То, что не должно было повториться

      Вечер опустился на Нечистую Юдоль быстро, по-осеннему. За окнами их просторных покоев ветер гнал по двору сухую листву, и шорох её был единственным звуком, нарушавшим тишину. Слуги, повинуясь распоряжению Гуанъяо, принесли ужин прямо в покои, расставили блюда на низком столике и бесшумно удалились, притворив за собой дверь.       Омега сидел на подушке, подобрав под себя ноги, и смотрел на пар, поднимавшийся над чашей с рисом. Есть не хотелось. Минцзюэ, сидевший напротив, тоже не притронулся к еде — просто сидел и ждал. Его поза, внешне расслабленная, была обманчива: Гуанъяо чувствовал через метку, как напряжены его мышцы, как медленно, тяжело ворочаются в нём тревога и предчувствие.       — Ты хочешь мне что-то сказать, — произнёс альфа.       — Да, — ответил Гуанъяо. Его голос прозвучал ровно, но пальцы, лежавшие на коленях, чуть дрогнули. — Я обещал, что расскажу тебе всё, когда придёт время. Время пришло, А-Цзюэ.       Минцзюэ медленно кивнул. Он не торопил, не подгонял — просто был здесь, рядом, и от этого молчаливого принятия Гуанъяо чувствовал, как страх, сковывавший его долгие месяцы, начинает понемногу отступать. Не исчезать — но хотя бы переставать душить.       — То, что я расскажу, — продолжил он, — прозвучит безумно. Ты можешь не поверить. Но я прошу тебя: выслушай до конца.       — Я выслушаю.       Гуанъяо глубоко вздохнул, чуть склонив голову, чтобы собратьсяс мыслями, и начал рассказ о своей жизни. Прошлой, но настоящей, сделавшей из него того, кем он был, есть и будет.       — Я не всегда был таким, каким ты меня знаешь, — начал он тихо. — В прошлой жизни всё было... иначе. И я был другим. Я был Мэн Яо — сыном проститутки и главы ордена Цзинь. Моя мать, Мэн Ши, была женщиной необыкновенной красоты и ума. Она всю жизнь ждала, что мой отец признает меня, и я ждал вместе с ней. Но Цзинь Гуаншань никогда не смотрел на таких, как я, иначе чем на грязь под ногами.       Он сделал паузу, вспоминая. Перед внутренним взором встали образы прошлого: убогая комнатка в публичном доме, запах дешёвых благовоний, руки матери, перебиравшие его волосы, и её голос: «Ты вырастешь и станешь великим человеком, А-Яо. Ты не останешься здесь. Ты вырвешься».       — Я вырвался, — продолжил он, и в его голосе прозвучала горечь. — Сначала отправился к отцу, но тот спустил меня по главной лестнице Башни Кои... А затем я попал в орден Не и служил у тебя. Старался, выслуживался. Я думал, если буду достаточно хорош, достаточно полезен, ты заметишь меня и уважишь. Но ты не заметил. Вернее, заметил не так, как я надеялся.       Через метку до альфы донёсся отголосок чужой боли — острой, как удар клинка.       — Ты взял меня силой, — сказал Гуанъяо ровно, глядя прямо в потемневшие глаза мужа. — В прошлой жизни у меня я скрывал свою сущность с помощью сдерживающих трав. Но однажды моя течка прорвалась, и ты... Ты не спрашивал. Просто набросился на меня, прижал к столу и взял — грубо, без подготовки, с холодной яростью человека, которого обманули. Я лежал среди разбросанных документов, считал удары сердца и мечтал только об одном — чтобы это прекратилось. А потом ты ушёл, не сказав ни слова. И я остался один: униженный, растоптанный и... Беременный.       Запах Минцзюэ изменился мгновенно — металл стал гуще, в нём прорезалась та самая горькая нота, которая всегда появлялась в моменты крайнего гнева или потрясения. Через метку хлынула ярость — не на Гуанъяо, на себя. На того, другого Минцзюэ, который сделал это.       — Я..., — выдохнул он. — Я даже не помню...       — Ты не помнишь, потому что это был не ты. — перебил его Гуанъяо. — Но я помню каждый миг. И помню, как, узнав о беременности, не колебался ни секунды. Я пошёл к лекарю, заплатил ему и избавился от ребёнка, ничего тебе не сказав. Я лежал потом в луже собственной крови и думал, что это — справедливая плата за всё, что я уже совершил и ещё совершу.       Минцзюэ закрыл глаза. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как угли в жаровне осыпаются пеплом. Гуанъяо дал ему мгновение, а затем продолжил. Остановиться сейчас значило бы не закончить никогда.       — После этого я ушёл из Цинхэ, — заговорил он снова. — И вернулся в Ланьлин. Началась война с кланом Вэнь и ты знаешь эту часть истории. Но в той жизни я был шпионом в тылу врага, добывал сведения, рисковал жизнью. Надеялся, что после победы отец наконец признает меня. И он признал — но не как сына, а как полезный инструмент. Я стал носить имя Цзинь, но для него я всегда оставался «сыном шлюхи», которого можно использовать, а в случае чего — выбросить.       Он продолжил рассказывать, и голос его становился всё ровнее, холоднее — так говорил не он сам, а тот, прежний Цзинь Гуанъяо, который давно умер в склепе.       — Я убил своего отца. Это было первое из больших убийств, но не последнее. Я загнал его в ловушку: подсунул проституток, зная его слабость к женщинам. Он умер там. Думаешь, я горевал? Нет. Я вздохнул с облегчением.       Минцзюэ сидел неподвижно, но его феромоны продолжали меняться. Теперь к ним примешивалась не только боль, но и зарождающийся гнев — тот самый, который он так старательно сдерживал.       — А потом я женился, — продолжил Гуанъяо, и на его губах мелькнула горькая, кривая усмешка. — На Цинь Су. Ты, наверное, не помнишь её — она была дочерью одного из помощников моего отца, молодой и чистой девушкой. Она любила меня. Искренне. А я... я тоже полюбил её. По-своему. Мы были помолвлены, всё шло к свадьбе. А потом я узнал правду: она была моей единокровной сестрой. Очередной плод похождений Цзинь Гуаншаня.       — О боги, — вырвалось у Минцзюэ. Это были первые слова, которые он произнёс за весь его монолог.       — Я не мог разорвать помолвку, не вызвав подозрений, — продолжал Гуанъяо. — Я уже был главой ордена, за мной следили сотни глаз. И я женился на ней. Через много лет она узнала эту правду из письма. И тогда... — его голос дрогнул. — Я покончил с ней так же, как и с теми, кто мог мне помешать.       Через метку от Минцзюэ больше не доносилось почти ничего — альфа словно заледенел. Но его феромоны выдавали его с головой. Тяжёлый, горький запах металла заполнил комнату до краёв, и в нём читалась не ярость — потрясение. Глубокое, всепоглощающее потрясение человека, который узнал о своём близком то, что не укладывалось в голове.       — А потом был ты, — произнёс Гуанъяо. Он поднял глаза на мужа и встретил его пристальный, тёмный взгляд. — Ты был моим названым братом. Частью «почитаемой триады» — ты, я и Лань Сичэнь. Трое глав великих орденов. Мы вместе победили в войне, вместе пировали, вместе клялись защищать мир заклинателей. И ты был единственным, кто не гнулся. Твоя ци выходила из-под контроля — возможно, из-за того же проклятия Бася, что мучило тебя и в этой жизни. Сичэнь научил меня «Покою», чтобы я помогал тебе. Но я...       Он замолчал, собираясь с духом.       — Я играл его неправильно. Специально. Каждый раз, когда я садился за гуцинь и играл для тебя, я делал одну и ту же ошибку, намеренно. Она была незаметна для нетренированного уха, но достаточна, чтобы «Покой» превратился из лекарства в яд. Твоя ци не успокаивалась — она разрушалась. Медленно и неумолимо. А когда ты умер — я расчленил твоё тело, спрятал останки по частям и продолжил править, как ни в чём не бывало.       — Ты убил меня, — произнёс Минцзюэ. Это был не вопрос.       — Да. Но не только тебя. — Гуанъяо говорил теперь быстро, словно боялся, что если остановится, то уже не сможет продолжить. — Был ещё Цзысюань. Я приказал Цзинь Цзысюню — нашему кузену, который ненавидел Вэй Усяня больше всех, — устроить засаду на тропе Цюнци. Цзысюань попал под удар Вэнь Нина, обезумевшего от злости. Я не хотел его смерти. Точнее... — он сглотнул, — я не хотел его смерти именно так. Он просто оказался не в том месте не в то время... И я позволил этому случиться.       Он замолчал, собираясь с силами. Воспоминание о сожжённом храме всё ещё обжигало даже спустя целую жизнь.       — Я сжёг собственный орден. Или, точнее, тех, кто мог помешать мне. Я запер старейшин и неугодных мне заклинателей в храме и поджёг его. Они сгорели заживо, как того требовал ритуал очищения от скверны, — по крайней мере, так я объяснил это остальным. А на самом деле я просто избавлялся от свидетелей. От тех, кто знал слишком много.       — Сколько? — глухо спросил Минцзюэ. — Сколько всего людей ты убил?       — Я не считал, — честно ответил Гуанъяо. — Слишком много. Но среди них были невинные. Каждый раз, когда я отдавал приказ или наносил удар сам, я говорил себе, что цель оправдывает средства, и что я делаю это ради высшего блага. Что когда-нибудь, когда всё уляжется, я построю мир, в котором такие, как моя мать, больше не будут унижены.       Он горько усмехнулся:       — Я даже строил башни. Смотровые вышки по всем землям, чтобы простые люди могли укрыться от нечисти. Я действительно заботился о них — о крестьянах, о бедняках, о тех, кто не мог позволить себе нанять заклинателя. Это не было притворством: я действительно хотел помочь. И в то же время... я уничтожал всех, кто стоял у меня на пути.       — А потом? — Голос Минцзюэ был глухим, как из-под земли. — Чем всё закончилось?       — Потом меня разоблачили, — сказал Гуанъяо. — Вэй Усянь, который вернулся к жизни в теле омеги. Он собрал доказательства, и объединил моих врагов. В храме Гуаньинь всё вскрылось — все мои преступления и все секреты. Я попытался бежать, но ты настиг меня.       Он поднял глаза на мужа и увидел, как тот вздрогнул.       — Лютый мертвец. Ты не помнишь, но это был ты — твоё тело, твоя сила, твоя ярость. Ты схватил меня и утащил в старый склеп под храмом. Там, в темноте, среди гробов, ты взял меня так же, как тогда, в первый раз — жёстко, безжалостно, не спрашивая. Я не сопротивлялся. Я знал, что заслужил. А потом свод обрушился... Твоя мёртвая плоть раздавила меня, и я умер. Задыхался. Тонул в собственной крови. И последнее, что я видел, — было твоё лицо. Лицо человека, которого я убил.       Он замолчал, потому что сказать больше было нечего. Тишина в покоях стала такой плотной, что, казалось, её можно потрогать. Свечи догорали, и тени на стенах дрожали. Где-то далеко, в горах, завывал ветер.       — А потом я проснулся здесь, — закончил Гуанъяо. — За пару дней до нашей свадьбы. В этом теле, но со своими воспоминаниями. И с запретом, который не позволял мне причинять тебе вред... Я проверял, много раз. Не мог даже подумать о том, чтобы навредить тебе. И тогда я понял: это мой шанс. Единственный шанс всё исправить.       Он перевёл дыхание и добавил:       — Я рассказал тебе всё. Теперь ты знаешь, кого тебе подсунул Цзинь Гуаншань.       Минцзюэ поднялся. Его лицо было каменным, но феромоны выдавали его с головой. Металл, густой и горький, смешивался с запахом грозы, и Гуанъяо чувствовал через метку бурю — гнев, боль, растерянность, — но также и что-то ещё. Что-то, похожее на застарелую, похороненную глубоко внутри нежность, которая отчаянно пыталась пробиться сквозь ужас услышанного.       