То, что не должно было повториться

      Утро не наступило. Оно вошло тихо, но неумолимо, как человек, которому не нужно стучать.       Цзинь Гуанъяо открыл глаза ещё до того, как свет окончательно прорезал ткань занавесей. Небо за окном было серым, как незавершённая мысль, и в этой серости было что-то правильное: слишком яркий рассвет был бы сегодня неуместен.       Он не шевелился. Сначала внимательно прислушался к своим ощущениям: тело — напряженное после бессоницы, дыхание — чересчур спокойное, а кровь и ци текли по своим сосудам без спешки. Он не боится. Он готов.       Слуги пришли почти сразу, как Цзинь Гуанъяо поднялся. Они не вошли, а вплыли, принося с собой тепло воды, запах благовоний и мягкий шелест ткани. Их было больше, чем нужно. Всегда больше, чем нужно в такие дни.       — Господин, пора готовиться.       Он кивнул, слова были ни к чему. Все уже давно решено за него.       Его раздели молча. Как снимают не одежду — роль, после очередного выступления. Тёплая вода коснулась кожи, и на мгновение он закрыл глаза, позволяя себе короткое, почти незаметное ощущение хоть и не уюта, но контроля. Пока он сам решает, когда закрыть глаза — он ещё здесь.       Руки слуг двигались уверенно. Слишком уверенно. Они знали, где коснуться, где задержаться, где не смотреть. Гуанъяо стоял спокойно, позволяя выполнять все процедуры, вырисовывать на своем теле незамысловатые узоры из масла… Не помогал им, но и не противился. Когда его тело аккуратно промокнули, когда волосы оставили слегка влажными, когда на плечи уже начали ложиться первые слои одежды — он поднял руку.       И этого небольшого движения хватило, чтобы слуги замерли.       — Достаточно. Я сделаю это сам.       В комнате повисла короткая пауза. Служанки неловко переглянулись, не желая спорить с ним, но кто-то все же посмел:       — Но, господин...       Острый взгляд вспыхнувших глаз ударил плашмя, и девушка опустила голову, признавая власть.       Гуанъяо остался перед зеркалом один. Почти. За его спиной всё ещё стояли люди, но они больше не существовали как участники — только как тени. Он медленно провёл пальцами по столу, где лежали кисти, пудра и краска. Сколько раз он делал это раньше? Не для свадьбы, конечно. А для встреч, приемов, масок.       Лицо — это первое, что видят. И последнее, чему верят.       Он начал с бровей. Лёгкое движение кисти — точное, без колебаний. Затем глаза: чуть темнее, чем обычно, чтобы взгляд не казался мягким. Губы — не яркие, но подчеркнутые, ровные, без намёка на дрожь. И алая яркая киноварная точка на своем законном месте: настолько привычная, что без неё Гуанъяо казался себе обнаженным. Ни одного лишнего штриха. И, тем более, ни одного случайного. Это было не украшение. Это была конструкция на сегодняшнее представление, которое он понесет на себе.       Когда омега закончил, в комнате снова стало тихо. Он поднял взгляд с кистей и замер: в зеркале стоял и он, и не он. Человек, который должен выйти к алтарю, которого будут оценивать и использовать.       И человек, который не собирается быть просто этим.       Одежда легла поверх силуэта как печать. Красный шёлк — тяжелый, глубокий, не кричащий, а давящий. Вышивка золотом тянулась по ткани, словно цепь, только слишком красивая, чтобы так назваться вслух. Шептала о богатстве, долге, служении, любви… Пояс затянули туже, чем требовалось, но он промолчал: сегодня он должен быть краше, чем всегда. Не для людей, для себя — ведь вот-вот он взойдет на жертвенный алтарь, прямо к зверю в лапы.       Когда на голову легла свадебная полу-прозрачная накидка, когда последний слой ткани закрыл часть обзора, оставив мир в приглушённом свете — он выпрямился. И чуть улыбнулся сам себе: Готов.       Коридоры Цинхэ сегодня были другими. Не шире и не ярче, но наполненными до краев.       Голоса гасли при его появлении. Взгляды не скрывались. Сегодня все внимание будет на нем, молодом супруге главы ордена Не — незаконнорожденном, сыне шлюхи, омеге ордена Цзинь.       Он шёл медленно, но не потому что тянул время. Он шёл так, как должен идти тот, кто уже принял решение. Даже если не до конца понял, какое именно.       