Случайность длинною в жизнь.

Наверное, всю жизнь Ильи Малинина можно назвать одной большой случайностью. Он не должен был попасть в ту больницу. Не должен был стать сыном двух популярных хоккеистов. Не должен был встать на коньки. Не должен был ехать на Олимпиаду. Но всё произошло иначе. Шейн и Розанов гордились сыном. Они прыгали от счастья, когда тот выигрывал первый и второй чемпионаты мира, когда прыгнул аксель в четыре с половиной оборота. Они были по-настоящему счастливы — как и в этот день. В Милане. — Всё нормально? — спросил Шейн, протянув сыну бутылку. — Да, просто немного волнительно. — Ой, да чему волноваться? Всё будет хорошо, — пожал плечами Розанов. Малинин улыбнулся и закатил глаза. Сзади кто-то пронёсся особенно быстро, и это заставило Илью повернуть голову. Пётр Гуменник — фигурист из России, который «вырвал» квоту на участие в Играх. Он зашёл на четверной лутц и сделал его просто невероятно безупречно. — Он хорошо катает, — заметил Шейн. — Русские всегда безупречны, — заметил Илья-старший, намекая на себя. — Эй! — Розанов нахмурился, получив от мужа локтем в живот. — Правда хорошо, — хмыкнул Илья-младший. — У него в заявке пять четверных. Это действительно сильно. Претендент на серебро как минимум. — Испугался? — Холландер потрепал сына по волосам. — Чего вдруг! — Малинин отстранился. — Идите, не мешайте. — Он оттолкнулся от борта и пошёл на круг. — «Не мешай», — передразнил Розанов. — Ты посмотри, какой характерный, а раньше не такой был. — Это он в тебя, — спокойно заметил Шейн, наблюдая за сыном. — Чего вдруг? — А что нет? Они посмотрели друг на друга, Розанов чуть повернул голову, щурясь и кривляясь. Шейн лишь улыбнулся. На другом конце льда Гуменник получал наставления от Дайнеко. Женщина что-то рассказывала вполголоса и, видимо, показывала движения. — Всё нормально будет, — приостановил её Пётр. — Они снизят за любой косяк, — уточнила женщина. — Пусть подавятся. — Он повернулся, оглядел каток и невольно посмотрел, как Малинин приземляет аксель. — Выглядит сильно. — Конечно сильно. Двукратный чемпион мира. — Это просто Россия не участвовала, — передразнил Петя и посмотрел за борт на двух мужчин. — Это, кажется… — Его отцы, — уточнила женщина. Гуменник повернулся с озадаченным лицом. — Ты разве не слышал? Малинин — их родной сын, а эти мужчины — два хоккеиста из Канады. — Интересная семейка. — Давай, — женщина слегка ударила Петра по плечу. — Меньше слов, больше дела. Сделай мне тройной лутц — тройной риттбергер, а потом уже обсуждай родословную Малинина. Гуменник цокнул, но пошёл на круг. Во время раскатки он невольно столкнулся взглядом с Малининым. Они оба замерли, посмотрели друг на друга, но потом быстро отвернулись. Два тройных вышли кривовато, но в целом терпимо. Из-за борта Дайнеко показала кулак, но Пётр крикнул: «Переделаю!» Илья ушёл со льда первым, решив, что на четверном ритбергере можно и завершить. Он натянул кофту с флагом страны, отпил воды. — Перекур? — оживился Розанов. — Перекус, — поправил Шейн. Малинин улыбнулся и не ответил. Он повернул голову к Петру: тот снова делал три-три. С идеальным, чистейшим выездом и невероятной высотой при его росте. Пётр завораживал своими прыжками и скольжением. — Перекус, — вернулся в реальность Илья-младший. — Хочу шоколад. Он взял спортивную сумку и двинулся вперёд. Отцы не последовали за сыном, дали ему время побыть одному в раздевалке и перекусить. Если Малинин сказал «шоколад», значит, нужна та самая — его любимая шоколадка. И лучше не дышать с ним рядом, пока он ест. Фигурист перерыл всю сумку в поисках сладости, но так и не нашёл, отчего начал заметно нервничать и бурчать. — Я же просил закинуть её утром в сумку, — шептал Малинин под нос. — Неужели так трудно было положить её из шкафа в сумку? Боже, папа… Дверь в раздевалку тихо хлопнула, и Малинин обернулся. — Куда вы дели мою шоколадку? Илья повернулся полностью, но вместо отца столкнулся взглядом с непонимающими карими глазами Петра. Тот стоял молча, глядя на Малинина. — Извини, — выдал Илья с акцентом на русском. — Я думал, это… — Я понял, — уточнил Пётр на английском. Он больше ничего не сказал, сел расшнуровывать коньки. Малинин отвернулся, закусив губу. Ещё раз