То, что не должно было повториться

      Месяцы, прошедшие после свадьбы в Облачных Глубинах, слились в одно спокойное, размеренное течение. Весна в Цинхэ выдалась поздней, но дружной: снег сошёл почти в одночасье, и горы, ещё недавно седые от инея, покрылись свежей зеленью. А затем наступил первый месяц лета. Гуанъяо, чей срок подходил к концу, двигался уже с трудом — большой живот, опустившийся в последние недели, мешал ходить, спать, даже дышать. Лекарь говорил, что всё идёт своим чередом, и оставалось лишь ждать. Минцзюэ, вернувшись к делам ордена, старался не отлучаться надолго, а когда всё же приходилось — уезжать из ордена по делам или на ночную охоту, — неизменно оставлял с супругом Хуайсана, который теперь уже без всяких шуток и вееров всерьёз взял на себя роль стража и помощника.       В очередной раз Минцзюэ уехал на совет орденов в Гусу, ещё три дня назад. С ним отправился и Хуайсан, настоявший на том, что «брату нужен советник, а не просто мрачная тень за спиной». Гуанъяо остался в резиденции под присмотром лекаря и самых доверенных слуг, заверяя мужа, чтобы тот ехал со спокойным сердцем. Шел только восьмой месяц беременности.       Однако роды начались раньше установленного срока.       Это случилось вечером, когда Гуанъяо только собирался ужинать. Первая схватка была похожа на сильный спазм — резкий, пронзительный, скрутивший низ живота так, что он выронил палочки и вцепился в край стола. Он переждал её, убеждая себя, что это ложная тревога — лекарь предупреждал, что тело может готовиться заранее, — но через четверть часа боль вернулась. И ещё через четверть — снова. Когда слуга, посланный за лекарем, вернулся, Гуанъяо уже лежал на постели, прижимая руки к животу и кусая губы, чтобы не стонать.       Лекарь, тот самый пожилой мужчина, что вёл его беременность с самого начала, явился быстро и, осмотрев его, подтвердил: роды начались. Рано.       — Это не страшно, — сказал он, и его спокойный, ровный голос странным образом успокаивал. — Ребёнок уже достаточно большой, чтобы родиться. Но вам придётся набраться терпения, господин. Первые роды редко бывают быстрыми.       Гуанъяо кивнул, сжимая зубы. Он знал это, знал и боялся. Не столько боли — боль он умел терпеть, — сколько того, что случится потом. Что ребёнок, возможно, не выживет. Что он, Гуанъяо, окажется недостаточно силён... И прошлое повторится.       Схватки накатывали волнами. Сначала они были терпимыми — резкими, но короткими, — и в промежутках между ними Гуанъяо успевал отдышаться, выпить глоток воды, сказать лекарю, что он в порядке. Но с каждым часом волны становились выше и круче. Боль уже не просто пронзала — она скручивала всё тело, начинаясь в пояснице и расходясь огненными кольцами вниз, в живот, в бёдра, в самые кости. Гуанъяо лежал на боку, поджав колени к груди, и дышал — глубоко, размеренно, — как учил лекарь. Но когда очередная схватка накрывала его, дыхание сбивалось, и он не мог сдержать крика.       Слуги меняли простыни, приносили горячую воду и чистые полотенца, но Гуанъяо не замечал их. Всё его внимание было сосредоточено на том, что происходило внутри. А там, в полости его тела, шла своя, отдельная битва.       Раскрытие шло медленно. Лекарь время от времени проверял его и сообщал цифры, которые ничего не значили для Гуанъяо. Четыре пальца. Пять. Почти полное. Он слушал и не слышал — только кивал, пытаясь сохранить остатки самообладания.       А за окнами уже давно стемнело. Наступила летняя ночь.       