То, что не должно было повториться

      Утро в Цинхэ оказалось не таким, каким Цзинь Гуанъяо его помнил или каким должен был помнить. Воздух здесь всегда был плотнее и холоднее, будто сам клан Не жил под постоянным давлением гор и чужой воли. Но сейчас это ощущалось иначе: не как привычная среда, а как чужая сцена, на которую его поставили заранее — без права выбора реплик.       После неторопливого завтрака Гуанъяо остался один. Привычка всегда рассуждать и анализировать сыграла с ним злую шутку: у него была информация о новом прошлом, но её было так мало, что хотелось выть. Естественно, он молчал, размеренно постукивая пальцем по чайному столику у открытого окна. Вид, такой знакомый, вовлекал его в ненужные думы: постриженная трава, высокие деревья, каменные плиты со знаком клана… Он вспоминал, как в прошлой жизни впервые оказался здесь: незаконнорожденный сын был отправлен отцом с обычными адептами сюда, на обучение… Униженный таким решением настолько, что даже заклинатели клана Не смеялись над ним. В этом мире было все схоже… Но все таки иначе. Он вспомнил свой недавний разговор с прислугой и задумался пуще прежнего.

***

      Пока бета собирал посуду после завтрака, Цзинь Гуанъяо не сразу отпустил его. Он наблюдал за движениями: ровными, выверенными, слишком послушными, чтобы быть искренними. Такие люди редко знали больше, чем им позволяли знать. Но иногда именно они и несли то, что не должен был слышать никто.       — Скажи, — произнёс омега спокойно, будто речь шла о пустяке, — до моего отъезда из Цинхэ… что происходило при дворе?       Слуга замер на мгновение.       — Господин имеет в виду… перед войной с кланом Вэнь?       Гуанъяо не подтвердил и не отрицал. Хватило и лёгкого движения взгляда — достаточного, чтобы вопрос остался вопросом.       Слуга опустил руки ниже, отвечая осторожнее:       — Тогда обстановка была напряженной. Орден Не готовился к возможным столкновениям. Глава был… недоволен политикой многих кланов.       Пауза могла затянуться и ослабить хватку, и, потому, Гуанъяо мягко уточнил:       — А я?       Слуга замешкался. Это уже было опаснее.       — Вы тогда ещё служили в качестве секретаря, господин. При главе ордена Не.       Он чуть сжал пальцы на краю чаши.       — И?       Слуга выдохнул:       — Потом пришло распоряжение из ордена Цзинь. Вас вызвали и сказали, что это связано с вашим положением…       Гуанъяо медленно кивнул. Он помнил этот момент иначе, совсем иначе. Но думать об этом не желал — это уже не имело никакого значения…       Слуга продолжил, но уже тише, будто опасаясь сказать лишнее:       — Позже… до нас дошли разговоры, что вас заподозрили.       — В чём именно?       Слова прозвучали слишком спокойно и ровно. Слуга опустил взгляд, явно понимая, что не ответить не может:       — В использовании трав, скрывающих омежью сущность.       Тишина не изменилась, но болезненно сдавила сердце господина Цзинь. Он не повел и бровью, только пальцы его на секунду остановились на сером узоре фарфора.       — Вот как, — едва слышно прошептал молодой заклинатель.       Бета поспешно продолжил, будто боялся, что молчание это уже ошибка:       — Говорят, это дошло до главы ордена Цзинь. И поэтому вас вызвали официально.       Слуга неловко ответ взгляд, кашлянув в кулак, чтобы продолжить рассказ без лишних нервов:       — После этого вы перестали служить в Цинхэ.       Гуанъяо медленно опустил взгляд: не уехал, а перестал существовать там.       — И вскоре, — добавил слуга, — вас уже называли Цзинь.       Последнее слово повисло в воздухе чуть дольше остальных.       Гуанъяо не сразу ответил. Теперь всё складывалось слишком ровно и правильно. Это была выверенная цепочка: заподозрили, доложили, проверили и, наконец, использовали. Он медленно вздохнул. Значит, в этой жизни ничего не «раскрылось» случайно. Его не нашли, а выбрали. И где-то в этой цепи уже тогда стоял человек, который решил, что это можно обратить в инструмент — Цзинь Гуаншань.       Гуанъяо поднял спокойный, ничего не выражающий взгляд на слугу и мягко проговорил:       — Ты хорошо помнишь детали.       Слуга вздрогнул, поспешно протараторив:       — Я лишь передаю то, что слышал, господин.       — Конечно.       Тон остался ровным, но внутри всё переменилось: теперь он понимал ещё одну вещь — жизнь Цзинь Гуанъяо здесь началась не с признания, а с решения, принятого за него.

