ровно ли лежит край. Бесполезно. Всё равно криво. Всё равно не так. Выйдя из ванной, он на секунду замер — глаза привыкли к темноте, и он увидел их. Пиджак, галстук, рубашка, брюки. Валяются на полу. Бельё — комком у двери в ванную. Шейн сжал челюсть. Даже это. Даже это он не смог сделать правильно. Он хотел подойти. Поднять. Разложить на стуле, как всегда, расправив плечи пиджака, аккуратно повесив галстук на спинку, сложив рубашку ровными квадратами, как в магазине. Но ноги не слушались. Гон высасывал силы, превращая мышцы в вату. Он просто стоял, сжимая край полотенца, и смотрел на этот беспорядок — символ всего, что пошло не так сегодня. С ним. С Ильёй. С жизнью. Блокаторы. Они лежали на полке. Белые таблетки в прозрачном блистере. Шейн вытряхнул одну в ладонь, потом вторую — двойная доза, чтобы наверняка. Сегодня можно. Сегодня организму плевать на передозировку. Он уже занёс их ко рту, когда услышал звук. Стук. Глухой. Настойчивый. В дверь. Шейн замер. Таблетки выпали из ослабевших пальцев — он даже не услышал, как они упали, не почувствовал, как покатились по полу. Стоял, не двигаясь, надеясь, что тот, кто стучит, уйдёт, если не ответить. Просто уйдёт. Просто оставит его в покое. Но стук повторился. Громче. Отчётливее. И потом — запах. Он просочился сквозь закрытую дверь, сквозь все преграды, сквозь влажный воздух ванной, пропитанный паром и гелем для душа. Полынь. Горечь. Виски. Розанов. — Открой, Холландер. Голос приглушённый — через дверь, через дерево, через расстояние. Но Шейн узнал бы его из тысячи. Из миллиона. — Вали отсюда! — крикнул он, и голос — слишком высокий, слишком срывающийся, не его. — Иди на хер, Розанов! Тишина. А потом снова стук. Спокойный. Размеренный. Почему-то от этого спокойствия становилось страшнее, чем от крика. — Я сказал — открой. Шейн посмотрел на себя. Полотенце на бёдрах. Мокрые волосы, прилипшие к лицу и шее. Босиком. Ничего, кроме этого дурацкого полотенца, которое держится непонятно как. Он не успел одеться. Даже футболку не натянул. — Ты охренел? — выдохнул он, прижимаясь лбом к двери. — Мы в гостинице. Кругом люди. Камеры. Свали, Розанов. Илья замолчал. На три секунды дольше, чем просто пауза. — Камеры я заметил, — сказал он, наконец, и в голосе проскользнуло что-то — усмешка? нет, скорее хрипотца. — Поэтому и не ломаю дверь. Открывай. Так будет проще. Для нас обоих. Шейн закрыл глаза. Он чувствовал запах Ильи сквозь щели. Даже сквозь закрытую дверь. Даже после душа. Гон внутри взвыл, завилял хвостом, как преданная собака, почуявшая хозяина. Таблетки валялись на полу. Он не успел. Он никогда не успевал с этим чёртовым Розановым. Рука потянулась к замку сама — непослушными, всё ещё дрожащими пальцами. Щелчок. Ещё один. Шейн открыл дверь. Илья стоял на пороге. В смокинге, с расстёгнутой рубашкой, с выбившимися волосами. На скуле распускался синий след от удара. Розанова это не смущало. И он смотрел. Смотрел на Шейна — босого, мокрого, в одном полотенце, которое держалось на честном слове и узле, завязанном дрожащими руками. Смотрел долго. Тяжело. И втягивал воздух — медленно, демонстративно, не скрываясь. — Боже, — выдохнул он тихо. — Как же от тебя пахнет. Шейн хотел захлопнуть дверь. Хотел убежать, спрятаться, провалиться сквозь землю. Вместо этого он отступил на шаг. Илья скользнул внутрь — плавно, почти по-кошачьи, — и дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Замкнутое пространство. Только он, только Розанов и запах — полынь, виски, альфа, — который ударил в голову Шейну так, что он пошатнулся и опёрся рукой о стену, чувствуя, как край полотенца сползает ниже. — Твою мать, — прошептал он, не глядя на Илью. Илья ничего не ответил. Только стоял, смотрел и дышал. Его дыхание — горячее, тяжёлое — смешивалось с запахом Шейна, создавая невыносимый, пьянящий коктейль. — Почему у тебя нет члена? Опять глупый вопрос, который так и повисает в воздухе — тяжёлый, хлёсткий, как удар клюшкой по лицу. Шейн — альфа под два метра ростом, с рельефными плечами и грудью, которой позавидовал бы любой нападающий НХЛ, — замирает. Напрягается так, что мышцы перекатываются под кожей. В его глазах — гон, та самая липкая пелена, которая застилает разум и превращает мысли в патоку. Но он всё ещё держится. Скрежещет зубами. Сжимает кулаки. — Что за вопрос, бля. По-моему, это же очевидно, придурок, — цедит он сквозь зубы. Голос низкий, рваный, срывающийся на хрип. — Или ты до сих пор своим куриным мозгом не дошел до этого? Илья замирает. Ладонь всё ещё там, между горячих, дрожащих бёдер. Пальцы помнят это — мягкое, влажное, пульсирующее. Не член. Не то, что он ожидал. Совсем не то. Он не понимает, что чувствует. Удивление? Возбуждение? Жалость? Нет — последнее точно нет. Просто его член ноет сильнее, чем когда-либо. Твёрдый, тяжёлый, пульсирующий в такт сердцу, которое колотится где-то в горле. Это