У входа в главный зал его ждали. И прежде всего — Цзинь Гуаншань. Отец стоял спокойно, как будто это был самый обычный день. Как будто перед ним не союз, который изменит расстановку сил, а очередная покупка шлюхи в бордели. Он осмотрел сына с ног до головы, очень медленно, оценивающе.       — Достойно, — вынес вердикт глава ордена Ланьлин Цзинь.       И Гуанъяо, как когда то давно, преданно склонил голову:       — Благодарю, отец.       Рука легла на его локоть. Жест — почти тёплый, почти отеческий. Не родной, а грязный и вымученный. Словно Гуанъяо не его сын, а очередная продажная омега, которая провинилась перед столь знатным господином.       Они пошли дальше вместе, шаг в шаг, улыбка в улыбку. Двери в главный зал распахнулись и их встретил стихающий ропот гостей и тихая игра флейты.       — Запомни, — тихо произнёс Цзинь Гуаншань, не глядя на него, — сегодня ты закрепляешь своё место.       Гуанъяо знал, что тот дальше скажет, но виду не подал. И только горько усмехнулся глазами на следующую фразу:       — И моё.       Гуанъяо чуть повернул голову, будто желая показать, что принял правила игры отца.       — Наше, — мягко поправил он.       Улыбка, натянутая на самодовольное лицо отца дернулась, превращаясь на мгновение в хищную гримасу… А затем вернулась в прежнее состояние:       — Посмотрим.       Зал был полон людьми. Красный и золотой — цвета союза — доминировали во всём: в тканях, в фонарях, в украшениях, в символах, развешанных вдоль стен. Благовония горели густо, наполняя воздух тяжёлым ароматом, от которого невозможно было скрыться. Вместе с этим запахом в кожу вцепились сотни глаз: от никчемных адептов до сильнейших заклинателей. Все великие кланы были здесь. Старейшины. Представители совета. Наблюдатели. Свидетели. Судьи — без права голоса.       Гуанъяо не ускорил шага, но и не замедлился. Он просто позволил им смотреть на свою жертву; так пропускает контроллер на спектакль тех, кто оплатил билеты.       У алтаря, по бокам которых расположили живые цветы, стоял Не Минцзюэ. Прямой, неподвижный, хладнокровный и уверенный. Живой. В цвете крови, но без ран. Никаких украшений, кроме необходимых, и привычной сабли. Никакой попытки смягчить силу. Его присутствие не украшали — его принимали как есть. Или терпели, как это делал Цзинь Гуаншань, перекладывая руку сына со своей на чужую.       Гуанъяо остановился напротив. И поднял взгляд, не стесняясь смотреть. И дело было вовсе не в том, что их отрезала друг от друга узорчатая фата. Их глаза, несмотря на барьер, встретились: без вражды игры или обещаний. Только факты:       «Ты здесь».       Я здесь.       Голос церемониймейстера разрезал тишину. Они встали напротив друг друга и взялись за руки. Цзинь Гуанъяо — невысокий, с гордо поднятым подбородком, недавно погибший от рук живого мертвеца. И Не Минцзюэ — высокий, широкий, сильный, живой мертвец из его прошлой жизни.       Слова старого альфы текли ровно, как предписывалось в свадебных бумагах: о союзе, о небесах, о земле, о долге, о гармонии, которую никто не собирался проверять на правдивость. Немного о любви, так, скорее вскользь, перед словами о продолжении рода. А затем, пришло время поклонов:       Первый поклон — небу и земле. Они склонились почти синхронно.       Второй — предкам. Гуанъяо почувствовал взгляд отца и прикрыл глаза, вспоминая, каким образом убил его в прошлой жизни… И усмехнулся.       Третий — друг другу. Омега опустился чуть ниже, чем положено, не демонстративно, но достаточно.       Когда он выпрямился, расстояние между ними сократилось. И Гуанъяо почувствовал знакомый до боли в животе феромон: железо, сухое дерево… И тепло, переходящее в жар. Тело отреагировало мгновенно, но он не дал этому чувству разрастить. Следующий вдох омега сделал глубже, напряг все тело… И удержал лицо.       