***

      Отгоняя мысли об этом диалоге, омега обернулся на дверь, наконец поднимаясь с места, и зовя слугу. Бета был прямо у дверей и, войдя, услужливо поклонился, ожидая приказа. Вежливость, отточенная до пустоты.       — Где глава ордена Не?       — Чифэн-цзунь сейчас на тренировочной площадке, господин. Он сказал, что… если вы придёте, он примет вас после утренней практики.       Значит, после тренировки… Его расписание не изменилось. Значит, он ещё здоров. Впрочем, как иначе было бы в этот промежуток времени? — Гуанъяо кивнул, поправляя ханьфу пока что своего клана:       — В таком случае не будем заставлять главу ордена Не ждать.       Дорога к тренировочной площадке не была длинной, но Гуанъяо специально не ускорял шаг. Он позволил себе небольшую прогулку. Потому что в прошлой жизни никогда не ходил просто так. Каждое движение тогда было частью расчёта: кому он поклонился, кто увидел его спину, кто запомнил его молчание. Сейчас же он впервые позволил себе наблюдать.       Нечистая Юдоль была сурова и жестока, но честна и по-своему проста. Здесь не прятали мечи за улыбками, а просто держали в руках. И именно поэтому здесь был он — Не Минцзюэ.       Гуанъяо остановился на мгновение у края каменной дорожки. Ветер нетерпеливо дёрнул рукава, забежав под полы одежд, и снова спустился на траву.       Я уже убивал тебя, — мысль пришла спокойно, почти что не вызвав эмоций. И всё же тело отреагировало раньше разума: коротким напряжением в груди, будто кто-то провёл пальцами по позвоночнику… Омега сжал пальцы и спрятал те под длинными рукавами.       Но ты ещё жив, — а значит, всё ещё можно изменить. И всё ещё невозможно было понять: почему это вообще нужно менять.       Гуанъяо, будто оттягивая встречу с главой клана, выбрал обходную дорожку — ту, что уводила вглубь сада, туда, где каменные плиты ложились мягче под шаг, а стены отступали, позволяя воздуху двигаться свободнее. Здесь было тише, и именно из-за этого опаснее.       Знакомые пейзажи навевали воспоминания. Искусственное озерко, спрятанное за высокими кустами, почти не изменилось: гладкая поверхность воды, тёмная от тени, редкие круги от ветра и узкий мостик, перекинутый через перешеек. Тогда он часто проходил здесь — быстро, не поднимая глаз, с кипой свитков в руках и чужими поручениями в голове.       А теперь омега остановился, слишком резко, будто споткнулся не о камень, а о прошлое.       Здесь, — мысль пришла сразу. А за ней и картинка перед глазами. Здесь он когда-то ждал господина. Не долго — он не мог позволить себе ожидать; но достаточно, чтобы запомнить. Тогда он ещё был Мэн Яо — тихим, удобным, почти незаметным. Стоял у воды, проверяя записи, пока за спиной не зазвучали шаги: тяжелые и, теперь до дрожи в ногах, узнаваемые. Он не обернулся сразу. Тогда — не из страха, а из привычки. Сейчас бы тело отреагировало иначе. Плечи напряглись от одного воспоминания, а дыхание сбилось на долю мгновения. И только потом он понял: никого нет. Только ветер, вновь тронувший поверхность воды. Гуанъяо тихо усмехнулся, потирая подбородок, будто пытался расслабиться онемевшие от страха мышцы.       Память опережает реальность, — он сделал шаг вперёд и мягко остановился у самой кромки воды. Та была мутной и грязной. В прошлой жизни он никогда не смотрел в неё долго — отражение было бесполезным. Оно не помогало выживать.       Сейчас он всё же задержался. И на мгновение в этой тьме увидел не себя, а чужую руку на своём горле — холодную и неподвижную. Гуанъяо резко отвёл взгляд.       — Достаточно, — твердо сказал он, будто здесь был кто-то ещё.       Но воспоминания не спешили отступать. Они цеплялись за мелочи: за каждый поворот дорожки, за скрип мостика, за тень от стены…       Он помнил, как ходил здесь ночью — когда нужно было доставить документы или избежать лишних глаз. Помнил, как однажды поскользнулся на влажном камне и едва не уронил свитки. Помнил, как услышал за спиной резкий окрик — и мгновенно выпрямился, не осмелившись даже обернуться. «Ты слишком часто опускаешь голову, Яо» — голос был чужим, жестким, и странно не злым. Гуанъяо тогда не ответил. Сейчас бы тоже не стал.       Он разжал пальцы в рукавах и двинулся дальше. Каждый шаг становился все увереннее, но не потому что страх и ужас исчезли. А потому что он уже знал, к чему они ведут. Дорожка вывела его из тени кустов обратно к открытым пространствам. Шум тренировочной площадки донёсся раньше, чем он увидел ту: удары, выкрики, глухой звук металла о металл.       