неправильно. Это странно. Это… чертовски заводит. — Илья… — Заткнись, — рычит он, не узнавая собственного голоса. Хриплого, сорванного, почти животного. Если остановится сейчас, если начнёт думать, то свихнётся. А свихнуться он хочет от другого. От запаха Шейна. От его дрожи. От того, как он сжимается вокруг его пальцев, даже когда пытается оттолкнуть. Илья рычит — глухо, гортанно, по-звериному. Он срывается с места одним стремительным, почти неуловимым движением и зажимает его, вжимая широкой грудью в стену. Плечо в плечо, бедро в бедро — никакого расстояния, никакой пощады. Смокинг трещит по швам — дорогая ткань не выдерживает напора, но Илье плевать. Ему плевать на всё, кроме этого запаха и этого тела, которое бьётся в его руках. — Пусти, блять! — Шейн отчаянно извивается, пытается вырваться, ударить, укусить — что угодно. Но пальцы Ильи — стальная хватка, а гон делает Шейна слабее с каждой секундой. Мышцы, которые ломают чужие клюшки и кости, сейчас дрожат и поддаются. — Нет, — Илья хрипит ему прямо в ухо. Горячее дыхание обжигает кожу, и Шейн непроизвольно вздрагивает. — Нет, Холландер. Ты же знаешь, что не отпущу. Он вжимает мощное, накачанное тело Шейна в стену и честно сам не до конца понимает, что им движет. Что за зверь поднял голову внутри него и рычит, требуя продолжения. Но когда он перехватывает широкие запястья Шейна одной рукой — легко — сомнений не остаётся. Вторая рука скользит ниже. Полотенце — то самое злосчастное полотенце, которое Шейн намотал на бёдра в спешке, — уже промокло. От воды, от пота, от того, что снизу ноет и пульсирует, не переставая. — Что ты… не смей… — Шейн сбивается. Голос ломается. Илья медленно — почти смакуя, почти лаская — проводит большой ладонью по упругому животу. Мышцы под кожей напряжены, тверды, как камень. Но стоит его пальцам скользнуть ниже, в самую ложбинку, как Шейн выгибается и тихо, жалобно постанывает. Пальцы мягко проскальзывают между мощных бёдер — туда, где жарко и влажно даже сквозь махровую ткань. Илья надавливает, ведёт ими вдоль всей промежности, и под полотенцем он чувствует это. Горячее. Мягкое. Сладко пульсирующее в такт сердцебиению Шейна. Это просто за гранью реальности. Запах, ощущения — всё наваливается одновременно, оглушает. Но руки не останавливаются. Не удержавшись, он чуть потирает — ласкающими движениями, дразняще, ведёт вдоль, прощупывая её сквозь мокрую ткань. Шейн в его руках обмякает. Всё сопротивление уходит в один миг — тело становится податливым, тяжёлым, чужим. Его колотит так, что зубы клацают, но он не в силах остановиться. — Не надо… — шепчет он, и в этом шёпоте нет ни капли прежней злости. — Прям так и не надо? — Илья выдыхает ему прямо в шею. Голос низкий, хриплый, срывающийся. Он медленно, дразняще потирает киску через полотенце, массирует кружащими движениями умелых пальцев — туда-сюда, сильнее, настойчивее. Запах Шейна становится гуще, тяжелее, сладость пропитывает воздух, делая его почти осязаемым. Илья почти утыкается носом в его шею — в место, которое уже украшено синяком от укуса, — и вдыхает. Глубоко. Жадно. Не может остановиться. Аромат ударяет в голову — густой, тягучий сверху и такой нежный в глубине.Сладкие, дурманящие нотки гона и естественной смазки постепенно делают Илью всё более нежным. Жёсткая хватка смягчается. Пальцы гладят, а не давят. — Не надо… прошу-у-у… — Шейн стонет — длинно, хрипло, отчаянно. Стыд смешивается с желанием, ненависть с мольбой. Когда Илья надавливает чуть сильнее, грубее, продавливая мягкую, нежную киску через полотенце, Шейн запрокидывает голову — и стонет снова. Громче. Беспомощнее. Илья чувствует, как его собственный член ноет, как дыхание сбивается. Он не может отделаться от мысли, какова же эта киска на ощупь без ткани. Какая она — горячая? Влажная? Пальцы сами сжимаются от нетерпения. — Пожалуйста… — Шейн почти плачет. Голос тонкий, срывающийся, не его — не альфы, не капитана, не «золотого мальчика Канады». — Что значит «пожалуйста», маленький? — спрашивает Илья и смыкает зубы на чужом загривке — там, где уже расцвёл синяк от его укуса, там, где кожа тоньше всего, там, где Шейн самый уязвимый. Под его губами Шейн вздрагивает — крупно, отчаянно, всем телом. Выгибается в спине, перестаёт сопротивляться. Илья чувствует это каждой клеткой — трепет пробирает до костей, сбивая дыхание. Он почти мурлычет, проводя языком по месту укуса, смакуя солоноватый привкус, чувствуя, как Шейн тает под ним. Голос становится тише — опасным, вкрадчивым шёпотом, от которого по спине бегут мурашки. — Скажи, Шейн. И я дам тебе всё. — Илья сжимает пальцы на его бёдрах, чувствуя, как напрягаются мышцы. Тело Шейна сотрясается в судорожной вибрации. Он пытается свести ноги, сомкнуть бёдра, спрятаться, защитить последний бастион своей разрушенной гордости. Но Илья уже просунул между ними колено — широкое, тяжёлое, — и