Красная лента обвила их руки, связывая на всю эту жизнь. Далее пришел черед чаши с вином. Он сделал глоток, позволяя поить себя из рук и горечь осела на язык неприятной пленкой. Затем они поменялись, и Минцзюэ нагнулся, чтобы испить вина. И этот вид серьезного альфы, склоняющегося перед ним заставил вновь вспомнить их последнюю встречу в храме. Гуаньяо почти дернулся, но позволил себе только опустил взгляд ниже…       Клятвы были произнесены, поклоны завершены и оставалос лишь одно: поцелуй. Омега напрягся, но не стал сопротивляться, когда к нему пододвинулись поближе, а большие руки, небрежно схватив закрывающую лицо ткань, резко отбросили её назад. И теперь они смотрели друг на друга прямо, не скрываясь. Знакомые пальцы коснулись подбородка, за секунду до этого проведя по щеке… Без нежности, но и не грубо. Просто как данность: ты теперь мой омега. А затем заставили приподняться на носочках и ему пришлось подчиниться. Их губы встретились на пару невыносимо долгих мгновений.       И Цзинь Гуанъяо вдруг понял, что это его первый поцелуй. За все две жизни. Первый поцелуй с тем, кто взял его на столе, а после взял после собственной смерти… И брал теперь. Но пока только губами. И губы эти, такие же большие, как весь глава ордена Не, были не сладкими и нежными, а требовательными и пьянящими. Заставляющими что-то внутри нагреваться… Стоило им отстраниться друг от друга, как омега понял, что настолько был напряжен и погружен в воспоминания, что даже не ответил на требования чужой плоти. Но это вовсе не помешало наконец подтвердить правдоподобность союза. Он был заключен и пути назад уже не было ни для одного из них.       Зал наконец зашевелился. Голоса и возбужденный шепот накрыли его куполом, отделяя от того, кто держал за руку. Лёгкий шум, который означал только одно: это стало новой реальностью. Теперь он супруг Не Минцзюэ. Его омега. Его вещь.       И впервые за все утро Гуанъяо позволил себе одну мысль. Четкую, понятную и опасную:       Я не знаю, по чьим правилам играю. Но в этот раз…       Он медленно перевёл взгляд на Не Минцзюэ и позволил себе улыбнуться не через силу, а по собственному желанию:       …я не собираюсь проигрывать так же.       Шум не исчез. Он просто сменил форму. Распался на отдельные потоки — шаги, шелест одежд, тихие голоса. Люди начали двигаться, но не хаотично: каждый знал, куда идти, кого приветствовать, перед кем склониться. И очень быстро стало ясно, что идут к ним. Не к нему, Цзинь Гуанъяо, как было раньше, а к ним. К нему.       Гуанъяо стоял прямо, как давно привык. Плечи были расправлены, подбородок приподнят ровно настолько, чтобы не выглядеть вызывающе. А руки скрытые в рукавах, со сжатыми пальцами — не от глупого волнения, от контроля.       Рядом, почти вплотную, но не касаясь, стоял его новообретенный супруг. Он не двигался и не поворачивался лишний раз. И был уж очень похож на живого мертвеца, чуть теплее обычного. Но его присутствие ощущалось так, будто за спиной стояла стена — тёплая, тяжёлая, непробиваемая. И одновременно с этим — готовая обрушиться при желании владельца.       К ним подошёл первый человек. И пространство будто само раздвинулось для него, пропуская без всяких преград. Лань Сичэнь — глава ордена Лань. Без брата, но Гуанъяо легко догадывался, где и с кем он сейчас…       Заклинатель в белых одеждах приблизился спокойно. Без суеты и попытки привлечь внимание — и всё же его заметили сразу. Шаги были тихими, почти неслышными, но в них чувствовалась уверенность человека, которому не нужно спешить, чтобы быть услышанным. Он остановился перед ними и поклонился.       Сначала — Не Минцзюэ. Глубоко, как равному:       — Старший брат, — произнёс он мягко, глаза его привычно улыбались.       В этом обращении было всё: и уважение, и привычка, и что-то, чего Гуанъяо никогда не получал — естественная близость.       Не Минцзюэ ответил легким кивком. Для него — почти щедрым, уважительным. Без титула и каких-либо формальностей глава ордена Не поприветствовал:       — Сичэнь.       И только после этого взгляд Ланя сместился на того, кто стоял рядом с альфой — на Гуанъяо. В этот же миг, почти синхронно, повернул голову и Минцзюэ. Не на Сичэня. А на него, словно тоже только что заметил омегу… Впрочем, Гуанъяо не мог сейчас придумать ничего лучшего того, что тот просто наблюдает за его реакцией. Он это почувствовал кожей, словно взгляд лёг на сами плечи: тяжелым и неподвижным камнем.       — Поздравляю вас с заключением союза, — улыбчиво произнёс Лань Сичэнь. И фраза эта была обращена к обоим. Но интонация — нет.       Гуанъяо склонил голову с уважением, желая скрыть щемящее чувство в сердце... Он все еще помнил тот преданный взгляд брата в храме, согревающий внутри ложную надежду.       — Благодарю, глава Лань.       — Да, — добавил Минцзюэ, будто это нужно было подтвердить.       Сичэнь слегка кивнул, но не отвёл взгляда от легкой, уважительной улыбки молодого омеги.       Он смотрел на него дольше, чем того требовали приличия; вримательнее, чем было уместно. Особенно теперь, когда Гуанъяо — чужой супруг.       — Вы изменились, — отчего-то сказал он тихо. И эта пауза, короткая, но ощутимая, была похожа на перевернутое ведро с ледяной водой:       Он видит.       И в эту же секунду пальцы Гуанъяо внутри рукавов сжались сильнее, почти что боли. Но лицо его не дрогнуло совсем. Минцзюэ не отвернул головы, но взгляд его потяжелел.       — Сегодня многое иначе, — ответил Гуанъяо с лёгкой улыбкой, не совсем понимая, во что решил поиграть его бывший Эр-гэ. Неужели, он знает про Сичэня не все? В этой реальности между ними что-то произошло?       — Возможно, — мягко согласился глава Лань. И чуть тише, почти вполголоса добавил:       — Если вам понадобится помощь…       — Не понадобится, — моментально перебил Минцзюэ. Его голос не был громким, но в нём не было ни тени сомнения.       Сичэнь перевёл внимание на побратима и на мгновение, в этом взгляде, мелькнуло нечто острое. Не вызов, но напоминание: мы равны.       — Я рад это слышать, — произнёс он, снова посмотрев на Гуанъяо. Всего на долю секунды, но и этого хватило, чтобы омега склонил голову чуть глубже прошлого раза, решая подхватить неясное настроение того, кого, как он считал, знает лучше всех остальных.       Он заметил слишком многое.       Наконец, Сичэнь отступил. Мягко, но не спеша. И только когда он ушёл, напряжение, тянущееся со стороны супруга, немного ослабло.       Следующим в их пространство у алтаря, не иначе как, ворвался Не Хуайсан.       — Брат!       Он остановился слишком близко и был чересчур громким. Сначала — поклон Минцзюэ. Поспешный, чуть сбитый.       — Поздравляю!       — Хуайсан, — коротко, но мягко отозвался Минцзюэ.       Следом молодой альфа сразу повернулся к Гуанъяо и уж очень широко улыбнулся, вынуждая омегу натянуть улыбку чуть доброжелательней прежней.       — И вас тоже! Я так рад! Правда рад! — слова сыпались быстро, беспорядочно. — Всё так внезапно, но… это же хорошо, да? Это же… правильно?       Гуанъяо посмотрел на него чуть дольше положенного. Не Хуайсан не всегда был таким сбивчивым, но сегодня превзошел сам себя.       — Конечно, — мягко ответил омега. — Всё именно так, как должно.       Хуайсан улыбнулся широко и облегчённо, будто этого ответа ему было достаточно. Но перед тем как отступить, всё же бросил быстрый взгляд на старшего брата. И в этом взгляде, на долю секунды, мелькнуло что-то… внимательное. Слишком цепкое для человека, который «ничего не замечает».       Следующим подошёл Цзинь Цзысюань. Он двигался иначе по сравнению с ушедшим: четко, сдержанно, с привычной высокомерностью. Гуанъяо сдержал желание раздраженно поднять бровь, но взгляд его невольно похолодел. Гость поклонился сначала Минцзюэ.       — Глава Не.       — Молодой господин Цзинь.       Затем тот повернулся к Гуанъяо, поклон его был уже не так глубок.       — Поздравляю.       — Благодарю, — ответил он, словно не замечая пренебрежения. Цзинь Гуанъяо успел к такому привыкнуть в прошлой жизни достаточно, чтобы оставаться спокойным.       Цзысюань поднял взгляд и на мгновение задержал его, ловя чужие золотые глаза: оценивал и сравнивал.       — Надеюсь, союз окажется… устойчивым.       «Устойчивым» — всего одно слово и сколько значений: «ваш супруг - сын шлюхи», «он был и есть никем», «никчемная омега».       — Окажется, — спокойно отрезал Минцзюэ, но рука его сжалась в стальной кулак.       Гуанъяо мягко добавил:       — Мы приложим усилия.       