Гуанъяо остановился на мгновение перед тем, как выйти из тени. Сердце билось ровно, слишком ровно; как перед тем самым последним шагом в лапы смерти.       В этот раз иначе. — мысль появилась на границе разума, но четко отпечаталась внутри. И Цзинь Гуанъяо, откинув назад полы золотых одежд, шагнул под теплые лучи солнца.       Он увидел его сразу. Но не потому что тот выделялся ростом, шириной плеч или стальным феромоном, хотя, безусловно, этим тоже. А потому что пространство вокруг него переставало быть случайным. Чифэн-цзунь двигался резко, без лишней красоты, но с такой силой, что воздух реагировал на каждое движение. Бася рассекала воздух не как украшение, а как приговор.       Он не заметил его сразу и это удивило. В прошлой жизни Минцзюэ всегда замечал его слишком рано и смотрел пристально… Теперь же этого не было. И все же, пауза не затянулась надолго: один из учеников сообщил о его прибытии главе, и Не Минцзюэ остановился, а затем повернулся.       И тогда Цзинь обратил внимание на знакомый взгляд: прямой, без капли сомнения и без попытки смягчить что-либо.       — Ты пришёл, — сказал он просто, как факт.       — Как и было сказано, — ответил Гуанъяо, на этот раз не кланяясь, ведь больше он не был незаконнорожденным сыном, хоть и стоял перед главой чужого ордена.       Пауза, не длинная, но крепко обволакивающая, затянулась на несколько непозволительных секунд. А затем, её нарушил приказной тон:       — Подойди.       Они отошли в сторону от площадки и встали под навесом. Шум тренировки остался в стороне, но не исчез, а просто стал фоном. Не Минцзюэ не тратил время на лишние движения и слова:       — Тебе объяснили?       — Да.       — И ты согласен на брак.       Это был не вопрос, и Гуанъяо сразу понял, лишь кивнув:       — Да.       Ещё одна тяжелая пауза. Не Минцзюэ смотрел прямо, слишком прямо для человека, который не умеет лгать и не считает нужным учиться этому. А Гуанъяо старательно отводил взгляд: он просто не мог смотреть на него сейчас, когда перед глазами все ещё стояла смерть.       — Я не из тех, кто заключает браки ради красоты договоров, — сказал альфа наконец.       Гуанъяо чуть склонил голову:       — Я понимаю.       — Нет, — резко оборвал тот, раздраженно разрезая воздух ладонью, — Ты не понимаешь.       Ветер прошелестел между ними, будто желая остудить напряжение. Не Минцзюэ продолжил:       — Орден Ланьлин Цзинь становится слишком… гибким. Слишком удобным в переговорах. Это всегда значит одно — они начинают играть людьми.       Он посмотрел на него чуть дольше, внимательно заглядывая в лицо. Но Гуанъяо опустил взгляд, будто заинтересовался упавшей листвой у сапог.       — Это особенно касается твоего отца.       Имя не было произнесено, но оно было. Цзинь Гуаншань — как иначе? Кто бы играл так чужими жизнями кроме него, пока у Гуанъяо были связаны руки? Омега не моргнул и, все же, заставил себя поднять глаза прямо на чужое серьезное лицо.       — И поэтому вы решили жениться на мне?       Не Минцзюэ ответил не сразу, но выражение его не изменилось:       — Поэтому я согласился.       Это было важно, иначе он бы просто отказался. — Гуанъяо отметил это автоматически, как факт. Но дальше последовал второй слой правды:       — Брак с тобой это способ ограничить влияние Цзинь. И держать их решения ближе к нам. Ты — их представитель здесь.       Пауза была на этот раз без неловкости, и быстро нарушилась, но уже тише:       — Ты не тот человек, который будет слепо исполнять их приказы.       Вот она причина — не любовь, не долг или не случай — контроль и наблюдение. Гуанъяо быстро вдохнул, но глаз не отвел. Губы остались в привычной аккуратной полу-улыбке.       — Вы ошибаетесь, — наконец спокойно сказал он.       Не Минцзюэ прищурился:       — В чём?       Он выдержал паузу и ответил честно настолько, насколько позволяла ситуация:       — Я умею исполнять приказы.       Тишина резко потяжелела. Не Минцзюэ задержал на нем внимание дольше обычного и грубо кинул:       — Посмотрим.       Разговор закончился так же резко, как и начался: без лишних слов и прощаний, без попытки «понравится»  и обещаний, которые даются перед свадьбой. И именно это почему-то не давало покоя. Гуанъяо остался на месте, пока Чифэн-цзунь развернулся и направился к ученикам.       