Минцзюэ прилетел, когда луна стояла высоко в небе. Гуанъяо услышал его раньше, чем увидел, — через метку. Сначала — далёкий, едва уловимый всплеск тревоги, затем — стремительно нарастающую волну ужаса и решимости, и наконец — оглушительный грохот распахнутой двери. Альфа ворвался в покои, даже не сняв дорожного плаща. Его лицо было бледным от ужаса и напряжения, волосы растрепались, глаза горели тем самым огнём, который появлялся у него только перед боем с сильным противником. Он пересёк комнату в три шага и упал на колени перед кроватью.       — А-Яо, — выдохнул он, хватая омегу за руку. Его пальцы, ледяные от полета, сомкнулись на влажной, горячей ладони Гуанъяо. — Прости меня. Прости, что меня не было.       Гуанъяо повернул голову на подушке. Лицо его было бледным, мокрым от пота, на лбу выступили капельки испарины. Но он улыбнулся — слабо, едва заметно.       — Ты здесь, — прошептал он. — Ты успел.       — Я должен был быть с тобой всё это время! — в голосе Минцзюэ прозвучала та самая ярость, которую он обращал только на себя. — Я летел... я не мог...       — А-Цзюэ. — Гуанъяо сжал его пальцы — настолько крепко, насколько мог в своём состоянии. — Ты уже здесь.       Лекарь, до этого молча стоявший у изголовья, негромко кашлянул:       — Глава Не, раскрытие почти полное. Потуги начнутся с минуты на минуту. Если вы хотите остаться рядом с супругом, вам нужно отойти к изголовью и держать его за руку. И постараться не мешать.       Минцзюэ бросил на него короткий, яростный взгляд, но спорить не стал. Он поднялся с колен, скинул плащ прямо на пол, стянул с плеч дорожную перевязь с Бася и занял место у изголовья кровати. Его ладонь легла на лоб Гуанъяо, убирая назад влажные пряди волос.       — Я здесь, — повторил он, и теперь это прозвучало как клятва. — Я никуда не уйду.       И тут начались потуги.       Если схватки были волнами, то потуги были штормом. Огромная, всепоглощающая сила скручивала тело Гуанъяо, заставляя его выгибаться на постели и кричать — не сдерживаясь, не стыдясь, потому что сдерживать этот крик было невозможно. Казалось, сама земля разверзлась внутри него и теперь пытается вытолкнуть из него жизнь — грубо, неумолимо, не спрашивая.       — Дышите, господин! — слышался сквозь пелену боли голос лекаря. — Дышите и тужьтесь! Ещё раз! Давайте!       Гуанъяо тужился. Он вцеплялся в руку мужа так, что побелели костяшки, и тужился изо всех сил, которые у него ещё оставались. Минцзюэ стоял рядом, бледный как смерть, и держал его за руку. Он не говорил пустых слов — зачем, если Гуанъяо всё равно не слышал их за собственным криком? — но его присутствие ощущалось как якорь. Как скала посреди бушующего моря.       Потуга следовала за потугой. Время потеряло смысл. Гуанъяо уже не знал, сколько прошло — час, два, три. Он только знал, что должен продолжать. Что где-то там, внутри, их ребёнок тоже борется за жизнь, и он не может подвести его. Не сейчас и не в этот раз.       — Головка! — вдруг выкрикнул лекарь. — Я вижу головку! Господин, ещё одна потуга! Самая сильная! Ну же!       И Гуанъяо, собрав последние крохи сил, закричал и толкнул.       Мир взорвался болью и вдруг затих. В наступившей тишине раздался новый звук. Высокий, пронзительный, требовательный — крик новорождённого.       — Мальчик, — произнёс лекарь, и в его голосе, всегда таком бесстрастном, прозвучало что-то очень похожее на радость. — У вас сын, господин.       