И снова этот короткий, почти незаметный обмен взглядами. Цзысюань кивнул и отступил. Минцзюэ не сдержанно выдохнул и попытался расслабиться.       Наконец подошли они: Цзинь Гуаншань и госпожа Цзинь.       Отец поклонился и Не Минцзюэ ответил тем же.       — Благодарю за союз, глава Не.       — Это решение было взаимным, — ответил тот так уверенно, словно это не очевидная ложь, а последняя в жизни истина.       Только после этого взгляд Цзинь Гуаншаня скользнул к сыну. Мерзкий, оценивающий… И у омеги по спине побежали неприятные мурашки.       — Хорошо держишься.       — Я не могу позволить себе иначе.       Короткая усмешка Гуаншаня в ответ нарушилась властным голосом госпожи Цзинь. Она не подошла ближе, стоя с боку от мужа, но её взгляд был мрачнее склепа.       — Надеюсь, вы оправдаете ожидания.       Гуанъяо не нужно было время, чтобы ответить на такой выпад, но его опередил супруг:       — Он оправдает, — сказал Минцзюэ и закрыл тему. Безапелляционно.       И в этот момент что-то внутри сдвинулось. Гуанъяо не повернул голов, но почувствовал:       Он… встал на мою сторону?       Мысль была почти абсурдной. Но иного вывода было не сделать. Глава Ланьлин Цзинь с супругой ушли, выполнив лишь то, что было должно. Очевидно, что их сияющие дары молодоженам остались скучать в отведенном месте.       Дальше лица сливались. Голоса тоже. Гуанъяо отвечал механически, улыбался, кивал… Но теперь все было иначе, больше ему не нужно было вглядываться в глаза человеку напротив, ведь каждый раз, когда кто-то говорил с ним — рядом был он. Не Минцзюэ не отходил и даже не отворачивался. Он просто стоял рядом, иногда отвечал за него и не улыбался. И время от времени смотрел. Не на людей, на него. И этот взгляд был не просто контролем… Это было вниманием: неудобным и уже неотвратимым.

***

      Пир тянулся долго: с момента окончания принятия поздравлений и до самого вечера. Это был не праздник, а целое испытание: для разума и тела. Он не обрывался, не вспыхивал, не менялся резко. Пир тек, как густое вино: медленно, тяжело, оставляя после себя терпкий привкус на языке и усталость в мышцах.       Они сидели во главе огромного нагромождения столов рядом, слишком близко: алыми рукавами еле-еле касаясь друг друга.       Гуанъяо чувствовал это постоянно: тихий шорох одежд, тепло от тела рядом, его густой феромон и просто присутствие. Не Минцзюэ не двигался без необходимости. Его движения были редкими и точными: поднять чашу, чтобы поддержать тост, влить часть ее содержимого в себя, чуть повернуть голову к гостю и ответить короткой фразой.       Минцзюэ пил мало. почти не ел. Это было не свойственно человеку, который устанавливал правила сам. Но Гуанъяо эти изменения замечал лучше других… Была ещё одна странность: внимание. Он почти не отводил взгляда, не от важных гостей, а от него.       Гуанъяо сначала делал вид, что не замечает. Потом, что это его не касается. В конце — перестал притворяться даже перед собой.       Он чувствовал его каждый раз: как взгляд карих глаз скользит по лицу, по линии шеи, по рукам, скрытым в рукавах… Задерживается, а затем плавно возвращается обратно.       Он смотрит слишком... Слишком внимательно.       Гуанъяо взял чашу, стоящую у почти что пустой тарелки и сделал большой глоткой. Вино было крепким и горьким, сладость ощущалась только потом — на самой грани.       Как и всё здесь.       Голоса вокруг сливались: смех, музыка, ругательства, пьяная возня… Иногда кто-то подходил к молодоженам, что-то говорил и поздравлял.       Гуанъяо отвечал легко, почти автоматически. Слова складывались сами, а улыбка держалась без усилий. Только пальцы внутри рукавов иногда сжимались сильнее: время шло. И он знал, куда оно ведёт.       Когда солнце стало клониться к закату, свет в зале изменился: золото стало мягче. Тени удлинились, а голоса стали развязнее и тише.       И пришёл момент, которого нельзя было избежать. Служанка появилась рядом бесшумно и учтиво склонилась:       — Господин.       Больше ничего не нужно было говорить. Гуанъяо медленно, но звонко поставил полупустую чашу на стол, затем поднялся. Он не чувстовал тела, но вовсе не потому, что был пьян. Омега развернулся к мужу и плавно, без спешки, шурша одеяниями, поклонился. И только тогда посмотрел прямо на супруга. Их взгляды встретились и сцепились как два меча… Молча, без лязга.       