теперь Шейн не может закрыться. Только беспомощно дёргается, чувствуя, как чужое бедро давит на самую чувствительную плоть даже сквозь полотенце. Он ждёт. В комнате тихо — только их дыхание, только влажный звук смазки, только пульсация там, где они ещё соединены. Мощный, накачанный Шейн — альфа, который никогда не уступал ни на льду, ни в жизни, который смотрел на Илью как на равного, но который никогда не просил пощады, — сейчас растерян. Совсем. До конца. Начисто. Его борзость, его высокомерие, его коронное «я не сдаюсь» — всё исчезло, растворилось в воздухе, осталась только дрожь и этот жалкий, беспомощный звук, похожий на всхлип. И это манит. Заставляет хотеть сделать что-то грешное, что-то грязное, что-то, за что его потом — Илья знает это точно — весьма ожидаемо побьют. С членом или без, но Шейн — альфа. Настоящий, большой, опасный альфа. И ему всяко прилетит. Но это — потом. А сейчас — сейчас Илья хочет смотреть, как он сдаётся на его милость. В голове вспыхивают картинки — одна за другой, как спички в коробке. Все игры, сыгранные друг против друга, жестко, до скрежета зубов. Все матчи, где они летели в борт, где клюшки врезались в рёбра, где они играли на грани фола, а иногда — и за гранью. Все пресс-конференции, где они обменивались колкостями, где Шейн цедил сквозь зубы «Розанов — хороший нападающий», а Илья ухмылялся и называл его «скучным, но эффективным». Всё это злит. И будоражит. Разжигает то, что Илья не в силах взять под контроль — дикий голод, который просыпается в нём только рядом с этим человеком. Только рядом с Шейном. С рычанием — низким, гортанным, почти звериным — он ловко срывает полотенце. Махровая ткань падает на пол бесформенной кучей, открывая то, что скрывала. И на секунду Илья замирает. Потому что перед ним — накачанная, круглая, идеальная попка. Конечно, у нападающего в хоккее должны быть мощные ноги и упругие ягодицы. Но у Шейна — не просто «должны быть». У Шейна — произведение искусства. Илья — извращенец со стажем, — невольно сбивается на урчание — низкое, довольно-голодное, — пока его наглая ладонь хлопает по ней. Размеренно, со вкусом. Наслаждается видом колышущихся полушарий. Упругих, поджарых, таких, что пальцы тонут в них и не хотят отпускать. — Ты невозможный просто, — выдыхает Илья. Голос низкий, хриплый, срывающийся на стон. Он скользит ладонью между чужих ног — туда, где жарко, влажно, где пальцы сразу попадают в мокрую, горячую ложбинку. Он дуреет от жара. От того, как раскрывается запах — ещё сильнее, ещё слаще, ещё откровеннее. Свой собственный запах Илья почти не чувствует, полностью становясь зависимым от Шейна, от его смазки, которая течёт по его наглым пальцам, делая их липкими. — Тебе нравится? — мурлычет он, раздвигая пальцами мягкие складочки киски. Дико, неправильно, невозможно. Но это здесь. Это реально. И это самое эротичное, что Илья когда-либо видел в своей жизни. Он надавливает на пульсирующую бусинку клитора — маленькую, напряжённую, такую горячую. Шейн под ним выгибается, беспомощно стонет, и этот звук Илья запомнит навсегда. Илья скользит по сладенькой, откровенно потёкшей киске так, словно всегда там был. Пальцы находят пульсирующий вход — мягкий, податливый, готовый. Он надавливает, удивляясь тому, как легко и плавно проникает палец. Словно тело Шейна ждало этого. Словно оно создано для этого. Шейн под ним ёрзает. Двигает попкой, выкручивает бёдрами так, словно ему действительно не хватает чего-то внутри. Словно один палец — слишком мало. Словно он хочет большего. Илья кусает его за загривок — снова, сильнее, ощутимее, почти до крови. Чувствует, как Шейн вздрагивает, как по телу пробегает сладкая дрожь, как внутри всё сжимается вокруг его пальца. Он начинает двигать — плавно, осторожно, не проникая слишком глубоко. Лаская. Дразня. Не давая того, чего Шейн так отчаянно хочет. Отрываясь, Илья размашисто, влажно лижет чужой загривок — там, где уже темнеют следы от зубов, где кожа солёная от пота и пахнет им. С удовольствием слышит — трепетный, тяжёлый вздох. Почти стон. Он ненадолго прекращает двигать кистью. Замирает. Ждёт. И с удовольствием смотрит, как Шейн приподнимает попу, ёрзая. Как он явно непроизвольно пытается насадиться поглубже, подхватить ритм, получить то, что ему нужно — сейчас, немедленно, любой ценой. — Твоей потекшей сладкой киске настолько мало, — Илья шепчет, почти мурлычет, почти целует его шею, — что ты готов раздвинуть ноги передо мной? Да, Шейн? — Иди ты на хер… — Шейн звучит сбивчиво и невнятно, прижимаясь щекой к холодной стене. Он чуть прогибается в спине — сильнее, откровеннее, подставляясь. — Это всё ты… Если бы не ты… — Конечно, я, — Илья хмыкает, довольно, победно. — Кто же ещё. Он отпускает широкие запястья Шейна — хватка ослабевает сама, пальцы больше не слушаются, — чтобы перехватиться за мощные, аппетитные бёдра. Сжимает их, чувствуя, как