Гуанъяо, обессиленный, откинулся на подушки. Сознание то уплывало, то возвращалось — он чувствовал, что потеряет слишком много крови, слышал, как лекарь отдаёт приказы, как суетятся слуги, но всё это было где-то далеко, на периферии. В центре его мира остались только двое: он сам и крохотное, сморщенное, возмущённо орущее существо, которое положили ему на грудь.       Ребёнок был мокрым, красным и абсолютно, совершенно живым. Его кулачки сжимались и разжимались, а ротик, похожий на крохотный бутон, открывался в беззвучном крике, когда он переводил дыхание. Гуанъяо смотрел на него и чувствовал, как по щекам текут слёзы — не от боли, не от усталости, а от переполнявшего его чувства. Огромного, безымянного. Это был его сын. Их сын. Мальчик, которого он когда-то потерял в другой жизни, теперь лежал у него на руках.       — А-Цзюэ, — позвал он слабым голосом. — Посмотри. У него твои брови.       Минцзюэ, застывший у изголовья, наклонился. Его глаза, всегда такие суровые, сейчас казались бездонными. Он смотрел на малыша — на крохотные, уже сейчас заметно хмурые бровки, на закрытые глазки, на сжатые кулачки, — и не мог произнести ни слова.       — И мои глаза, — добавил Гуанъяо, потому что малыш на мгновение приоткрыл веки, и в свете свечей мелькнуло золото. Тёплое, глубокое. Его собственное золото.       Минцзюэ поднял руку — ту самую, которой держал Бася, — и осторожно, почти благоговейно коснулся щеки сына. Ребёнок всхлипнул и затих.       — У нас сын, — произнёс альфа и его голос сорвался. — А-Яо, у нас сын..!       — Да, — прошептал Гуанъяо. — У нас сын.

***

      Следующие дни прошли как в тумане. Гуанъяо потерял много крови во время родов, и лекарь строго-настрого запретил ему подниматься с постели как минимум две недели. Он лежал в их покоях, бледный и обессиленный, но с каждым днём силы понемногу возвращались. Травяные отвары, которые приносил лекарь, помогали восстанавливать кровь. Сон — глубокий, почти беспробудный — делал своё дело. И, что самое важное, он был спокоен. Нет, не так — он был счастлив.       Минцзюэ почти не отходил от него. Совет орденов, прерванный его внезапным отлётом, прислал запрос о состоянии главы Не, и альфа ответил коротко: «У меня родился сын. Дела подождут». Гуанъяо, узнав об этом, не удержался от улыбки: он представил себе лица старейшин в Гусу, получивших это послание. Должно быть, впечатление было произведено неизгладимое.       Всю первую неделю за ребёнком ухаживали няни — специально обученные омеги, которых наняли заранее, — но и Минцзюэ, и сам Гуанъяо, едва ему становилось чуть лучше, старались быть с малышом как можно больше. Минцзюэ, который когда-то боялся, что не сможет быть хорошим отцом, брал сына на руки с такой осторожностью, словно держал не младенца, а драгоценный хрустальный меч. Он не говорил ему ласковых слов, но сидел с ним подолгу, просто глядя на его спящее личико, и Гуанъяо, наблюдая за ними через полуопущенные веки, чувствовал, как его сердце переполняет та самая любовь, которую он так долго не позволял себе испытывать.       Хуайсан, вернувшийся из Гусу вместе с братом, заглядывал к ним каждый день. Он приносил подарки — то крохотную нефритовую подвеску «от сглаза», то шёлковое одеяльце ручной работы, то книгу «О воспитании юных заклинателей», которую, по его словам, «настоятельно рекомендовал один знакомый старейшина Лань». Гуанъяо подозревал, что эту книгу Хуайсан просто стащил из библиотеки Облачных Глубин, но ничего не говорил.

