Случайность длинною в жизнь.

Илья решил выйти только через полчаса — не хотел беспокоить отцов. Им нужен был перерыв от постоянного присутствия — они и так всегда на сборах, всегда поддерживают, откладывают съёмки реклам и контрактов, всё ради сына. Он вышел в кепке, куртке, взял горячий кофе и сел на самую обычную лавочку. Обхватил двумя руками бумажный стаканчик. Пар шёл кверху, тепло расплывалось по лицу под кепкой. Он просто смотрел на прохожих, на велосипедистов, на пару стариков за соседним столиком. Никаких отцов рядом — никакого давления взглядов: «Ты как?», «Ешь», «Не переохладись». Никаких разговоров о прыжках и оценках. Тишина была странной… но приятной. Кофе оказался крепким и горьковатым — совсем не такой слащавый латте из отеля, который Шейн запрещал ему пить без молока после семи вечера. В это же время Гуменник выходил из отеля после разговора с Дайнеко. Ему хотелось немного пройтись перед сном. В руках он держал бумажный пакет с купленным бальзамом для губ — Дайнеко вечно говорила: «Холодный воздух — и трескается кожа». Пётр шёл по тихой улочке, ведущей к отелю. Он не заметил Илью сразу. Тот сидел на лавочке, погружённый в свои мысли, кофе почти допитый, кепка съехала набок от ветра. Когда Гуменник прошёл мимо, их взгляды встретились случайно. Они оба замерли на секунду. Петя остановился — не потому что хотел что-то сказать, просто увидел знакомое лицо и рефлекторно замедлился. Илья смотрел на фигуриста, удивлённый не меньше. Случайность? Снова? Он не знал, что сказать, поэтому неловко улыбнулся: — Тоже проветриваешь голову? Фигурист замер, глядя на Малинина. Его пальцы слегка сжали пакет с бальзамом. Улыбка Ильи была такой… лёгкой, неуверенной — совсем не похожей на ту надменную уверенность фигуриста со льда. — Просто прогуливаюсь. — Он взглянул на кофе и добавил тише: — Ты, смотрю, тоже? — А ты хочешь присоединиться? — Илья указал на скамью рядом с собой. Петя на мгновение замялся. Он не ожидал такого приглашения. Никакого давления, никакого формального разговора о соревнованиях — просто «садись?». Его глаза скользнули по лавочке, потом снова к Илье. Тот сидел спокойно, без привычной показной уверенности. Без папы-хоккеиста рядом. Без тренера. Просто парень с кепкой и пустым стаканчиком. Он аккуратно сел на край, положив пакет с бальзамом себе на колени — как будто боялся сделать что-то лишнее. Илья вдруг резко опомнился, полез в карман куртки и вынул шоколадку. Тот самый кусочек, что не съел. Он протянул маленькую плитку Петру. — Возьми. Это за банан. Стратег посмотрел на шоколадку. Его глаза слегка округлились от неожиданности. Он вспомнил банан, тот жест в раздевалке — и вот теперь ответный подарок. Медленно протянул руку, взял шоколадку и повертел в пальцах. — Спасибо… — произнёс он тихо на русском, потом спохватился и перешёл на английский: — Thank you… Он развернул фольгу аккуратно, как будто это был драгоценный артефакт. — Не нужно, — уточнил Илья. — Мой отец русский, поэтому я знаю этот язык, хоть и не так хорошо. Необязательно переводить фразы. Малинин улыбнулся. — Как тебе в Милане? — спросил он. — Не переживаешь за завтрашнюю короткую программу? Я слышал, тебе сменили музыку. Так ты ещё и первый… — он старался разбавить атмосферу. Петя вдруг расслабился — теперь можно было говорить без напряжения перевода. Он улыбнулся в ответ, и впервые за весь вечер его лицо стало искренне спокойным. — Да, — подтвердил он на русском. Голос стал мягче, живее. — Мы были готовы ко всему. Я особо не переживаю. Он отломил кусочек шоколада и протянул Малинину. А после и сам попробовал. — А ты? Хотя это, наверное, лишнее для тебя, особенно с такой поддержкой от семьи. Гуменник слегка усмехнулся: он видел Шейна и Розанова за ужином и особенно хорошо слышал русскую речь. — О боже, это так заметно? — Илья рассмеялся. — Если честно, я уже привык к этой маленькой опеке. Они просто