Альфа прошёлся по комнате раз, другой. Его шаги, тяжёлые и размеренные, отдавались в тишине покоев. Затем он остановился у окна и долго смотрел на тёмное небо. Когда же заговорил, его голос был хриплым, как после долгого крика:       — Тот человек, который убил меня... который сделал всё это... Ты сказал, что это был ты. — он резко повернулся. — Но я не верю.       Гуанъяо вздрогнул:       — Это был я. Я не отрекаюсь от своих деяний.       — Нет. — Минцзюэ покачал головой. — Тот человек был сломан отцом, обстоятельствами.. Самой жизнью. Ему с детства внушали, что он — грязь, и он поверил в это. Не знал другого пути. А ты... — он шагнул ближе. — Ты спас Вэй Усяня, спас мой рассудок, неделями играя для меня правильный «Покой», выучил его с нуля, хотя притворялся новичком, чтобы не вызывать подозрений. Ты рисковал жизнью на совете в Ланьлине, разоблачая отца. Ты отдал мне себя в гоне, хотя мог уехать и переждать. И теперь ты носишь моего ребёнка.       Он приблизился вплотную и опустился на колени перед сидящим Гуанъяо.       — Я вижу тебя, — произнёс он. — Не того человека из прошлой жизни, которого ты описывал. А тебя настоящего. Того, кто кричит по ночам от кошмаров. Того, кто до сих пор вздрагивает, если я подхожу слишком резко. Того, кто каждый день делает выбор — быть лучше, чем вчера.       Он взял лицо Гуанъяо в свои ладони — грубые, горячие, — и заставил поднять глаза.       — Тот человек это не ты, — сказал он твёрдо. — Ты это тот, кто выбрал иначе. И за этого человека я убью любого и отдам свою жизнь. Потому что он — мой супруг. Мой А-Яо. Отец моего будущего ребёнка.       — А-Цзюэ...       — Молчи. — Альфа чуть сжал его лицо в ладонях. — Я не прощу тебя, потому что прощать нечего. Ты не делал этого в этой жизни. А тогда ты был другим человеком. Сейчас я люблю того, кто передо мной. Того, кто выбрал правду, даже зная, что я могу его отвергнуть.       И тогда Гуанъяо сломался. Не так, как в склепе, — не в предсмертной агонии, а впервые в жизни по-настоящему, облегчённо. Он уткнулся лбом в плечо мужа и заплакал — тихо, почти беззвучно, вздрагивая всем телом. Минцзюэ обнял его, прижал к себе, и его руки, только недавно державшие саблю, сейчас были самым безопасным местом в мире.       — Всё, — прошептал он, гладя супруга по волосам. — Всё кончилось. Ты больше не один.       И они сидели так на полу их общих покоев, обнявшись, пока слёзы не высохли, а последние угли в жаровне не погасли, уступив место тьме. Гуанъяо чувствовал себя опустошённым, но не так, как в прошлой жизни. Не холодной, мёртвой пустотой, а странной, лёгкой свободой. Он рассказал всё — и его не отвергли, а приняли со всем чудовищным прошлым, которое больше не имело над ним власти.       — А-Цзюэ, — прошептал он, не поднимая головы.       — Что?       — Я боюсь, что что-то случится с нашим ребёнком. Что я... что моё тело проклято. Что я не смогу...       Минцзюэ снова взял его лицо в ладони и заставил посмотреть на себя. В карих глазах альфы, всё ещё полных невысказанной боли, горела такая яростная, несокрушимая решимость, что у Гуанъяо перехватило дыхание.       — Ничего не случится, — сказал он. — Я не позволю. Ты слышишь? Я не позволю. Ты выносишь этого ребёнка, и он родится здоровым, и мы вырастим его вместе. Это не та жизнь. В той жизни ты был один против всех, а теперь у тебя есть я.       Снаружи, над горами Цинхэ, ветер разогнал тучи, и в просвете между ними показался тонкий серп луны. В покоях главы ордена Не было тепло. Так тепло, как никогда прежде за две долгие, запутанные жизни, которые наконец-то стали одной целой.