напрягаются мышцы под кожей. — У меня есть идея, Холландер, — Илья нарочно соблазнительно занижает голос, огладив большим пальцем круглую половинку красивой попки, — как насчет твоей шикарной попки, а, Шейн? Не нужно забывать про неё. — Чего? — Шейн невнятно бормочет, прогибаясь в спине и буквально ёрзая влажной киской по крепким, сильным пальцам Ильи. — Чего, блять? Ты что удумал, больной придурок? Никогда, Розанов. Мечтай. Его голос дрожит. Срывается. Потому что тело говорит другое. Тело течёт по его пальцам, сжимается, просит, умоляет. Илья издаёт короткий, лающий смешок — резкий, победный, почти звериный. Вжимается в него со спины, грудью в лопатки, бёдрами в ягодицы. Ни миллиметра свободы. Ни одного шанса на побег. — Ох, Шейн, на твоём месте, — рычит он хрипло, прямо в ухо, дыханием обжигая кожу, — я не нарывался бы. — Розанов, бля… — Шейн пытается зарычать. Правда пытается. Собирает остатки голоса, напрягает связки, но рычание не звучит хоть сколько-нибудь внушительно. Ни капли. Оно срывается, дробится, превращается в хриплый, беспомощный всхлип. Потому что Шейна трясёт так, что зубы клацают. Потому что он течёт — прямо здесь, прямо сейчас, под пристальным взглядом Ильи, который даже не смотрит, но чувствует всё. Каждую каплю. Каждый спазм. — Холландер… — Илья слегка прикусывает краешек горящего красного ушка — аккуратно, почти нежно, но зубы острые, и кожа тонкая. Шейн срывается на негромкий, но такой сладкий стон, что тут же отдаётся горячей пульсацией у Ильи на пальцах. — Ты специально, детка? Терпение не входит в список моих добродетелей. Совсем. Он рычит под конец — глухо, гортанно, — и с силой сжимает влажную, скользкую киску, которая послушно льнёт к его ладони. Шейн вздрагивает всем телом, выгибается, закусывает губу и честно держится из последних сил, чтобы не заскулить. Губы уже в кровь. Перед глазами темнеет. Запах становится невыносимым — таким сильным, таким сладким, что воздух густеет, как сироп. Феромоны плывут по комнате, окутывают, проникают в лёгкие, в кровь, в мозг. Илья касается кончиком носа пахучей железы на шее Шейна — там, где бьётся пульс, где запах самый яркий, самый откровенный. — Убери свой паршивый нос, Розанов, — шепчет дрожащий Шейн, пытаясь увернуться. Ёрзает, дёргается, но уже без прежней силы. — Подальше от моей шеи. Илья позволяет ему соскользнуть с пальцев — на секунду, всего на секунду. А потом резко хватает его за шею, прижимает к стене, разворачивая лицом к себе. Шейн смотрит на него — расширенными зрачками, влажными глазами, и в этом взгляде нет ничего от прежнего высокомерного капитана. Только страх. Только желание. Илья скользит губами по шее — медленно, смакуя, вжимаясь в кожу там, где бьётся жилка, где феромоны самые вкусные. А потом, с утробным урчанием, опускается на колени. Вжимается лицом в текущую промежность. Запах здесь иной. Более терпкий. Более сладкий. Более настоящий. Илья проводит языком по сладкой щёлочке — широко, жадно, пробуя на вкус, — и наконец понимает. Всё это время подсознательно его беспокоило, не давало покоя, щекотало нервы. Теперь он знает. Всё встало на свои места. Этот запах, эта дрожь, эта покорность, которую Шейн так отчаянно пытается скрыть. — Так у тебя гон, капитан, — Илья почти мурлычет, облизываясь, медленно проводя языком по пересохшим губам. Его голос — низкий, вибрирующий, текучий, как смола, — обволакивает, проникает под кожу, заставляет мурашки бежать по позвоночнику. Он сжимает чужие чуть подрагивающие бёдра — широко, жёстко, собственнически, раздвигая их так, чтобы мокрая, набухшая киска оказалась перед ним — вся, до последней складочки, без единой попытки спрятаться. Она блестит в полумраке, пульсирует, дышит. — Такого наглого альфу, как ты, — голос становится глубже, опаснее, почти нечеловеческим, — нужно проучить, как считаешь? — Он делает паузу — ровно на один вдох, на один стук сердца. — Долго и сильно. Всё, как ты любишь, Холландер. — Заткнись… — Шейн давится словами, они застревают в горле, потому что Илья выбирает этот момент, чтобы с силой шлёпнуть его по сочной, влажной киске. Не больно. Звонко. Со вкусом. С наслаждением. Илья смотрит, как она поджимается от удовольствия — резко, судорожно, выдавая истинные чувства. Как Шейн утыкается лбом в своё предплечье, прячет лицо, но не может спрятать ничего. Илья не слушает. Он поднимается — одним плавным, хищным движением. Хватает Шейна за бёдра, за талию, тянет. Шейн не сопротивляется. Он уже не может. Не хочет. Илья тащит его на кровать. Бросает лицом вниз — на прохладную простыню, которая пахнет кондиционером и чем-то нейтральным. Шейн даже не пытается перевернуться. Вжимается щекой в подушку, разбрасывает руки. Он совсем потерян. Тело решило за него. Гон решил за него. И этот проклятый, сводящий с ума запах — полынь, виски, горечь — решил за него. Илья не ждёт больше ни секунды. Руки