переживают, вот и всё. Фигурист запнулся, посмотрел на Петра. — Прости, в России не поддерживают такого рода отношения, может, мне не стоит говорить с тобой об этом? Петя сразу заметил, как Илья засомневался, и понял: он боится сказать что-то не то. Его лицо на секунду стало серьёзным, но без осуждения. — Нет, — тихо ответил он. — Не вся Россия гомофобна. — он посмотрел прямо в глаза Илье. — Мне нормально слышать про твою семью. — Извини, — сказал Илья машинально. — Тяжело вести диалог, когда не знаешь, что будет правильнее. — Не извиняйся, — сказал он спокойно. — Это нормально — не знать, что сказать. Особенно если ты привык к тому, что все понимают друг друга без слов. Он отломил ещё кусочек шоколадки, потом аккуратно сложил фольгу в карман куртки. Повернулся к Илье полностью и спросил: — А тебе… не тяжело с ними? Гуменник спрашивал искренне — не как психолог или тренер, а как человек, который сам знает: любовь может быть одновременно и теплом, и давлением. — Мне уже начинает казаться, что это допрос, — Илья усмехнулся. — Мне легко с ними. Они понимают меня с полуслова и всё делают для моего счастья и карьеры. Мне не хватит денег, чтобы расплатиться за это, никогда не хватит. Но есть и минусы: они самые обсуждаемые хоккеисты, и всё равно на каждой пресс-конференции я получаю вопросы именно о них. Петя засмеялся — тихо, но искренне. Он откинулся на спинку скамейки, глядя в небо. Милан уже совсем стемнел: над головами горели только фонари. Гуменник понимал ситуацию: двое известных хоккеистов и их сын-фигурист… Пресса любит такие истории: «Как живут? Кто кому помогает? Кто ревнует?» Но потом его лицо стало чуть серьёзнее. — А тебе самому… это не надоедает? Что всё время спрашивают про них, а не про тебя? Он посмотрел на Илью сбоку — без осуждения, просто хотел услышать честный ответ. — Если бы не они, меня бы не было, — серьёзно, со сталью в голосе произнёс Малинин. — Ну а ты? Твоя семья тоже интересна. Отец — священник, мама, двое братьев, сестра. Ты не подумай, я не слежу, просто слышал. Петя слегка удивился тому, как твёрдо Илья ответил. В голосе — не благодарность, а обязанность. Как будто он чувствовал: если бы не родители, его бы просто не было. Это было глубоко и немного тяжело. Он на секунду опустил глаза, потом снова посмотрел на Малинина. — А я смотрю, ты подготовился. Гуменник говорил спокойно — без пафоса или показухи. Для него это была обычная жизнь. Но теперь он заметил что-то странное: они оба привыкли к тому, что их семьи необычные по меркам окружающих. Его семья привлекала внимание своей религиозностью и тишиной… семья Ильи — шумом спорта и всеобщей известностью отцов. Они разговаривали около часа, обо всём, что приходило в голову, словно знали друг друга всю жизнь. Когда стало холоднее, Илья встал с лавочки, выкинул стаканчик в урну. — Ну что ж… удачи тебе завтра в короткой программе, — сказал он. — Я пойду. Отцы, думаю, уже заждались. Он слегка запнулся, поправил кепку. Петя тоже встал, слегка заторможенно — как будто не хотел, чтобы разговор заканчивался. — Спасибо, тебе тоже удачи, — сказал он. Голос был мягким, почти тёплым. Они переглянулись. Ни один не протянул руку для рукопожатия, но оба явно хотели сказать что-то ещё. Илья сделал шаг назад. А Петя просто стоял и смотрел ему вслед — пока фигурист уходил по тихой улице Милана под светом фонарей. Он посмотрел вслед и поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Илья вернулся в отель ближе к десяти. Поднялся на этаж и упал на кровать в своём номере. Отцы по-прежнему не звонили — это было странно. Обычно Шейн уже бил тревогу. Он смотрел в потолок и думал о русском фигуристе. О шоколадке. О том, как они сидели на лавочке и говорили о семьях — так просто, будто знали друг друга тысячу лет. Илья закрыл глаза. Завтра короткая программа. Завтра он выйдет на лёд. Но почему-то сейчас он думал не о прыжках.