Моя маленькая, глупая, нежная подружка

Глава 23. «Ты меня жалеешь?»

Утро наступило серое и морозное. За окном всё ещё кружил редкий снег, а в комнате было тихо — только мерное дыхание и далёкий гул самолёта, взлетающего с полосы. Полина проснулась первой. Глаза открылись с трудом, во рту было сухо, голова гудела, а тело ломило так, будто она всю ночь таскала мешки с цементом. Она попыталась сглотнуть — горло саднило. Приподняла руку — та была ватной. Градусник с тумбочки показал 38 и 3. — Опять, — прохрипела она беззвучно. И тут она осознала, как лежит. Её рука была закинута поперёк груди Димы. Её нога — перекинута через его бёдра. Она практически лежала на нём, как на матрасе, в своих коротких шортиках и топе-бандо, прижимаясь всем телом. Его футболка была скомкана в её кулаке. Его рука лежала у неё на талии. Он спал, запрокинув голову, и даже во сне выглядел так, будто ему неудобно. — Боже мой, — выдохнула она и дёрнулась. Слишком резко. Перед глазами поплыло. Она попыталась встать с кровати, но ноги не слушались. Её качнуло вбок, она задела тумбочку, и пустая кружка со звоном упала на пол. Барс открыл глаза мгновенно — как зверь, разбуженный шорохом. — Мелкая? — его голос был хриплым со сна. — Ты чего? Она стояла у кровати, босиком на холодном полу, шатаясь как пьяная, одной рукой держась за спинку стула, второй прикрывая лицо. Он увидел, как её повело, и дёрнулся вперёд, перехватывая её за талию. — Куда собралась? — он усадил её обратно на кровать, но она не легла. Сидела, опустив голову, и мелко дрожала. — Полина. Ты чего? — он наклонился, заглядывая ей в лицо. И тут она заговорила. Быстро, сбивчиво, глотая слова: — Прости меня. Пожалуйста. Я вчера наговорила столько всего. И спала на тебе, как дура. Я не должна была. Ты пришёл, потому что я заболела, а я на тебя залезла. Всю ночь. Я во сне не контролирую. Прости, пожалуйста. Ты просто пожалел меня, больную, а я воспользовалась. Я понимаю, что тебе неудобно. И вчерашнее… ты просто хотел меня успокоить, чтобы я не ревела. Я понимаю. Я всё понимаю. Ты можешь идти. Я справлюсь. Я уже лучше себя чувствую. Спасибо тебе. За всё. За крем. За бальзам. За то, что побыл. Я не буду тебя держать. Барс слушал и не верил своим ушам. Сначала он просто хмурился, потом у него отвисла челюсть, потом он закрыл глаза и шумно выдохнул через нос. — Так, — сказал он, открывая глаза. — Стоп. Замри. Она замолчала на полуслове и подняла на него испуганные глаза. Он взял её за плечи и легонько встряхнул. — Ты сейчас серьёзно? Ты думаешь, я приехал сюда, расстался с Сашей, приволок тебе бульон, купил крем, мазал тебе щёки и губы, лежал с тобой всю ночь, говорил «я тебя люблю» — и всё это из жалости? Ты думаешь, я на такое способен? — Я… — она захлопала ресницами. — Я не знаю. Я думала… — Блядь, Мелкая, — он отпустил её плечи и провёл ладонью по лицу. — Я охренел. Реально. Я думал, ты тихая и скромная, а у тебя там целая паранойя. С чего ты взяла, что я тебя жалею? — Потому что я больная, — прошептала она. — Потому что вчера ревела. Потому что сказала тебе, что люблю, а ты… ты хороший. Ты просто хотел, чтобы мне было легче. — Я хороший? — он усмехнулся, но в глазах был не смех. — Я Барс. Я бабник, хам и мудак. Весь район меня боится. Я на гонках чужие байки разбиваю. Я отца родного на хуй шлю. А ты говоришь — хороший? — Ты хороший, — упрямо повторила она. — Просто притворяешься. — Так вот слушай сюда, — он взял её лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза. — Я притворяюсь плохим. Но я не притворяюсь, когда говорю тебе, что ты мне нужна. Это не жалость. Жалость — это когда я вижу бездомного котёнка и даю ему сосиску. А к тебе я пришёл, потому что не мог не прийти. Я три недели искал тебя. Я никого никогда не искал. Ты понимаешь разницу? Она молчала, глядя на него огромными заплаканными глазами. — Ты вчера на меня залезла во сне? Да. И что? Ты думаешь, я жаловался? Мне понравилось. Мне понравилось просыпаться с тобой. Мне понравилось, что ты меня не боишься, даже когда спишь. Ты закинула на меня ногу в опасной близости от моего члена, и я лежал и думал: «Бля, как мне повезло». Какая, на хуй, жалость? Полина всхлипнула и уткнулась лбом в его плечо. — Я дура, — прошептала она. — Нет, — он гладил её по спине, покачивая. — Ты просто не веришь, что можешь кому-то нравиться. Тебя дома, видимо, так задолбали, что ты привыкла думать: если к тебе хорошо относятся — значит, жалеют. Так вот, это херня. Я тебя не жалею. Я тебя люблю. И ты сейчас примешь таблетку, поешь бульона и будешь лежать. И я буду рядом. Не потому, что мне тебя жалко. А потому, что я хочу быть рядом. Она молчала, но плечи перестали дрожать. — Поняла? — спросил он тише. — Поняла, — выдохнула она. — Тогда ложись. Давай мерить температуру. Давай пить лекарства. И дай мне свои губы — я их ещё не мазал. Она подняла голову и посмотрела на него — всё ещё с тенью недоверия, но уже с чем-то тёплым и хрупким. — Ты будешь мазать мне губы каждый день? — До конца жизни, Мелкая. Я уже купил три тюбика бальзама. Один тут, один в бардачке байка, один дома. Так что ты обречена. Она слабо улыбнулась и позволила ему уложить себя на подушку. Он натянул одеяло до подбородка, достал бальзам и осторожно провёл пальцем по её губам. Она дышала. Ровно и глубоко. И уже не отводила глаз.