Впервые за весь вечер они смотрели друг на друга по-настоящему. Не вскользь или мимо, а прямо. И в этом взгляде не было ни вина, ни праздника. Только осознание:       Пора.       Гуанъяо первым отвёл глаза и развернулся, поправляя подол ханьфу. Служанка, стоящая рядом, вывела своего господина из зала.       Коридоры были пустыми и тихими. Большинство заклинателей были на пиру, кто-то прогуливался в садах. Но коридоры теперь принадлежали лишь ему, супругу главы ордена. Шаги отдавались от стен ровно и отчетливо. Каждый шаг приближал неизбежное, заставлял Гуанъяо стискивать кулаки, успокаивать сбившеечя дыхание… Но он стойко шел вперед вопреки всем чувствам, кричащим об опасности и боли. Об ошибке.       Я знал. — мысль возникла сама: четкая и расчетливая — Я знал, что так будет.       Но знание — не равно готовности. Не теперь, когда за него все решили, а он оказался пешкой в игре отца. Снова.       Двери в незнакомые покои открылись. Огромная комната встретила его теплом и мягким светом свеч, что были разбросаны по всей комнате. Огонь колыхался мягко, отражаясь в лакированном дереве, в редком золоте и в шёлке.       Красный цвет был всюду: на кровати, на стенах, в лепестках цветов, в кувшине, на нем… Это была его кровь, дар в обмен на жизнь, которую он не просил. Всюду было напоминание: ты — жертвенник.       Воздух был густым и сладким от благовоний. Но даже сквозь них просачивался знакомый до дрожи феромон — железо и дерево. Это были покои главы ордена Не. Сегодня — их общие.       Его подвели к постели, словно овечку, помогли накинуть утреннюю фату и молча растворились за резной дверью. Мир за тканью стал мягче, образы вещей — размытыми.       Гуанъяо сел на огромную, широкую постель. Слишком большую. Мягкую. Но под этим мягким — чувствовалась жёсткость каркаса, как будто даже здесь нельзя было расслабиться полностью.       Тишина накинулась на него, угоняя разум за пределы реальности. Усталость, копившаяся весь день почти что взяла вверх. Напряжение в плечах нарастало с каждой минутой все сильнее: он вдруг понял, что испугался. Руки лежали на коленях, нервно сплетенные; но сидел он так, как должен был сидеть: как учили и ожидали другие.       И только когда шаги окончательно затихли за дверью он вдохнул глубже положенного. И в этот момент на него наконец обрушилось ярке чувство, величиной с горой — удушающий страх. Он сковал на разум, а тело. Память не была мыслью, она была ощущениями:       Жёсткая поверхность под спиной. Чужие руки. Сила, которой нельзя противостоять. И адская боль.       Он закрыл глаза.       Первый раз: холодный стол, резкий запах чернил, грубость, желание тела и отсутствие выбора.       Второй: темнота, крышка гроба и вес мертвого тела.       Он резко выдохнул. Пальцы между собой сжались сильнее, почти до синяков.       Нет.       Он открыл глаза. Перед ним предстала другая комната, иной свет, новый момент в жизни.       Это не то же самое.       Но тело не верило: сердце с каждой минутой билось быстрее. Тихо, но настойчиво.       Он опустил взгляд на свои руки, расслабил затекшие пальцы и снова понял, что ищет на них эфемерную кровь. Но её не было. Не в этой жизни. Или, по-крайней мере, пока не было.       Я жив. — мысль была простой, но за ней ничего не стояло. Потому что дальше была непроглядная неизвестность…       Он слегка повернул голову и красная ткань мягко сдвинулась. Взгляд невольно перетек на дверь. Закрыта.       Он придёт.       Конечно. Гуанъяо медленно выпрямился ещё сильнее. Если это вообще было возможно. Плечи расправились, подбородок приподнялся. Привычная натянутая улыбка не появилась, лицо осталось спокойным и пустым, как море перед штромом.       Я справлюсь. — обещание, данное лишь себе.       Я должен. — уверенность дернула за сердце.       Он сидел и послушно ждал, словно животное перед бойней. Молчаливо и внимательно прислушивался к шагам, которые вот-вот должны были раздаться в коридоре.

