Одно дыхание на двоих.

Он садился на край постели. Не зажигал лампу-темнота была единственным, что не требовало от него усилий. Можно было не держать лицо. Не изображать спокойствие. Просто сидеть. Просто быть. Он вытащил платок из-за пазухи. Развернул. Разгладил на колене. Провёл пальцем по вышитой птице. Крылья расправлены. Летит. Только непонятно куда-вверх, к свободе, или вниз, в пропасть. Он больше не вдыхал его. Запах выветрился. Осталась только ткань, красная, чуть выцветшая от времени, с бурыми пятнами его собственной крови. И то, что эта ткань значила. Он думал о том, что видел её сегодня. Она прошла мимо, не подняв головы. Он тоже не поднял. Они уже научились этому-не смотреть друг на друга. Раньше он хотя бы украдкой ловил её профиль, её походку, её пальцы, сжимающие поводья или рукоять меча. Теперь он отводил взгляд заранее, за секунду до того, как она могла его заметить. Это было трудно. Мучительно. Но легче, чем встретиться глазами и увидеть пустоту. Он думал: «С ней что-то происходит. Она гаснет. Я вижу это по тому, как она ходит-медленнее, тяжелее. По тому, как она говорит-тише, реже. Она больше не смеётся. Она вообще не смеётся. Я не слышал её смеха с того дня у ручья. Неужели я отнял у неё даже это? Неужели я-причина того, что она больше не улыбается?» От этой мысли его передёргивало. Он хотел дать ей счастье, а дал только боль. Хотел защитить-а сам стал источником её страданий. Хотел любить-а вышло только мучить. «Я должен исчезнуть,-думал он.-Когда меня не будет, она вздохнёт свободно. Сначала поплачет. Может быть, даже долго. Но потом-успокоится. Смирится. Примет свою судьбу. Будет жить». Он верил в это. Заставлял себя верить. Потому что альтернатива была слишком страшной-признать, что без него ей будет так же плохо, как ему без неё. А эту мысль он не мог допустить. Не имел права. Он посидел ещё немного. Потом встал. Подошёл к окну. Её окно было напротив-через двор, чуть левее. Там горел свет. Она не спала. Он смотрел на этот жёлтый прямоугольник в темноте и думал: «О чём ты думаешь сейчас? Готовишься к завтрашнему дню? Примеряешь свадебное платье? Или... или ты тоже смотришь в потолок, как я?» Он хотел, чтобы она думала о нём. Это было эгоистично. Это было жестоко. Но он хотел. И тут же одёргивал себя: «Нет. Не смей. Ты желаешь ей счастья-так желай до конца. Пусть она думает о муже. Пусть она думает о детях. Пусть она думает о будущем, в котором тебя нет. Так будет правильно. Так будет честно». Свет в её окне погас. Он постоял ещё минуту. Потом отошёл. Лёг на постель, не раздеваясь. Платок положил рядом с подушкой-единственное, что у него осталось от неё. Закрыл глаза. Он думал о том, спит ли она по ночам. Или так же, как он, лежит без сна, глядя в потолок. Думает ли она о нём. Или гонит его из своих мыслей. Или уже смирилась. Или уже забыла. Он надеялся, что забыла. Так было бы легче. Так было бы правильно. Если она забыла-значит, она сможет быть счастлива. С Йигитом. С мужем. С детьми. С жизнью, в которой ему нет места. Но где-то глубоко внутри, в той части сердца, которую он не мог контролировать, он надеялся на другое. Он надеялся, что она помнит. Что она тоже не спит. Что она тоже смотрит в потолок. Что она тоже думает о нём. Это была жестокая, эгоистичная надежда-он знал. Но ничего не мог с собой поделать. Он думал о её руках. Тех самых, которые когда-то держали меч у его горла. Теперь он видел эти руки каждый день-они держали поводья, чашу за ужином, бумаги на советах. Он смотрел на них украдкой и думал: «Ты прячешь свою боль так же, как я прячу свою». Он думал о её голосе. Раньше он звучал по-другому-звонко, уверенно, с вызовом. Теперь она говорила тихо. Ровно. Без