двигаются сами — резко, нетерпеливо, пальцы срывают пуговицы, молния летит вниз. Брюки смокинга падают на пол, и член выскакивает наружу — тяжёлый, такой твёрдый, что кажется, вот-вот лопнет. Головка уже влажная, блестит в полумраке. Проводит пальцами по горячему стволу, чувствуя, как пульсирует под кожей, и приставляет так, чтобы член скользил вдоль всей сладкой, сочащейся киски. Медленно. Дразняще. Смакуя каждое движение. Головка надавливает на клитор — набухший, жалобно пульсирующий, — проезжает по влажным, горячим складкам, мнёт их, раздвигает. Задевает вход — и тут же отъезжает, дразня, издеваясь, не давая того, чего Шейн так хочет. Чего его тело требует уже не первую минуту. Шейн под ним скулит — тихо, отчаянно, выгибается, пытается поймать член бёдрами, но Илья уходит, отстраняется, заставляет ждать. — Хороший альфа, — шепчет Илья, нависая сверху, накрывая его собой, своим жаром, своим запахом. Голос низкий, вкрадчивый, почти ласковый — и от этого ещё более порочный. — Такой послушный. Такой покладистый. Так-то лучше, детка. Он проводит головкой по киске — ещё раз, ещё, дразня, заставляя Шейна течь ещё сильнее — и улыбается в темноте, чувствуя, как тот дрожит под ним. Как сдаётся. Илья усмехается — не насмешливо, нет, скорее с каким-то тёмным, хищным торжеством. Пальцы — уже насквозь мокрые от смазки, которая течёт по мощным, тренированным бёдрам Шейна, — он обильно смазывает ещё раз, проводит по промежности, собирая капли. И медленно, неотвратимо направляет их туда, где спрятана тугая, пульсирующая дырочка ануса. Он обводит её подушечкой пальца — легонько, почти невесомо. Чувствует, как мышцы напрягаются в ответ, как Шейн задерживает дыхание. Надавливает — самую малость. Чувствует сопротивление, а потом внезапное, почти обморочное расслабление. Как будто тело сдаётся само, без боя, признавая поражение. Как сладко будет брать обе дырочки по очереди. Как сладко будет смотреть, как альфа на его пальцах — этот мощный, неприступный альфа — превращается в ничего не соображающую, текущую, стонущую игрушку. — Убери пальцы, Илья… я, сука, серьёзно… бля! — Шейн под ним беспомощно мечется — пытается отодвинуться, выскользнуть, приподняться на руках, но не может. Силы утекают вместе со смазкой, вместе со стонами. Сбивается на совсем невразумительные, разорванные постанывания, когда Илья обрывает его на полуслове — проталкивая в узкую, горячую дырочку подушечку. Не палец целиком — только кончик. Только чтобы дать почувствовать. Чтобы напомнить, что там — пусто. Чтобы заставить хотеть большего. — Козёл, ты что… совсем… — Голос срывается, превращается в жалобный, тоненький всхлип. Шейн зажмуривается, впивается ногтями в простыню, и его тело прошивает крупная, судорожная дрожь. — Тебе понравится, — Илья шепчет, почти целует его шею — то самое место, где уже темнеет след от укуса. Чувствует, как под кожей бьётся бешеная, испуганная пульсация. Запах Шейна становится гуще, слаще, отчаянье смешивается с желанием. — Доверься мне. Я знаю, что тебе нужно. Даже если ты сам ещё не понял. Он ждёт — секунду, другую. Чувствует, как Шейн постепенно расслабляется, как его дыхание выравнивается. — Вот так, — шепчет Илья. — Вот так, мой хороший. Илья поправляет член — прижимается сочащейся смазкой головкой к соблазнительно пульсирующей киске, трётся, надавливает, но не вставляет. Он хочет наиграться с попкой. Растянуть удовольствие. Илья чувствует, как тугая, узкая дырочка буквально глотает его палец — медленно, нежно, трепетно сжимается вокруг. Как мышцы расслабляются, принимая, поддаваясь. — Отъебись от моей задницы… — шепчет Шейн дрожащим голосом. — О нет, детка, — Илья хрипло, насмешливо рыкает, размеренно двигая пальцем. — Я так долго об этом мечтал. Гон смешивается со страхом и возбуждением. Илья чувствует, как его собственный член пульсирует в такт этому запаху. Шейн под ним дышит — часто, сбивчиво, почти истерично. Воздух со свистом врывается в лёгкие и тут же вырывается обратно, смешанный с тихими, полузадушенными всхлипами. Его трясёт так, что зубы клацают. Он глотает звуки, которые пытаются вырваться наружу, закусывает губу, вжимается лбом в простыню. Илья не отвлекается от ритмичных движений пальца — мерных, глубоких. Одновременно он плавно покачивает бёдрами, скользя членом по пульсирующей киске. Скользко, горячо, тесно — даже не входя, он предвкушает, как же хорошо будет внутри. Илья тянется одной ладонью вниз, вдоль подтянутого рельефного живота. Проводит по кубикам пресса, чувствуя, как они напряжены. И прижимается пальцами к набухшей, пульсирующей бусинке клитора. Шейн выгибается дугой и скулит. — Попроси меня, Шейн, — Илья издевательски урчит, кружа подушечкой пальца вокруг, надавливая, дразня. Он сжимает бусинку — осторожно, но ощутимо. Чувствует, как под пальцами пульсирует горячая, тугая плоть. Шейн вздрагивает всем телом — крупно, судорожно, как от удара током. — Иль-я-я… — Шейн высоко, отчаянно стонет, когда Илья медленно, осторожно вводит второй палец — растягивая его уже двумя. Горячие стенки сжимаются, пульсируют, поддаются, принимают. Илья плавно ведёт бёдрами — с каждым разом всё ближе подбираясь к тому, чтобы войти в мокрую киску. Головка надавливает на вход, отъезжает, надавливает снова — дразнит, не даёт. — Ох, Шейн, детка, — голос Ильи низкий, хриплый. — Ты меня убиваешь. Шейн жалобно скулит — протяжно, беспомощно, когда Илья наконец входит членом. Не глубоко — только головку. Чувствует тугие, горячие стенки, которые сжимаются вокруг, как будто боятся отпускать. И продолжает — нежно, почти ласково — двигать пальцами в сладко сжимающейся попке. В такт. В ритм. Синхронно. Две дырочки, два ощущения, два источника удовольствия, которые переплетаются. Глаза Шейна закатываются, рот приоткрывается, он уже не пытается сдерживать стоны. Илья хищно усмехается. Ему хочется быть грубым. Дрожащий, текущий, стонущий Холландер под ним так и напрашивается на более жёсткое обращение. Он толкается почти до основания — но одежда мешает. Илья раздражённо цыкает, резко сдёргивает с себя пиджак — тот падает на пол. Расстёгивает рубашку, не обращая внимания на отлетевшие пуговицы. Стягивает рубашку с плеч, бросает куда попало. Он неохотно вынимает пальцы из попки. Чувствует, как мышцы сжимаются, не желая отпускать. Свободной рукой Илья перехватывает член, пристраивает к киске, трётся, дразнит. — Понравилось, да? — шепчет он хрипло. И с удовольствием наблюдает, как жадно пульсирует анус Шейна. Как мышцы сжимаются в такт сердцу, умоляя заполнить пустоту. Он шлёпает по сочной попке — звонко, со вкусом. Наслаждается видом колышущихся ягодиц. А потом рывком подхватывает распластанного по постели Шейна под живот и ставит раком — на колени, лицом в подушку, задницей вверх. Киска раскрывается, влажно поблёскивает в полумраке. Илья проводит пальцами по мокрым складкам, чувствуя, как Шейн вздрагивает от каждого прикосновения. Обхватывает ладонями мягкие, но мощные бёдра Шейна. Сжимает их, чувствуя, как напрягаются мышцы под кожей. Вид стоящего перед ним на коленях, нуждающегося Шейна — даже не пытающегося выбраться или вырваться, — делает Илье слишком хорошо. До головокружения. Мощный, накачанный, всегда такой неприступный альфа сейчас дрожит перед ним, раздвинув бёдра, подставляясь, сдаваясь. Илья толкается — немного грубо, резко, заполняя дырочку до самого конца. Киска тугая, горячая — она охотно открывается для члена, обхватывает его со всех сторон, пульсирует. И мокро, неприлично хлюпает от возбуждения. Илья трахает его резко, до влажных шлепков. Голос хриплый, срывающийся, пропитанный торжеством. — Су-ка-а… — шепчет Шейн, но прогибается в спине, подставляясь глубже. Он почти плачет. С откровенным наслаждением Илья смотрит, как дрожат длинные сильные пальцы, красиво изгибается спина, а плюшевые круглые ягодицы покачиваются в такт толчкам. Илья не жалеет сил, получая удовольствие от скольжения и сбивчивых стонов. Илья плавно покачивает бёдрами, неторопливо, почти лениво. Он хочет, чтобы этот самоуверенный атлет прочувствовал каждое движение, запомнил, как член входит, растягивает, заполняет. Не быстро, а глубоко. До самого основания. До дрожи в коленях. Подобрав темп, он опускает ладонь на сочащуюся промежность и нежно шлёпает её, заставляя Шейна крупно вздрогнуть и заскулить. Илья наклоняется, прижимается грудью к вспотевшей спине Шейна, чувствует, как дрожит его тело. Шепчет в самое ухо, обжигая дыханием: — Нравится? Всё, как ты хотел? Шейна пробирает крупная дрожь — от макушки до пят. Киска туго, почти болезненно сжимается на члене. — Я не могу, — невнятно выстанывает Шейн, прогибаясь ещё сильнее. Он буквально ложится грудью на кровать — подбородок упирается в простыню, плечи расслаблены, спина — идеальная дуга. Пухлая, круглая попка завораживающе подпрыгивает от каждого толчка, а рельефный, накачанный живот под пальцами Ильи мелко подрагивает. — Можешь, солнышко, — скалится Илья. Голос низкий, хриплый, пропитанный торжеством. Он одним движением — не сбавляя ритма — выходит из влажной, тугой киски. И тут же толкается во вторую дырочку. Шейн сжимает край кровати так, что костяшки белеют, но даже не пытается остановить то, что с ним делают. — Любишь по-грубее? — урчит Илья. — Завались, — Шейн звучит совсем неубедительно. Беспомощно. Срываясь на поскуливающие, сладкие звуки. — Как грубо, малыш, — Илья усмехается. А затем вдруг шлёпает Шейна раскрытой ладонью прямо по киске. Он не выходит из ануса — остаётся внутри, чувствуя, как мышцы пульсируют вокруг ствола. Илья шлёпает ещё раз — по-хозяйски, со вкусом, — наслаждаясь тем, как Шейн стонет, извивается, насаживается глубже, хотя глубже уже некуда. Потом всё же выскальзывает — медленно, почти нехотя. Чувствует, как