***

      К концу второй недели Гуанъяо уже мог сидеть в постели без посторонней помощи. Лекарь, осмотрев его, объявил, что самое страшное позади: слабость ещё давала о себе знать, но опасность миновала. Материнское сердце — или, как говорили в их мире, сердце выносившего дитя, — билось ровно и сильно.       Это утро было похоже на все предыдущие: за окнами медленно покапывал дождь, а Гуанъяо сидел, откинувшись на подушки, и держал сына на руках.       Малыш не спал. Его глаза — светло-золотистые, как у Гуанъяо, и уже не мутные, как в первые дни, а ясные, любопытные — разглядывали лицо отца с той серьёзной сосредоточенностью, которая делала его удивительно похожим на Минцзюэ. Бровки были чуть сдвинуты, словно он обдумывал какую-то невероятно важную мысль, и Гуанъяо тихо засмеялся.       — Ты уже такой серьёзный, — прошептал он, касаясь пальцем крохотного носика. — Весь в отца.       Ребёнок в ответ сморщился и чихнул. Гуанъяо засмеялся снова — легко, счастливо.       — О чём думаешь? — раздался голос от двери, когда омега ненадолго замолчал.       Минцзюэ вошёл в покои — бесшумно, что было для него редкостью, — и приблизился к кровати. На нём было мягкое домашнее ханьфу, а волосы, которые он обычно туго заплетал перед выходом, оставались распущенными. Он выглядел отдохнувшим и почти умиротворённым. Таким Гуанъяо видел его только здесь, в этой комнате, и только рядом с ними.       — О том, как сильно изменилась моя жизнь, — честно ответил Гуанъяо. — Раньше я боялся, что никогда не смогу иметь семью, свой дом и любимого.       Минцзюэ слушал, не перебивая. Затем обошёл кровать и опустился рядом, притянув супруга к себе вместе с ребёнком. Гуанъяо оказался прижатым к его тёплому, надёжному боку, а малыш, зажатый между ними, недовольно закряхтел, но не проснулся.       — Имя, — произнёс Минцзюэ, и это прозвучало не как вопрос, а как решение, которое он наконец-то готов был озвучить. — Чэнь.       Гуанъяо моргнул и поднял на него глаза:       — Чэнь? «Восхищение»?       — Да. — альфа смотрел на сына, и в его взгляде читалось что-то очень серьёзное, почти торжественное. — Первое имя Не Чэнь. Вежливое — Не Хаожань. «Великий и могучий». Как горы Цинхэ.       Гуанъяо медленно, словно пробуя на вкус, повторил:       — Не Чэнь... А-Чэнь.       Малыш, услышав своё имя — или просто почувствовав, что говорят о нём, — слегка пошевелился и снова затих. Гуанъяо смотрел на крохотные, уже сейчас заметно хмурые бровки, и чувствовал, как к горлу подступает ком.       — Ты выбрал имя, которое подходит ему, — тихо произнёс он. — Величественное и сильное.       — Как ты, — добавил Минцзюэ.       Гуанъяо не ответил — просто повернул голову и посмотрел на мужа с тем выражением, которое не требовало слов. Через метку, всё ещё связывавшую их, Минцзюэ почувствовал его благодарность — глубокую, почти болезненную в своей полноте.       — Теперь у тебя есть всё, — произнёс альфа. — И я никому не позволю отнять это.       Он наклонился, и его губы коснулись губ Гуанъяо — страстно и с той грубой уверенностью, которая была свойственна ему во всём. Поцелуй был долгим и глубоким, полным всего, что он редко выражал словами, но что читалось в каждом жесте, в каждом взгляде, в каждом прикосновении. А когда он отстранился, его взгляд упал на сына.       Осторожно, почти затаив дыхание, Минцзюэ протянул руку и коснулся щеки малыша. Тот, не просыпаясь, повернул голову и причмокнул губами. Альфа замер. Его лицо, такое суровое, на мгновение стало совершенно беззащитным.       — А-Чэнь, — произнёс он глухо, словно тоже пробуя имя на вкус.       Гуанъяо улыбнулся — не маской, не заученным изгибом губ, а по-настоящему, открыто. Он не ответил — только положил свою ладонь поверх руки мужа, той самой, что касалась щеки их сына. И в этом жесте было всё: прощение, благодарность, обещание.       За окнами Нечистой Юдоли уже во всю лил дождь, а солнце, не скрытое за серыми облаками, весело золотило листву в садах. Впереди целая жизнь. Та, которую он заслужил вопреки всему и которую теперь делил с теми, кого любил больше всего на свете.