эмоций. Будто каждое слово давалось ей с трудом. Будто она экономила силы для того, что действительно важно. А что было для неё важным теперь? Он не знал. И боялся спросить. Он думал о её глазах. Янтарных, глубоких, полных огня. Когда-то они метали молнии. Когда-то они смотрели на него с недоверием, потом-с любопытством, потом-с чем-то большим. Теперь они были пустыми. Она смотрела на него-когда им случалось столкнуться-и он не видел в них ничего. Ни ненависти. Ни любви. Только пустоту. И эта пустота убивала его сильнее, чем любая ненависть. Он думал о том, что она скоро станет женой другого. Эта мысль пронзала его каждый раз, как нож. Он представлял её в свадебном платье. Представлял, как она стоит перед имамом. Как говорит «да». Как берёт Йигита за руку. Как улыбается ему-той улыбкой, которую когда-то дарила ему. Он представлял-и его грудную клетку сжимало так, что он не мог дышать. Он думал о том, как она будет просыпаться рядом с Йигитом. Как он будет видеть её утром-сонную, тёплую, с распущенными волосами. Как он будет касаться её лица. Как она будет улыбаться ему, ещё не до конца проснувшись. Всё это должно было принадлежать ему. Всё это могло быть его-если бы не война, если бы не месть, если бы не ложь. Он думал о том, что никогда не увидит её такой. Никогда не проведёт рукой по её волосам. Никогда не почувствует её дыхание на своей щеке. Никогда не услышит, как она шепчет его имя-не во сне, не в полубреду, а по-настоящему. С любовью. С нежностью. Ему, а не кому-то другому. Он думал о том, что она заслуживает счастья. Искренне, глубоко верил в это. Она заслуживает мужчину, который не лгал ей. Который не приходил с мечом. Который не заставлял её плакать. Она заслуживает спокойной жизни, полной смеха, детей, внуков, мирного неба над головой. Она не заслуживает его-израненного, изломанного, с тёмным прошлым и неясным будущим. «Ты правильно сделала, что отвергла меня, — думал он. — Ты правильно сделала, что согласилась на помолвку. Это твой путь. Твой долг. Твоя судьба. А я... я должен исчезнуть. Тихо. Без шума. Чтобы не мешать». И всё же. И всё же. Он не мог перестать её любить. Эта любовь жила в нём вопреки разуму. Вопреки логике. Вопреки тому, что она ему не принадлежала и никогда не будет принадлежать. Он носил её в себе, как носят неизлечимую болезнь -зная, что она убьёт его, но не желая от неё избавляться. Потому что эта любовь была единственным, что делало его живым. Единственным, что имело значение. Единственной правдой в мире, полном лжи. -Я люблю тебя, -шептал он в темноту. -Я люблю тебя так, что мне больно дышать. Я люблю тебя так, что не могу спать. Я люблю тебя так, что готов умереть-только бы ты была счастлива. Он прижимал платок к лицу. Закрывал глаза. И видел её. Не в прошлом. Не у ручья. А здесь и сейчас. Уставшую. Похудевшую. С пустыми глазами. Но всё равно-самую прекрасную женщину на свете. -Прости меня, -шептал он. -За всё. За то, что полюбил тебя. За то, что не смог разлюбить. За то, что я есть. За то, что ты из-за меня страдаешь. Прости. Она не слышала. Никогда не услышит. Он знал это. Но всё равно говорил. Потому что молчать было ещё невыносимее. В комнате вдруг стало невыносимо душно. Стены давили, воздух казался густым и спёртым, будто сам пропитался его тоской. Флавиус поднялся, шагнул к двери и вышел в коридор, просто чтобы вдохнуть, просто чтобы не сидеть в четырёх стенах, где каждая тень напоминала о ней. Он остановился у дальнего окна, глядя в ночь. Лунный свет падал на каменный пол серебряными полосами. Где-то там, в другом крыле, была она. Флавиус постоял так, пытаясь успокоить мысли, пытаясь убедить себя, что завтра будет легче, хотя знал-не будет.