мышцы ануса сжимаются вокруг пустоты, как неохотно отпускают, будто просят вернуться. Легко, как по маслу, скользит в киску. Ощущения — разные. В анусе — туже, горячее, почти обжигающе. В киске — влажнее, мягче, невероятно нежно. И в этой мокрой, хлюпающей киске хочется задержаться подольше. Навсегда. Раствориться в ней. Потерять себя. Илья смотрит, как жадно сжимаются края ануса — розового, набухшего, пульсирующего в такт сердцу. Не выдерживает — вставляет туда сразу два пальца. Влажных, скользких, горячих. Шейн выгибается — ещё сильнее, ещё отчаяннее. Киска сжимается вокруг члена, анус — вокруг пальцев. Всё заполнено. Всё принадлежит Илье. Он двигается синхронно — пальцы в попке, член в киске. Ритмично, глубоко, неотвратимо. Ткань между ними тонкая — он чувствует, как пальцы встречаются с членом через эту преграду, как пульсирует Шейн вокруг них обоих, как дрожит, как течёт. С губ срываются невнятные, сладкие стоны. Шейн сжимается вокруг члена — сильнее, горячее, отчаяннее — и покручивает бёдрами из стороны в сторону. Движения плавные, текучие, как танец, как вода, как что-то древнее, записанное в самой глубине его тела. Его кожа — нежная, бронзовая, идеальная — потемнела там, где пальцы Ильи сжимали особенно сильно. На талии, на бёдрах, на ягодицах — багровые отпечатки. Синяки. Метки. Илья смотрит на них, и его эго раздувается до небывалых размеров. Это его руки оставили эти следы. Его пальцы вжались в эту кожу так сильно, что останутся напоминать о себе ещё неделю. И никто — никто — никогда не прикоснётся к Шейну так, как он. Никто не оставит на нём свои отпечатки. Потому что он — Илья. А Шейн — его. Он тянет на себя вскрикнувшего Шейна, заставляя выпрямиться. Спина к спине, грудь к лопаткам — так тесно, что не вздохнуть. Вбивается под новым углом — глубже, острее. Вынимает пальцы из попки — с тихим, влажным звуком. Заводит ладонь вперёд, скользит по напряжённому животу, по твёрдым кубикам пресса. Шлёпает по набухшему, жаркому клитору — не больно, чувствительно, дразняще. Шейн слабо дёргается. Всё тело расслабляется, отдаётся, тает. Он сжимается на члене — ритмично, глубоко, неконтролируемо. Каждый спазм приближает финал. Запах становится густым, сладким, липким — как кленовый сироп, пролитый на горячую кожу. Страх смешивается с желанием, разрываясь где-то глубоко внизу. И совсем рядом — животная, первобытная потребность принадлежать. Ему. Только ему. Илья рычит — низко, гортанно — и толкается в пульсирующую, мокрую киску быстрее — жёстче, глубже, отчаяннее. Он чувствует, как мышцы сжимаются, как тело Шейна звенит, как напряжение достигает предела. Ещё немного. Ещё секунда. Но когда остаётся совсем ничего — когда Шейн уже открывает рот, чтобы закричать, когда всё его тело кричит о разрядке, — Илья вытаскивает член. Резко. Беспощадно. С влажным, неприличным хлюпом. Шейн издаёт жалобный, разочарованный вскрик — полустон-полувсхлип. Тело идёт следом, выгибается, ловит воздух, не желая отпускать. Бёдра дёргаются впустую, насаживаясь на пустоту. Илья не даёт опомниться. Вбивается до основания в попку — туго, горячо. И Шейн словно сходит с ума. Извивается, стонет, царапает простыню — но не может остановиться. Тело живёт своей жизнью. Оргазм уже не остановить, его можно только отсрочить — но не отменить. Из него вытекает ещё больше смазки. Она стекает по внутренней стороне бёдер, капает на кровать. А Илья безжалостно вбивается в узкую, тугую дырочку. Сжимает ягодицы так, что пальцы утопают в мягкой плоти, мнёт, разводит, заставляя тело Шейна раскрываться ещё больше. Капельки пота летят с его лба. В ушах шумит. С каждым толчком — всё глубже, всё отчаяннее. Несмотря на все поддразнивания — на грязные слова, на прикосновения, на полную власть, — Илья не ожидал, что это случится. Не ожидал, что Шейн — такой крупный альфа, такой мощный, такой неприступный обычно — правда сможет кончить от члена в попке. Когда это случается, Илья хрипло ругается — по-русски, сочно, смачно, срываясь на низкое, гортанное рычание. Дырочка начинает пульсировать — сильно, часто, сжимается вокруг члена так, что темнеет в глазах, и перед ними плывут разноцветные круги. Альфа под ним трясётся крупной, судорожной дрожью, всем телом. Изгибается в спине красивой дугой, вскидывает бёдра — и кончает. Пока его грубо, почти жестоко трахают в попку. Комнату наполняет тяжелый, осязаемый аромат. Илья чувствует его каждой клеткой и вдыхает жадно. От одной мысли, что Шейн кончил от его члена в заднице — как омега, как покорная сучка — у Ильи узел начинает набухать сам по себе. Он рыкает, наклоняясь, прижимаясь грудью к спине Шейна. Он сжимает клыки на загривке. Там, где уже темнеет след от прошлого укуса. Там, где кожа тоньше всего, где запах Шейна самый густой. Это не брачная метка. Но это — откровенно заявляющая свои намерения, откровенно доминирующая. Илья медленно скользит