Тот не смотрел на него, но оставшийся омега все равно чувствовал присутствие: тяжелое, довлеющее, такое, которое нельзя игнорировать       Он не знает, чем все кончилось тогда, — эта мысль должна была успокаивать. Но она совсем не помогала, будто уже не имела своей силы. Теперь, думая о том, что случилось после кончины Не Минцзюэ Гуанъяо никак не мог вспомнить: почему тогда это казалось единственным возможным исходом?       Гуанъяо не сдвинулся с места. Хотя любимой разумный человек сделал бы шаг назад сразу после окончания диалога, поклонился и исчез бы. Но омега остался стоять на краю площадки, чуть в стороне, где шум тренировок не бил прямо в уши, но всё ещё ощущался в теле — как отзвук удара. Ветер вновь тронул полы ханьфу, кто-то из учеников пробежал мимо, не поднимая глаз.       А он все смотрел на живого Не Минцзюэ: тот был занят тренировкой, будто ничего не произошло. Будто этот разговор не имел значения. Движения те же: прямые, тяжелые и без колебаний. Сабля в его руке не искала пути — она его прокладывала.       Вот такой ты и был.— мысль пришла спокойно.       Именно поэтому. — Гуанъяо сам не сразу понял, что именно «поэтому». Потребовалось несколько секунд, чтобы собрать это в слова: именно поэтому он убил его. Не потому что боялся или ненавидел. А потому что — ты мешал.       Просто. Прямо. Без оправданий.       Цзинь Гуаншань строил систему — гибкую, удобную и податливую; где решения можно направлять, людей использовать, а последствия распределять. И в этой системе Не Минцзюэ не существовал как переменная. Он был самовольной постоянной.       Ты не гнулся. — именно поэтому его нужно было сломать и убрать с поля. Гуанъяо медленно сжал пальцы в рукавах. Да, вот оно! В прошлой жизни это казалось очевидным. Не выбором, а необходимостью.       Если не убрать его — рухнет всё остальное. — и он убрал: точно, холодно, почти без следов. В груди что-то сдвинулось от этой мысли: не боль, но и не пустота. Скорее несостыковка: он попытался пройти этот путь снова, но мысленно. С первого до последнего пункта. Начать с простого — анализа, расчета и… Мысль оборвалась резко, будто кто-то перерезал её, словно нить.       Гуанъяо нахмурился: опять это «новое». И попробовал ещё, чуть осторожнее:       Если бы я сейчас захотел… — голова отозвалась тупым давлением. Не сильным — но достаточно неприятным, чтобы сбить концентрацию. Слова не складывались, а образы расплывались. Как будто сама возможность дойти до конца этой мысли была… запрещена.       Он вновь посмотрел на главу Не, но уже ничего не видел.       Я не могу. — не «не хочу», а именно «не могу».       Ветер усилился, нагоняя тучи, прикрывая солнце и угнетая поющих пташек. Где-то позади скрипнула дверь и кто-то окликнул ученика. Мир продолжал свое движение, а внутри Гуанъяо возникло что-то острое как нить подозрения. Тонкое и опасное: А если…       Мысль была слишком скользкой, чтобы удержать её сразу, но Гуанъяо успел ухватить её за хвост: А если это не было полностью моим решением?       Омега покачал головой: он вспомнил. Не факты — их он и так знал, а ощущение как легко тогда все складывалось, как естественно казалось каждое действие, как точно совпадали возможности с необходимостью. Ни сомнений, ни сбоев с пазуами. Слишком легко и чисто.       Гуанъяо чуть приподнял голову и снова посмотрел на Не Минцзюэ. На человека, который не мог быть встроен в чужую систему. И которого он всё равно встроил. Через смерть.       Меня направляли? — мысль была почти кощунственной, ведь он не любил перекладывать ответственность и искать себе оправдания. Но сейчас… Сейчас у него была странная, почти физическая уверенность: то, что он тогда делал — он мог сделать. А то, что он делает сейчас — он не может повторить.       Это было не сожаление и даже не слабость. Это было что-то другое, как если бы внутри появилось ограничение. Определенная граница, как на его любимых картах… Линия, которую нельзя переступить — не потому что нельзя, а потому что… Она просто не позволяет.       Гуанъяо тяжело выдохнул. И почти беззвучно прошептал:       — Интересно…       Ответа не было, вместо него — пронзительные удары сабель друг об друга.       Он всё ещё стоял там, отдаленно наблюдая за долгой тренировкой адептов. Слишком открыто и явно, и все же не желал уходить. Потому что впервые за долгое время перед ним был человек, которого он не мог вписать в схему. И, что хуже, человек, которого он, возможно, не должен был убивать вовсе.