перевернул сумку и пришёл к выводу, что шоколадка в номере, на столике, а Шейн, который утром клялся, что положил её в сумку, либо забыл, либо положил к себе. Парень вздохнул, поднимая глаза. Гуменник спокойно переодевался, складывал вещи в сумку и достал банан. Банан? Почему банан? Малинин не понимал, но смотрел внимательно, и Петя заметил это. Он вытащил ещё один и протянул Илье. — Не сравнится с шоколадкой, но залечит боль от её отсутствия. Малинин замялся. Вроде просто фрукт, но в этом действии было что-то своё. — А ты всем соперникам бананы раздаёшь? — усмехнулся американец, забирая фрукт. — Только тем, у кого закончились шоколадки. — Он забрал сумку. — Приятного аппетита. — Спасибо! — только и успел крикнуть Илья. В раздевалке остался лишь он и банан. Малинин осторожно очистил фрукт и откусил небольшой кусок. Он оказался довольно сладким. Меньше чем через минуту в раздевалку залетел Шейн, держа что-то в руках. — Я забыл положить её в сумку! — оправдывался отец. — Закинул себе в карман и не переложил. Розанов зашёл следом, наблюдая, как оправдывается муж и как сын жуёт банан. — Где ты его достал? — усмехнулся Илья-старший. — Угостили, — пожал плечами Малинин. Отцы переглянулись, а после долго и тяжело посмотрели на сына. — Он точно нормальный, — убедил Илья-младший. — Ничего не подсыпано. — А кто дал? — с улыбкой спросил Розанов, поднимая сумку сына. — А тебе всё расскажи. — Так, я зря нёс шоколадку? — вмешался Шейн. — Нет, конечно! — Малинин забрал сладость и доел банан, выкинув кожуру. — Я съем её по дороге в отель. Спасибо. Фигурист вернулся в номер с родителями, по дороге даже не открыв шоколад. Желудок был полон бананом — тем самым, что дал Пётр. Малинин принял душ и вышел на ужин. На столах была итальянская паста, салаты, закуски и куча народу — это не нравилось Илье. Он попытался найти в толпе отцов, но не заметил ни одного. Американец разблокировал телефон, сделал фото пасты и отправил в семейный чат: «Мне украсть лишнюю тарелку?» Через секунду позвонил Шейн. — Алло? — Я надеюсь, ты действительно взял тарелку пасты. Твой отец уже летит вниз, чтобы попробовать. — Холландер явно улыбался. — Конечно, я взял ему порцию, — фигурист усмехнулся и добавил: — А тебе прихватил салат с морепродуктами. — Так мне тоже начать бежать? — Никто не отберёт. Я вас жду. Первым показался Розанов. Он высмотрел сына среди фигуристов, сел за столик, поцеловал его при всех в макушку и буквально заорал на весь зал по-русски: — Я точно не ошибся двадцать лет назад! Илья засмеялся, ловя удивлённые взгляды других спортсменов, а Розанов принялся за пасту. — Где вы были? — Малинин отпил сока. — О, твой отец где-то потерял зарядку, искал по всем чемоданам и… Илья-старший не договорил, получив по голове от мужа. — Я не терял. — он сел рядом. — Спасибо, что взял порцию. — А мне за что? — возмутился Шейн, подходя. — За компанию. — пожал плечами младший. Они ужинали, обсуждая Милан и предстоящие соревнования. Уже тихо, не на русском. — Не хочешь прогуляться? — спросил Холландер, отодвигая тарелку. — Хочу выпить итальянский кофе. Может, чуть позже. — Мы после ужина собирались пойти гулять, — вставил Розанов. — Не хочешь с нами? Малинин покрутил рукой, обозначая «пятьдесят на пятьдесят». — Ой, вы посмотрите, стесняешься нас? — сощурился Илья-старший. — Боюсь, что тогда фотографироваться подойдут с вами, а не со мной. Шейн подавил смех, а Розанов показал язык. — Ну и ладно, если пойдёшь один — не теряйся. Тарелки опустели, и хоккеисты направились к выходу. — Я ещё посижу, если что — позвоню вам, и мы пересечёмся, — сказал Илья, улыбнувшись, и встал следом, но пока не пошёл за отцами. Шейн мягко кивнул, не настаивая. Он видел в глазах сына лёгкое напряжение — может, усталость, может, желание побыть одному. Розанов нахмурился: для него «побудь один» всегда звучало тревожно. Особенно перед соревнованиями. Но он ничего не сказал вслух. Просто поцеловал Илью в щёку, шумно выдохнул и повернулся к выходу. Шейн уже ждал у дверей с курткой на руке — для мужа. Они оба обернулись ещё раз перед выходом, посмотрели друг на друга, потом снова на сына. И только тогда Шейн открыл дверь, и они вышли наружу вместе — под мягкий свет фонарей Милана.