по укусу языком. Впечатывает свой запах в открытую рану — намертво. Запах Шейна меняется — прямо сейчас, под языком Ильи, под его губами. Становится теплее, мягче, покорнее. Узел набухает, тяжелеет, и на мгновение Илья замирает. Время останавливается — нет ни звуков, ни дыхания, только пульсация там, где они соединены. Он хрипло выдыхает, и в этом выдохе — всё: напряжение, победа, нежность. Узел раздувается, заполняя попку, запечатывая её изнутри. Сперма толчками заливает горячее нутро — горячо, обильно, не останавливаясь. Каждый толчок — как удар сердца. Как обещание. Шейн снова дрожит — его бьёт мелкая, частая дрожь. И кончает второй раз. Просто оттого, что его пометили. Просто оттого, что узел Ильи внутри него пульсирует, наполняя собой до краёв. Илья не даёт ему опомниться. Резко поворачивает к себе, фиксирует за челюсть — крепко, но не больно. Смотрит в глаза — мутные, расширенные, заплаканные. И целует. Глубоко. Влажно. Жадно. Это не нежный поцелуй — это битва. Илье приходится побороться за каждый миллиметр, за каждый вздох. Он кусается, грубо раздвигает чужие губы, толкается языком в том же ритме, тем же напором, каким только что вбивался в тело. Властно. Собственнически. Не спрашивая разрешения. Шейн отвечает. Зубы клацают, сталкиваются. Язык дразнит, уклоняется, нападает в ответ. Шейн вцепляется в него — жёстко, почти до боли — и тянет на себя, углубляя поцелуй, требуя большего. Воздуха не хватает. Всё смешивается — слюна, кровь на прикушенной губе, хриплые вздохи, рваные, как лёд весной. Илья рычит в поцелуй — низко, довольно. Он отступает на секунду — только чтобы посмотреть в глаза Шейна. Расширенные зрачки, мутные от гона, но в глубине — всё ещё вызов. Тлеющий огонёк гордости, который никому не погасить. — Борешься? — шепчет Илья в самые губы, чувствуя, как Шейн дрожит. — Даже сейчас? — Всегда, — выдыхает Шейн ему в рот. И снова вцепляется — грубо, отчаянно, вкладывая в поцелуй всё: злость, боль, желание, страх, благодарность. Он больше не пытается быть нежным. Он просто берет — губами, языком, зубами, дыханием. Илья отвечает тем же — жёстче, глубже, не давая вырваться. — Вот так, — шепчет альфа. — Вот так, мой хороший. Шейн утихает постепенно. Сначала оседает — плечи опускаются, напряжение уходит. Потом расслабляется — мышцы тают, будто нагретый воск. А потом начинает тихо стонать — даже не слова, даже не звуки, что-то на грани. И сжиматься на узле — в такт сердцу, в такт дыханию. Он тянет Шейна на себя, заставляя принять позу маленькой ложечки. Тесно, интимно, почти нежно. Целует шею — короткими, влажными поцелуями. Лижет — широкими мазками языка. Покусывает — легонько, чувствительно. Оставляет свой запах на каждом сантиметре. — Прекрати… — шепчет Шейн, зарываясь пальцами в его волосы. Но не отстраняется — наоборот, прижимается ближе. — Боишься, что все узнают? — Илья почти не спрашивает — скорее утверждает. Голос низкий, вибрирующий, тёплый. Шейн отмалчивается. Пытается отвернуться — но уши горят. Ярко-ярко, бордовые, почти прозрачные на просвет. А попка сладко сжимается на узле — ритмично, пульсирующе, неконтролируемо. — Нравится сидеть у меня на узле? — шепчет Илья, касаясь губами его уха. — Чувствовать, как я оставляю на тебе свой запах? Он начинает осторожно выходить из попки — медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как мышцы сжимаются, не желая отпускать. — Илья… Илья — извращенец, не иначе, — нагло наблюдает, как из ануса вытекает его сперма — густая, белая, его. Стекает по промежности, по внутренней стороне бёдер, пачкает член, пачкает простыню. Раньше он так никогда не делал — не смешивал ощущения. — Как только наберемся сил, я повяжу твою киску. — Выскальзывает обмякшим, уставшим членом — с тихим, влажным хлюпом, — и толкается в киску пальцами. Сразу двумя, сразу глубоко. — Как следует. Надолго. Чтобы ты чувствовал меня внутри несколько дней. Он наклоняется, целует место укуса — там, где уже набухли тёмные следы его зубов. Целует каждый — медленно, почти благоговейно. Шейн, тяжело дыша, откидывается на мокрые простыни. Тело больше не слушается — мышцы расслаблены, голова пустая, в глазах всё ещё плывёт. Илья ложится рядом, притягивая крупного, дрожащего альфу к себе. Плечо к плечу, бедро к бедру — так близко, как только можно. — Тихо, — шепчет, зарываясь носом в его волосы. Пахнут карамелью и клёном — и уже полынью с виски. — Всё хорошо. Тихо. Я здесь. Я никуда не уйду. Шейн не отвечает. Только прижимается ближе. Сам. Без принуждения, без просьб. Кладёт голову на грудь Илье, слушает, как бьётся его сердце — гулко, ровно, спокойно. Закрывает глаза. Илья обнимает крепче — так, чтобы не осталось расстояния. — Холландер, — шепчет он одними губами. — Холландер… Шейн вздрагивает — слышит. И прижимается ближе, насколько может, и вдыхает их запах — полынь, виски, клён и карамель. И засыпает.