***

      Последние дни свободы не наступили, а подступили аккуратно, как приближается стая хищников. Не шумом, не суетой, не лихорадочной подготовкой, а чем-то иным: ровным, неотвратимым течением, в котором каждое движение уже было предусмотрено, каждая деталь — заранее решена, и даже дыхание казалось частью чужого замысла. Цзинь Гуанъяо позволил этому течению нести себя, но контроль не отпустил.       Покои в Нечистой Юдоли, которые совсем скоро будут принадлежать ему были просторны. Он побывал в них пару раз, чтобы наказать что куда поставить. В них было место для движения, но не для уюта. Высокие окна пропускали свет скупыми полосами, деревянные панели отдавали прохладой, а всё убранство выглядело так, словно его подбирали не для человека, а для положения.       Будущий супруг главы ордена. Политический союз. Омега. Последнее слово звучало тише остальных, но весило гораздо больше.       Слуги приходили и уходили почти бесшумно. Кто-то приносил ткани, кто-то украшения, а кто-то списки, которые он должен был «одобрить». Сваха появлялась чаще других: её голос был мягок, движения плавны, но слова… слова ложились как те нити, которыми он воспользовался злополучной ночью в храме.       — Вы должны быть спокойны в день церемонии.       — Не следует спорить с главой ордена.       — Омега в браке — это гармония, не противостояние.       Гуанъяо слушал, когда нужно было — кивал. Иногда слегка улыбался. И каждый раз думал: Как странно слышать это вслух. Раньше ему не нужно было, чтобы его учили. Он и так знал, как быть удобным, нужным и полезным. И как при этом использовать в ответ.       Но теперь вопрос стоял иначе. Не как. А зачем. И, самое неприятное, для кого.