***

      Гуанъяо услышал шаги раньше, чем осознал: ровные, уверенные, без колебаний.       Дверь открылась только когда палочка благовоний почти истлела. Не резко, но поддатливо. Как будто даже дерево чувствовало вес того, кто вошёл.       Пальцы на коленях сжались снова: медленно, почти незаметно. Он не поднял головы сразу, а дал себе время на вдох. Один, затем второй… И только после посмотрел в ответ.       Не Минцзюэ стоял у порога. Силуэт его, чёткий и тёмный на фоне света из коридора, напоминал появление в дождливую ночь в храме Гуаньинь. Плечи такие же прямые. Взгляд — сразу на него.       Дверь закрылась за его спиной громко, словно давая понять: теперь бежать некуда. Тишина в покоях стала опаснее.       Минцзюэ не подошёл сразу: он смотрел. Долго, изучающе, будто что-то считывал с его позы, скрытой за одеждой, цвета крови. Его собственной. Гуанъяо чувствовал этот взгляд кожей:       Он ищет слабость.       И омега выпрямился, проверяя, как сидит:       Смотри. Смотри сколько хочешь.       Минцзюэ сделал шаг медленно. Затем ещё и ещё… Наконец, остановился перед ним, чересчур близко.       Рука поднялась, и струящаяся по лицу омеги ткань дернулась, соскользнув на пол. Мир стал ясным. А Гуанъяо все смотрел в карие глаза, не желая сдаваться так легко.       Они вглядывались друг в друга: Минцзюэ — прямо, без смягчения, Гуанъяо — спокойно, даже слишком. И это было заметно.       — Ты напряжён, — сказал наконец Минцзюэ, нарушая стоявшую между ними тишину, что тянулась с момента начала пира.       Гуанъяо едва заметно улыбнулся:       — Это естественно.       Минцзюэ посмотрел на него так, словно хотел забраться глубже в его душу. А затем вдруг сел рядом. Постель под ним ощутимо прогнулась. Расстояние исчезло так быстро, словно его и не было. Но Гуанъяо не дернулся, лишь повернул голову к супругу… И только омежье дыхание стало чуть глубже.       Сейчас.       Теплая тяжелая рука легла ему на плечо, а знакомые пальцы сжали слои одежды… И в этом подчинительном касании не было спешки, но Гуанъяо понял, что происходит лишь на секунду раньше чем…       Но он все равно не успел подготовиться. Минцзюэ наклонился к нему, ухватил за подбородок и прижал к своим губам. Коротко, грубовато, словно на пробу. Без мягкости, с тем нажимом, с которым тренируют непоседливых детей. Гуанъяо замер от мгновенных воспоминаний, сжавших легкие в своих сетях.       Не так.       Он не на растерзан столе, а Минцзюэ даже не ледяной мертвец. Но с этим человеком, не знающим слова «нет» все было одно.       Он не ответил сразу, задерживаясь ровно настолько, чтобы не дошло до грани непонимания. А затем, едва заметно, поддался навстречу: не из желания, из необходимости.       Ты должен.       Минцзюэ почувствовал слабый ответ и углубил поцелуй, проталкиваясь в мокрый рот. Рука его, обжигающая кожу, спустилась к спине, будто пытаясь огладить… Но получалось не очень: грубые руки не были способны на нежность.       Гуанъяо вздрогнул, когда вторая ладонь супруга оказалась на его прижатых друг к другу коленях. Незаметно для других, но не для Не Минцзюэ.       Альфа остановился, не сразу, но раньше, чем хотел и должен был этой ночью, и отстранился от напряженного тела, совсем немного, чувствуя в сладком феромоне омеги всполохи горькой полыни.       Гуанъяо ощущал его дыхание, но не мог отчего-то заставить себя поднять глаза на того, кто забрал его первый ответный поцелуй. Кто забрал его невинность в той жизни, и скоро отберет в новой.       Не показывай страх. — кричал его разум, заставляя выровнять сбившееся дыхание и рассадить мысли обратно по своим местам. Он ведь знал, что это игра, а не личная жизнь: ничего не может быть личного в тех случаях, когда решают за тебя.       А Минцзюэ все смотрел на него, вгоняя в непонятное нервное состояние… Теперь взгляд его темных глаз чувствовался другим, будто на него смотрели не как на обязанность, а как на затейлевую и новую задачу.       — Ты не здесь, — сказал он тихо, слишком спокойно для того, кого только что почти отвергли.       Гуанъяо улыбнулся уголками губ скорее автоматически, не поспевая за собственными ощущениями:       — Я здесь.       — Нет, — и слово снова ударило по макушке: прямо, без прикрас.       Колено оставили в покое. Но рука со спины не исчезла, лишь изменила давление: его не удерживали, а проверяли. Касание медленно сместилось наверх, обводя плечо, ключицу и поднимаясь к линии шеи. Туда, где должна была сегодня загореться кровавая метка.       Кожа резко отозвалась фантомной болью, словно в шею вновь вцепились стертые зубы, и Гуанъяо с силой втянул воздух. Тело снова его предало, и он не успел ничего с этим сделать…       Именно это стало решающим: Минцзюэ замер и пальцы его остановились, уже не пытаясь вызвать эмоции. Тяжелый взгляд на секунду опустился, а затем альфа снова взглянул на опущенные ресницы напротив. Он видел всё: не слова и наигранную улыбку, а искреннюю реакцию. Язык тела нельзя было заставить играть по правилам разума. Рука медленно отстранилась, отпустила кровавое ханьфу и легко вернулась на собственные колени. Поцелуй больше не повторился.       Минцзюэ снова выпрямился и поднялся. Постель под ним выровнялась и Гуанъяо остался сидеть один. Снова.       — Ты боишься, — напряженно сделал вывод Минцзюэ и наградил его привычным хмурым взглядом. На этот раз омега поднял глаза, ощутив себя в относительной безопасности:       — Это не имеет значения.       — Для меня имеет.       Альфа сказал это настолько спокойно, что остроумный ответ Гуанъяо застыл поперек горла. Это было слишком… Не правдоподобно. Он не мог поверить в сказанное того, кто однажды взял его силой.       — Почему… — начал он, желая узнать, почему тот просто не возьмет его сегодня так же, как брал в прошлой жизни. Но слова не давались. Гуанъяо в них захлебывался, словно в крови тех, кого уничтожил в той жизни.       — Потому что ты врёшь.       Гуанъяо усмехнулся. Слабо, но искренне. Что-то внутри треснуло от этих слов.       — Это моя сильная сторона.       — Не со мной и не здесь, — отрезал Минцзюэ и быстро развернулся, направляясь к двери. — Я не беру то, что мне подсовывают.       И это прозвучало не как оскорбление, а как принцип. И Гуанъяо сжал челюсть, но не поднялся. Так и остался сидеть один, в красном свадебном одеянии, на чистой постели мужа.       Альфа сделал последний шаг к двери, грубо схватился за ту, чтобы открыть, но в последний момент остановился, но не обернулся:       — Когда перестанешь играть — скажешь.       Дверь открылась, пропуская наружу грузное тело. И холодный вечерний воздух коснулся кожи омеги, но он его не почувствовал. Все смотрел на такую знакомую спину… И не мог понять: где он оказался не прав?       Дверь шумно захлопнулась, шаги в коридоре продолжались недолго, но стоявшая тишина в покоях позволяла прослушать каждый из них.       Гуанъяо остался в одиночестве, но не мог двинуться вовсе, словно кто-то привязал его к этому проклятому месту. Губы всё ещё помнили поцелуй. Плечо — давление руки. Колено — жар ладони. Тело — предвкушающее напряжение. Но внутри омеги не было того, к чему тот готовился: ни боли, ни унижения, ни чужого секрета. Грудную клетку обволокла пустота и что-то ещё, совсем незнакомое.       Цзинь Гуанъяо медленно поднял руку и боязно коснулся опухших губ. Пальцы дрогнули от вдруг появившегося осознания:       Он остановился.       Мысль не укладывалась в голове. В моменте захотелось подняться в постели и кинуться за супругом… Заставить его сделать то, что он уже делал даже будучи мертвым много лет подряд.       Гуанъяо медленно опустился на спину, абсолютно не думая ни об одежде, ни о тяжелых украшениях в волосах, ни о макияже. Взгляд упёрся в незнакомый потолок, голова опасно закружилась:       Это ошибка?       Или…       Начало чего-то другого?