***

      Он начал выходить из покоев чаще, чем того требовала необходимость. Сначала под предлогом свежего воздуха, а после и без него.       Цинхэ дышал иначе, чем Ланьлин. Здесь не было той выверенной изящности, за которой прятали слабости. Здесь всё было проще и потому грубее. Камень под ногами не сглаживали до идеала, стены не украшали сверх меры, люди не стремились говорить красиво. Они говорили прямо и именно поэтому — полезно.       На узких дорожках, у тренировочных площадок, в тени галерей он слышал разговоры. Часто просто обрывки фраз. Но этого было достаточно, чтобы понять чье имя повторялось чаще других: Вэй Усянь.       — Говорят, он уже не использует обычные техники…       — Это не путь праведного заклинателя…       — Но силы у него…       — Слишком много…       Слова были разными. Интонации — тоже. Но суть оставалась неизменной: мир менялся и двигался к знакомому исходу.       Война с кланом Вэнь закончилась и влияние на ничейные земли нужно было разделить среди заклинателей. Орден Не готовился. Орден Цзинь выжидал. Орден Лань сохранял равновесие, насколько это было возможно. И в этой расстановке сил его собственное место сильно изменилось.

***

      В один из пасмурных дней Гуанъяо остановился под навесом, где тень ложилась ровной полосой.       Если я повторю всё — я выживу. — мысль была холодной, четкой и привычной. Но почти сразу обрубалась, как только она доходила до середины. В голове возникло то самое ощущение давления и сбоя, просто пустота вместо продолжения.       Гуанъяо прикрыл глаза на мгновение. Я не могу. — очевидно пронеслось в голове. Не «не хочу». Именно — не могу. Так он себя успокаивал и заставлял отложить скудные размышления на потом.

***

      Его привели днём, в последний день свободы перед свадьбой. Без предупреждения. Слуга лишь склонился и произнёс:       — Прибыл лекарь. Просит позволения осмотреть господина.       Отказать было невозможно и неразумно.       Лекарь оказался пожилым. Сухие руки, ровное дыхание, взгляд — внимательный, но лишённый лишнего любопытства. Такие люди не задают лишних вопросов. Они получают ответы иначе.       — Это обязательная проверка перед браком, — сказал он спокойно.       — Разумеется, — ответил Гуанъяо и сел на постель, возле которой разместил свои вещи старый альфа. Затем, по немому требованию, он протянул руку. Чужие внимательные пальцы коснулись запястья.       Поток ци вошёл мягко, но уверенно. Сначала поверхностно, потом глубже. Лекарь не спешил с выводами. И это было хуже всего, ведь он сравнивал. С тем, что уже знал. С тем, что ему сказали.       — Вы не принимаете подавляющих настоев? — спросил он наконец, не поднимая чуть заплывших бельмом  глаз.       — Нет.       Правда.       В этой жизни — правда. После того, как отец все прознал — это тело не получало и капли отвара. И теперь от него пахло его родным запахом, к которому Гуанъяо начал снова привыкать. Медовые нотки сладостно переплетались с ладаном, переходя в далекую горечь полыни. Его мать, когда настало время пробуждения, сказала то, что он никогда не мог и не сможет выкинуть из головы: «Мой А-Яо, ты словно обманчивая сладость. Сначала влечешь, а после оказываешься горьким и холодным.»       Из воспоминания детства его вывело изменение, отразившееся на лице лекаря, после очередного импульса ци:       — Сваха утверждала… — начал он, но замолчал.       — Что? — мягко подтолкнул Гуанъяо, стараясь как можно обманчивее улыбнуться.       Лекарь убрал руку.       — Что вы не имели близости.       Тишина была короткой, но плотной как завеса последним прыжком тигра.       — Это соответствует действительности, — добавил спокойно старик.       И в этот момент что-то внутри Гуанъяо сдвинулось: не резко и без боли, но ощутимо. Как если бы он на секунду оказался между двумя жизнями. Тело помнило, память — знала наверняка, а реальность шептала другое.       Значит… этого не было. — не в клане Цинхэ Не, не тогда при вырвавшейся течке, не с ним.       Он опустил взгляд и невольно посмотрел на плоский живот, скрытый за поясом одежд. И впервые за всё время не нашёл в себе немедленного ответа. Ни расчёта, ни реакции. Только пустоту.       После той первой и последней течки в Цинхэ Не… Он тогда не сразу понял, что случилось. Сначала появилась слабость, потом тошнота… И только после — догадка, от которой внутри стало холоднее, чем от любого зимнего ветра. Он помнил, как стоял один в своей спальне, сжимая край стола так, что побелели пальцы. Помнил, как считал сроки, вероятность и последствия. Не чувства.       Решение тогда пришло быстро. Гуанъяо не колебался даже миг — избавился от этого так же, как избавлялся от всего лишнего в своей жизни. И больше никогда об этом не думал. Или… так ему казалось.       Сейчас же мысль вернулась не как воспоминание, как факт. Но теперь впереди был брак. Не с кем-то, а с Не Минцзюэ. С главой ордена Цинхэ Не. С альфой.       И в этой реальности… У него уже не будет той свободы выбора, того удушающего одиночества. Самой возможности исчезнуть на несколько дней и вернуться, будто ничего не произошло.       Здесь от него будут ждать не только послушания и политического союза, но и продолжения рода. Не его, конечно, а главы Не. Нового игрока на шахматной доске отца… Мысль легла тяжело. Почти осязаемо.       Мне придётся… — он не закончил, но смысл был ясен как день: нужно будет родить. Хотя бы раз, чтобы закрепить союз, оправдать свое новое положение и перестать быть временной фигурой в игре.       И даже здесь, казалось бы, в святом для всех омег вопросе, оставался холодный расчёт: Если это будет альфа или бета… Это ещё можно будет использовать, встроить в свою долгую партию. Если же нет… — он не стал продолжать, ведь и так было ясно, что его ожидает в таком случае.       Лекарь уже поднялся, ничего не заметив или лишь сделав такой вид.       — Вы здоровы. Свадьба может состояться.       И, чуть тише добавил, пока собирал свои вещи:       — Берегите силы.       Дверь за альфой закрылась, а Гуанъяо остался один. И только тогда позволил себе медленно выдохнуть: не облегчённо и не тяжело. В этой реальности его история только начинается, и расслабляться ни в коем случае нельзя.       Здесь у него забрали не только прошлое, но и возможность действовать по своему усмотрению. И, возможно, это было самым опасным из всех изменений.

***

      Вечером, после ужина и приготовлений ко сну он окончательно вернулся к приятному к одиночеству. Комната потемнела быстрее, чем обычно, словно свет не желал задерживаться и торопил наступление праздного утра.       Гуанъяо стоял у окна и смотрел на двор, где уже зажигали фонари. Слушал далёкие звуки — шаги, голоса, остаточный звон металла.       Жизнь продолжалась.       Раньше было проще. — вдруг пришло ему в голову. Он ведь не выбирал. За него выбрали что одеть, как и кому улыбнуться, что сказать. За него выбрали как жить. А он всегда исполнял и доводил до совершенства.       Теперь же перед ним было три пути: отец, система и человек, который не вписывался ни в одно из этих понятий — Не Минцзюэ.       А еще был четвёртый — самый непредсказуемый. Тот, где он выбирает сам.       Гуанъяо медленно провёл пальцами по рукаву, шелк тихо зашуршал, шепча о богатстве и скором изменении положения. Был таким чужим и навязанным, но уже полностью принадлежал ему.       Если я не могу повторить прошлое… — мысль не оборвалась впервые за все время, и омега продолжил. — …значит, придётся придумать новое.       Он закрыл глаза. И в этой новой темноте не было ни гроба, ни рук на горле и ни крови. Пока.       До свадьбы оставалась ночь. И впервые за обе жизни он не знал, чем она закончится: успехом или падением ниже дна?